Предначертано

Один, как прежде... и убит! ©М.Ю. Лермонтов

Перелёт из Петербурга в Москву занял около часа. За это время был выработан приблизительный план операции по спасению Пушкина. К моменту, когда группа прибыла в Домодедово, волнение Чехова сошло на нет. По факту, энергией был переполнен только Лермонтов, и Антон почти чувствовал, как бурлит его кровь. В конце концов, стажёр пришёл к выводу, что Михаил Юревич, как это ни парадоксально, чувствует себя уверенно только в ситуации повышенной опасности. Погружённый в свои мысли Чехов не заметил, как вместе с Мариной и Фёдором Михайловичем оставил Гоголя с Лермонтовым далеко позади. Коридор, ведущий из самолёта в главный зал аэропорта, пустовал: в нём не было никого, кроме двух оперативников ОПВС. Лермонтов смотрел сквозь прозрачные стены коридора на раскинувшийся вдалеке за посадочной полосой лес. Некоторое время он любовался на эбонитовое небо, усеянное звёздами, и холодный блеск красавицы-луны отражался в его непроницаемо чёрных глазах. Насмотревшись, он оттолкнулся от перил аккурат в тот момент, когда Гоголь хотел вернуть его в реальность, положив руку ему на плечо. Они едва не столкнулись, но Лермонтов грациозно скользнул вдоль металлического поручня, предотвратив таким образом маленькую аварию. Михаил Юрьевич обернулся к товарищу и уже собирался сказать какую-нибудь забавную колкость. Внезапно в глазах потемнело. Лермонтов обнаружил себя посреди кошмара наяву. Он был совсем один в туманном полумраке, единственный живой человек во всём пустом мире, а под ногами хлюпала вода. Вода всё прибывала. Он стоял, окружённый могильными плитами; одного взгляда, одного чувства было достаточно, чтобы понять: под этими плитами лежат все те, кого Лермонтов любит, кого считает близкими. Воздух наполняли их последние слова: слова ненависти к Лермонтову, укора ему, даже радости, что хотя бы на том свете они смогут от него избавится. Пахло порохом, кровью, трупами и могильной землёй. Голоса становились тем сильнее, чем выше поднималась вода; она уже достигла уровня груди, если она поднимется выше головы, это конец, ведь Лермонтов не умел плавать, а берегов не было видно нигде на много километров вокруг. Бам! И этот ужас прекратился. Это был выстрел, но где его источник? Лермонтов находился в очень странной комнате: свечение исходило от стен, ощущение складывалось такое, будто он попал в планетарий. Но важно было совсем не это. Перед Лермонтовым, отгороженные каким-то стеклом, стояли четверо, точнее, стояли трое, а один упал. В руке упавшего был пистолет, а из головы шла кровь. Из виска. Он застрелился. Видение рассеялось, Лермонтов вернулся в реальность. Только что сработал его дар: «Фаталист», но сработал неправильно. Обычно Михаил Юрьевич мог предвидеть инциденты всего за несколько секунд до их свершения, а сейчас его перенесло вперёд не меньше, чем на два часа. Как это возможно? Чёрт, да разве в этом проблема?! Он смотрел на Николая Васильевича, значит, застрелившимся был именно он. Гоголь застрелится из своего пистолета — вот что имеет значение. — Всё нормально? — взволнованным тоном обратился Гоголь. — Отдай свой пистолет, — стараясь говорить ровно, произнёс Лермонтов. На время проведения операций сотрудники ОПВС могли пользоваться табельным оружием. Пистолеты были у Лермонтова, Марины, Гоголя и Пушкина, хотя регулярно пользовался им только первый. На удивлённое: «Что? Зачем?», Лермонтов угрожающе твёрдо повторил приказ, делая акцент на каждом слове. Спорить Николай Васильевич не стал: для самообороны ему оружие точно не требовалось, так что он вынул пистолет из висящей на поясе кобуры и протянул коллеге. Тот, сдерживая порывистость движения, забрал протянутое оружие. Всё. Самоубийство, каковы бы ни были его причины, теперь предотвращено. — Так что случилось? Ты побледнел, как себя чувствуешь? Нашёл, о ком беспокоиться! — Не важно, забей. Может быть, потом… — Лермонтов поднял взгляд на товарища. Перед глазами вновь помутнело. Опять это ощущение погружения в преисподнюю. И опять оно прерывается выстрелом. Всё то же самое. Но… как?! Лермонтов смотрит на оружие. Теперь оно другое. Судя по позе, в которой стоит один из троих, пистолет Гоголь забрал пистолет у него. Да как так-то?! Возвращение в реальное время. Лермонтов кожей ощущал, как ситуация выходит из-под контроля, будто из рук выскальзывает верёвка, удерживающая лодку спокойствия от выхода в бурное море. «Ладно, раз такая ситуация», — соображал обладатель «Фаталиста», - «Лучше вообще запретить Гоголю участвовать в операции. И чёрт с ним с начальником, потом ему всё объясню». Оперативник только собирался открыть рот, чтобы объявить о своём решении, как взгляд опять затуманился. На этот раз Гоголь оказался в тёмном помещении наедине с каким-то рослым лысым мужиком (ещё одним из трёх, которых Лермонтов видел ранее). Лицо этого второго было перекошено ужасом. Гоголь поднял выпавший из руки гостя пистолет и резко, предупреждая собственные колебания, выстрелил себе в голову. Возвращение в реальность. Кровь застыла в жилах. Да как?.. Почему не получается предотвратить его самоубийство? И что это за ощущение бесконечного кошмара в самом начале? Что происходит?! — Вы долго ещё? — из дальнего конца коридора послышался голос Марины. Лермонтов был уверен, что если она сейчас подойдёт и будет своим писклявым голосом задавать тупые вопросы, то он уроет её прямо на этом самом месте. — Мы идём! — ответил ей Гоголь, а затем обратился к Михаилу Юрьевичу. — Если не хочешь или не можешь сказать, что случилось, я не настаиваю. Всё хорошо. Но надо идти, остальные ждут нас. — Замолчи, — с трудом глотая нецензурную брань, и прикладывая нечеловеческие усилия, чтобы продолжать держать себя в руках, прошипел оперативник. — Я сам знаю, что ждут. И с ними точно ничего не случится, если они потратят ещё пару минут своего драгоценного времени на ожидание двух скромных персон: твоей и моей. Понятно? Так что заткнитесь и дайте мне подумать, многоуважаемый Николай Васильевич! Лермонтов спиной прислонился к железным поручням и уставился наверх. Он нервно провёл по лицу ладонями, и запустил пальцы себе в волосы. Ему очень хотелось сказать Гоголю: «Какого чёрта ты вдруг решил убиться?!», сказать, что только что много раз видел его самоубийство. Но Фаталист лишь показывал, что Гоголь в этом случае при первой же возможности повесится или прыгнет с крыши. «А может…» — Лермонтов бормотал и бросал взгляд чёрных глаз на Гоголя, а затем вновь устремлял его в потолок: «Тоже нет?!» Так повторилось несколько раз. Марина хотела вмешаться, но Гоголь предупреждающим жестом остановил её. Как бы Лермонтов не пытался обойти ужасное развитие событий, ему не удавалось. Раз за разом всё кончалось пулей в виске. Бесполезно. Выхода нет.