Предначертано

«Вы меня не любите, Алексей Максимович?» - спрашивает меня. «Нет, не люблю, Лев Николаевич»… ©Максим Горький

Горький вернулся, когда стрелки часов подходили к восьми вечера, и сразу же направился в кабинет. Там его уже ждал Толстой, рассматривающий его коллекцию нэцкэ [1] и сам похожий на маленького всевидящего и всезнающего божка. Горький поздоровался, вошёл в комнату и запер за собой дверь. — Я только что из Кремля, — сразу перешёл к делу хозяин особняка, включая экран интерактивного стола. — Рассказал Ленину о «твоих», то есть наших планах. Он сделал вид, что удивился. Я почти уверен, что он уже давно осведомлён обо всём, что мы делаем, хотя и не могу сказать точно, как давно. — Алексей Максимович выглядел встревоженным и будто сбитым с толку. Он установил соединение между своим смартфоном и столом-компьютером и вывел во всю ширину стола чьё-то досье с фотографией. — Я узнал ещё кое-что. ОПВС спутали все наши карты. У них новый участник, на которого твой план не рассчитан. — Антон Павлович Чехов. Ещё совсем мальчишка, — пробежав глазами написанное, тихо и задумчиво произнёс Толстой, но сразу же одёрнул себя. Чем больше он знал о человеке, тем точнее мог предсказывать развитие событий, в которых тот принимает участие. Л.Н. Толстой. Дар: Война и мир [2]. — Вот именно, — подтвердил Алексей Максимович. — Он заурядный мальчишка, поэтому о нём практически ничего не известно. Но самое странное — это его дар «Человек в футляре». Его нет в открытом реестре даров. А значит одно из двух: либо такого дара не существует, либо он имеет стратегическую значимость.— Горький облокотился на край стола и после паузы произнёс чуть более весёлым тоном.— Но есть и хорошие новости. Если верить полученным мною данным, то Антон Павлович своим даром пользоваться не умеет. — И что же, скажи на милость, в этом хорошего? — без единой угрожающей нотки в голосе дробным говорком поинтересовался старик. — Если он не умеет пользоваться своим даром — это вовсе не значит, что он его не применит. Просто нельзя быть уверенным: как и когда. Следовательно, наш план нестабилен… — На попятную идти уже поздно, — отрезал Горький, едва заметив, к чему ведёт его товарищ. — Либо мы идём до конца, либо риск, на который мы решились, совершенно напрасен. — С огнём играем же, — погрозил пальцем в воздухе Толстой. — Ладно, мы с тобой — старики: наши жизни стоят не так много, и мы знали, на что идём. У меня сердце за Серёжу болит. — Как хотите, но я в ближайшее время умирать не планирую, у меня генеральный совет директоров через месяц. И прошу Вас, — сдерживая раздражение, процедил Горький, — не надо делать вид, что Вы, Лев Николаевич, заботитесь о Есенине, — Толстой вздохнул и закатил глаза, призывая потолок в свидетели. Горький его пантомиму проигнорировал. — Если бы Вас хоть на йоту заботила его дальнейшая судьба, Вы бы не вовлекали его в свои интриги, как паук в сеть. А отправили бы лечиться в хорошую больницу для душевнобольных. — Зачем тебе все эти злые метафоры? — брезгливо отозвался Толстой. — Зачем Серёже сейчас в больницу? Чего он там не видел? Выпишут таблеточки, да отправят домой. И какая от этого польза? Это не поможет. Он сам должен. Если он сам не хочет — то и больницы ему всякие бесполезны. Никакими нитками не зачинишь разбитого сердца, никакими таблетками не поможешь отчаявшейся душе. А так хоть развеется. И потом, ты сам недалеко от меня ушёл, ведь изначально инициатором всей этой заварушки был ты, ты предложил мне поучаствовать, да и Володя здесь по твоей воле. — Нет, не по моей, а по своей, — отрезал собеседник. — Мы заключили обоюдно выгодную сделку, в то время как Вы просто воспользовались своим влиянием на Есенина. — Разве так? — вскинул брови Толстой. — Я никогда не размышлял об этом, — он склонил седую голову, переводя глубоко задумчивый взгляд в пол. — Я вовлёк Серёжу, потому что не хотел оставлять его одного. Он даже не в курсе нашего плана. А ещё потому, что думал познакомить его с Сашей: и Серёже радостно, ведь Саша для него вроде кумира, и Саше не придётся скучать здесь целыми днями. Неужели я поступил неправильно? — Лев Николаевич, Вам не кажется, что мы ударились в демагогию, не завершив разговора по делу? — нахмурился Максим Горький. — Ох, правда, правда, — спохватился старик.— М-м-м, так о чём это мы? Ах, да, план. Вот что я хотел сказать. Саша уже волнуется, и как бы чего из этого не вышло. Нам стоит поторопиться и пригласить сюда его друзей из ОПВС. — Я подозревал, что больше двух-трёх дней держать всех их в напряжении не получится, — легко признал Алексей Максимович. — Неровен час, как они сами нас найдут, тогда мы утратим инициативу. С другой стороны, Вы так и предсказывали, что на всё про всё у нас не больше трёх дней. И на том спасибо. Ленин всё устроил: как только мы дадим МВД отмашку, они сразу пришлют данные непосредственно Пушкинской группе ОПВС, и те сразу же должны будут отправиться в Москву. Вы уверены в том, как поступит Лермонтов? — Я не уверен, я знаю. Я вижу ситуацию, так сказать, в перспективе, как будто я смотрю «сверху», как на карту местности, на которой отмечены все тропинки. Он переберёт полсотни планов, но я пресеку каждый, кроме нужного нам. Ведь именно за этим нам и нужен Володя. — Подобная метафизика не для моего ума, — признал Горький. — Просто убедитесь, что всё пройдёт гладко. На всякий случай у меня и Есенина будут микрорации. Если что-нибудь пойдёт не так, и планы изменятся, дайте нам знать. Хотим мы того или нет, на время, пока ОПВС будет проводить свою операцию, мы все — Ваши фигуры на шахматной доске. [1] Нэ́цкэ — японская миниатюрная скульптура, резной брелок из слоновой кости или дерева. [2] Роман-эпопея Льва Николаевича Толстого, описывающий русское общество в эпоху Наполеоновских войн.