Предначертано

Но бывает, жизнь встаёт в другом разрезе, и большое понимаешь через ерунду. © В.В. Маяковский

Лермонтов возобновил попытки выбраться из проклятой ловушки, но, не желая слушать причитания Гоголя, берёг руки. Чехов сидел на полу, играя на смартфоне в какую-то игру, чтобы хоть немного успокоиться. Николай Васильевич глубоко задумчивый сидел рядом с ним. — Михаил Юрьевич, перестаньте, — сдавленно попросил Антон. Смартфон выпал из его рук на колени. — Обязательно, если ты найдёшь другой способ выбраться, — язвительно предложил Лермонтов, продолжая пинать каменную преграду. — А знаешь, что было бы замечательно? Будь у нас здесь кто-нибудь, ну не знаю, с даром усилительного типа например. Ах, вот было бы чудесно! Он бы мог взять, и одним ударом проломить эту стенку. Как жаль, что у нас никого с таким даром нет, да, Чех? — Я не могу. А вдруг не получится? Что, если из-за меня купол обвалится, и мы будем похоронены под обломками? — Тогда сиди тихо в своём телефоне и не вякай. Либо делай что-нибудь, либо не мешай! Лермонтов продолжал отчаянные и абсолютно бессмысленные попытки. Раз за разом. Не сдавался. Зачем он это делает? Ведь понятно же, что всё безнадёжно. Если пистолетная пуля не смогла пробить стену, то человеку это тем более не под силу. Так почему он продолжает стараться? Антон, не поворачивая головы, бросил взгляд на сидящего рядом Гоголя. Он выглядел спокойным, но по едва различимым в потёмках чертам становилось понятно, что он в любой момент готов действовать. Когда бы враг не появился (если он появится вообще), Гоголь сразу же атакует его с помощью «Мёртвых душ». Страшно ли этим двоим? Да, конечно. И оба они понимают, что ситуация безнадёжная, да? Но почему тогда продолжают пытаться? — Если долго мучиться, что-нибудь получится, — бормотал себе под нос Лермонтов, снова бросаясь на стену. — Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и потом пожалеть об этом. Но просто попытаться ведь можно? Антон медленно поднялся. Нужно просто сделать. Результат наступает только после действия и никогда наоборот. Я просто попробую. Я тоже хочу помочь. В конце концов, умереть с мыслью, что я не сделал всё, что мог, гораздо страшнее, чем угаснуть, борясь до последнего. Я всё ещё дышу. Я могу, а значит — я должен. Антон зажмурился и с размаха шлёпнул ладонью по гладкой стене. На какое-то мгновение Вселенная замерла. Потом стена дрогнула. Пошли трещины, и купол рухнул, снова превратившись в комья чуть влажной почвы. Гоголь прикрыл голову руками, защищая глаза от пыли. Лермонтов, не ожидавший такого эффекта, не успел остановить удар в теперь уже отсутствующую стену, и чуть не потерял равновесие. Антон неуверенно открыл глаза. И он, и опэвээсники были вполне себе живы. Земля влажными комьями лежала повсюду на полу. «Получилось», — удивлённо прошептал он, глядя на свою руку. Он разрушил непреодолимую преграду, при этом не позволив обломкам купола навредить союзникам. — Ни фига себе, — только и смог произнести ошарашенный таким результатом Михаил Юрьевич. — Да уж, — тихо отозвался Гоголь. Он набрал горсть земли и задумчиво посмотрел на неё. — Странно. «По словам Антона, тип его дара — усиление», — думал Николай Васильевич: «Стена была сделана из земли под давлением. От физического удара она не должна была так просто рассыпаться, перейти в изначальное состояние. Могла образоваться пробоина, пойти трещины, стена могла развалиться на камни, но чтобы вот так в мгновение отменить действие дара, который создал эту ловушку — быть не может. Тогда, возможно, его дар позволяет ему отрицать любые другие дары? Но ведь мой сработал на нём тогда, хотя…» — Давно земли не видел? Чего уставился на неё, как баран на новые ворота? — Грубость оперативника выдернула Гоголя из прострации. Он поднял взгляд на товарища: Лермонтов держал в руке пистолет и обеспокоенно смотрел на Николая Васильевича. — Извини. Всё нормально, я просто задумался, идём, — Гоголь поднялся, отряхнул руки и направился вслед за Михаилом Юрьевичем, устремившимся к лестнице. Поднимаясь по лестнице, краем глаза Антон заметил какое-то движение в холле. «В психике сбой — галлюцинации в бой!» — пронеслось в его голове. — А откуда Михаил Юрьевич знает, куда идти? — осторожно спросил Чехов. — Должно быть, это из-за «Фаталиста», хотя не могу сказать наверняка. Просто доверься ему. — Разве «Фаталист» так работает? — недоверчиво прошептал стажёр. — Обычно, нет. Но иногда бывает, когда несколько даров одновременно действуют друг на друга, то их действие меняется. Они могут усиливать, ослаблять, отрицать друг друга… В отчёте, присланном нам МВД, помимо всего прочего, упоминалось, что мы можем встретить Льва Николаевича Толстого. Могу лишь предположить, что если наш противник действительно Лев Николаевич, что удивительно, то действие «Фаталиста» было усилено его даром «Война и мир». Галлюцинации Антона всё не прекращались. Ему казалось, что земля на первом этаже снова зашуршала, мелькала чья-то тень. — Откуда Вы всё это знаете? — Чехов старательно игнорировал приведение. — Тебе действительно стоит задавать поменьше вопросов во время боевой операции и больше думать о том, что ты станешь делать, если начнётся драка. — И всё же, откуда? — не отставал стажёр. Николай Васильевич вздохнул и ответил: «Лев Николаевич раньше работал в ОПВС. Вернее, в её предшественнице, когда она ещё была не подразделением внутренних войск, а общественной организацией «Современники». Он близкий друг и товарищ Александра Сергеевича. Вот с тех пор я и знаю его». Антон хотел задать ещё какой-то вопрос, но едва заметные движения с первого этажа не давали ему покоя. Наконец, он сдался. «На первом этаже кто-то есть!» — заявил он. Лестница переходила в балюстраду, открывающую вид на первый этаж. Чехов посмотрел с неё вниз, однако из-за габаритов лестницы ничегошеньки не было видно, кроме светильника в виде черепахи, который снизу, с первого этажа выглядел, как медуза. — Ну и чёрт с ним, — отмахнулся Лермонтов. — Нет, не чёрт! — упирался стажёр. — Что если он нападёт со спины? — Если тебе так сильно хочется подраться — иди и сделай это, только не ной, — огрызнулся оперативник. — Всё равно только мешаться будешь. — Я тоже пойду, — сказал Гоголь.— Стажёра нельзя оставлять одного. — Ну уж нет, ты никуда не пойдёшь, — уверенно отказал Михаил Юрьевич.— Ты должен быть здесь. — Зачем? — поинтересовался иллюзионист. — Затем, что надо! — проинформировал Лермонтов.— Ладно, вот что. Чех, шуруй вниз, посмотри, что хочешь, только не лезь на рожон. Спрячься где-нибудь и следи, чтобы этот тип внизу никуда не уходил. Если он направится к нам — бегом сюда, дай нам знать. Всё понял? Антон кивнул. После этого он развернулся и максимально тихо, пригнувшись, стал спускаться вниз по лестнице. Лермонтов же подошёл к какой-то двери и замер, не решаясь открыть её. Он знал: пути назад не будет. Хотя, что уж там, его никогда и не было. *** За последние дни мысли Александра Сергеевича представляли собой хаотично сменяющие друг друга идеи и темы, которые никак не могли выстроиться в логическую цепочку. Только теперь, будучи запертым в небольшой тускло освещённой комнате, Пушкин вспомнил, где видел Маяковского прежде. И был удивлён, что вообще умудрился его забыть. Есенин говорил, что Маяковский был телевизионным пропагандистом. Это не совсем верно. Интернет-сообщество до революции относило Маяковского к пропагандистам, но делало это просто потому, что никто не знал, как ещё его классифицировать. До революции Владимир был рэпером. Его звали на телевидение в качестве «голоса молодёжи». Процесс записи телепрограмм и интервью обычно занимал много времени, но в эфир пускали только какие-то куски, соответствующие идеологическому посылу программы: все самые одиозные, самые эпатажные высказывания Маяковского. Таким образом, пропаганда доносила до аудитории мысль о том, что молодёжь нужно взять под жёсткий контроль: эти ребята дикие и ничего в жизни не смыслят, а хотят только разрушать и чтобы всё им было позволено. Но как-то раз на Ютубе появилась запись интервью с Маяковским, проведённого известнейшим молодым журналистом. Без причуд не обошлось, но все эти громкие высказывания Владимира вдруг сложились во вполне себе чёткую, стройную схему. Как и большинству тогдашней молодёжи, ему был присущ революционно-упаднический настрой. Он надеялся, что революция будет, но при этом скептически оценивал возможность реального изменения духовной жизни общества. Когда другие утверждали, что Россия просыпается, он считал, что общество лишь ворочается во сне. Маяковский легко ориентировался в культурно-историческом пространстве, любой свой довод он мог подтвердить фактами. Он предстал рассудительным, серьёзным молодым человеком со своей позицией, которую всеми силами старался донести до общества. Довольно скоро Маяковский исчез с телеэкранов. Никто не знает: сам он ушёл или его выгнали, известно лишь, что сопровождалось действо большим скандалом. Он перекочевал на Ютуб, где с командой единомышленников создал так называемый Виртуальный журнал жёсткой критики «Le Fu» [1]. Они выступали за допуск молодых, талантливых ребят в мир большого искусства и на эстраду, боролись за свободу мысли и слова, за независимость СМИ. Личная жизнь Маяковского также была достоянием общественности: все всегда знали, где он и с кем он, что делает и как делает. Когда революция закончилась, принесённая ею эйфория постепенно утихла и жизнь вошла в спокойное русло, темы, которые поднимал Маяковский, утратили актуальность, он стал не нужен. Маяковский покинул «Le Fu» (ныне Виртуальный журнал вели совсем молодые ребята, из первого состава там не осталось никого). Тогда Владимир переключился на работу, которая соответствовала его образованию: графический дизайн. Плюс он всё ещё занимался кое-какой виртуальной журналистикой в качестве подработки. Пушкин до сих пор не узнавал его, потому что Маяковский теперь выглядел и вёл себя гораздо спокойнее, чем в минувшие годы. А ещё Владимир никогда раньше не брился налысо. О даре Маяковского Пушкин знал немного. Только то, что он позволяет касанием заставить другого одарённого использовать его дар. В.В. Маяковский. Дар: А вы могли бы? [2] — Сергун сказал, что они выбрались. Так я и думал, — Лев Николаевич, прикрывавший ладонью ухо, вздохнул. — С кем ты разговариваешь? — Внимание Александра Сергеевича резко переключилось на реальность. Он уже понял, что происходит. [1] В 1923—1925 годах под редакцией Маяковского выходил литературно-художественный журнал «ЛЕФ» - Журнал левого фронта искусств. [2] «А вы могли бы?» - стихотворение В.В. Маяковского 1913 года. Относится к раннему творчеству поэта, представляет собой монолог-обращение лирического героя к окружающим.