Предначертано

Наши добрые качества больше вредят нам в жизни, чем дурные. © Л.Н. Толстой

— У нас есть ещё минут пять. Засеки время и через три минуты можешь уходить. Я потяну время, чтобы всё удачно сложилось. Хорошо, — Толстой выключил свой передатчик, отнял руку от уха и с мягкой улыбкой обратился к Пушкину, смотрящему на него широко раскрытыми глазами. — Это ведь Горький? — Александр Сергеевич придавал голосу слишком искусственную бодрость. — И сигнал не глушится. Почему ты… что происходит? — Не волнуйся так, — успокаивающе проговорил Толстой, приобнимая бывшего коллегу за плечи. Тот вырвался и вновь поднял на Льва Николаевича вопросительный взгляд, в котором отразился богатейший спектр эмоций. Наиболее ярким и выразительным, пожалуй, было замешательство. — Не нужно Алексею Максимовичу подниматься сюда. Твои друзья пришли, они с Серёжей их встретили и направили к нам, вы скоро увидитесь. Ну, что это за скорбный вид? Если продолжишь строить такую кислую мину, твои друзья расстроятся. Или тебя так беспокоит, почему мы с Алексеем Максимовичем можем общаться? Я не механик и могу сказать только то, что эти приёмники работают по принципу детских раций, потому сигнал и не подавляется. Из-за двери раздался топот, и все трое обернулись на шум. — А вот и они. Скажи «привет» товарищам, Саша. Пинком открыв дверь, с пистолетом в руках ворвался Лермонтов. И, увидев Пушкина, замер. Вслед за ним, пытаясь восстановить дыхание после спортивной прогулки по лестнице, вошёл Гоголь. — Ох, ребят, печёнкой чую, вся эта беготня, бронированное стекло и пистолеты не к добру, — вместо приветствия произнёс Пушкин. — Ты можешь с вертухи вырубить ублюдка рядом с собой? — не стесняясь в выражениях прорычал Лермонтов. — Которого? — Рослого урода! Дедан-то нам на что?! — Ну-ну, я знаю, что тебе тяжело, но не нужно вымещать злость на ни в чём не повинном Володе. Он действительно не виноват, — примирительно вскинув руки и подойдя ближе к стеклу, произнёс Толстой. — Да неужели? А ты, дед, за одно с ним? Тогда уж не серчай, если и тебе лишнего прилетит. — Господа, а может мне кто-нибудь объяснить, что здесь, собственно, происходит? Михаил Юрьевич, — поскольку не все в этой комнате знали друг друга, Пушкин использовал официальное обращение, по имени-отчеству. — С чего ты взял, что Владимир Владимирович — «ублюдок», которого надо «с виртухи вырубить»? Лев Николаевич, кто тут в чём виноват или не виноват? И что Вы имели в виду под «я знаю, что тебе тяжело»? — Экой любопытный! Чего не знаешь, туда и тянет, прямо как в былые деньки. Ничего, скоро сам всё увидишь. Ты, главное, не волнуйся. — Серьёзно? — нахмурился Александр Сергеевич. — Вы ещё не устали это повторять? Потому что мне лично надоело. Меня вся эта история вообще-то касается. — Не совсем, — пробасил Маяковский. Он проигнорировал предупреждающий взгляд холодных голубых глаз Толстого и продолжил. — Нам с Вами в этом спектакле отведена второстепенная роль. Сценарий давно написан, роли определены, концовка известна. Злитесь, переживайте, смейтесь, ругайтесь, деритесь — что хотите, делайте. План уже приведён в действие, его не остановить. Для Вашего же душевного здоровья: успокойтесь, и смотрите на ситуацию трезво. Ваши коллеги там, за стеклом, а мы здесь. Сломать эту стену, как и четвёртую [1], нельзя. — Вот урод… — под нос себе пробормотал Лермонтов. — Ага, сейчас, бегу и падаю, — адреналин бурлил в крови пленника, и успокоиться Пушкин не мог. — Прямо не терпится узнать, зачем Михаилу Юрьевичу взведённой ствол, почему он сам «на взводе», и чего ради мы заперты в этой дурацкой прозрачной коробке! — Пушкин сел на пол, скрестив ноги по-турецки и устроив подбородок на кулаки, уставился на действующих лиц. — И что же, интересно, на это раз затеял наш чудо-стратег «Война и мир»? Кстати, господа, если действо кончится свадьбой [2], я буду разочарован. — Согласен. Но в финале бывают и похороны, — как бы невзначай напомнил Толстой. Лермонтов выстрелил в стекло. Пуля не оставила ни царапины. Ну, конечно. В одном из видений «Фаталиста» он пробовал прострелить прозрачную стену, и это не помогало. Очевидно, это не просто стекло. Но попробовать стоило, просто на всякий случай. Неожиданный выстрел молодого оперативника заставил всех вздрогнуть. — Ты что, дурак? — в сердцах воскликнул Александр Сергеевич. Лермонтов не посчитал нужным отвечать. Он переводил взгляд с Толстого на Маяковского и обратно. «Зачем?..» — Крутилось, как сломанная пластинка, в его голове: «Жалкий человек... Чего он хочет? Зачем? Зачем?..» — Тебе это покажется глупым, — старик по глазам прочёл вопрос. Он понимал, насколько несущественно причина прозвучит для молодого парня, не беспокоящегося о судьбах мира, о человечестве. Для юноши, который просто хочет блага для близких ему людей, которых он не желает ранить. И которых вынужден ранить теперь. Потому что он, Толстой, его заставил. Лев Николаевич прекрасно знал, что поступает жестоко. Но считал, что это всё равно наилучший расклад. Он тоже хочет блага, причём для всех людей. Толстой долго метался, решиться на эту авантюру ему было нелегко, тем более, что посвящать в подробности других людей было нельзя. Единственным советчиком для него остался Горький, но советчиком не духовным, а практическим. Возможно, именно это обстоятельство стало решающим, перевесив морально-этический момент. Сейчас, глядя в глаза этому мальчишке, Лев Николаевич всё ещё метался. Разум говорил, что отступать поздно, невозможно и попросту глупо. Совесть же требовала покаяния и отступления. Но, несмотря ни на что, «ежели ты начал какое бы то ни было дело, то не бросай его, не окончив» [3]. Это одно из основополагающих правил, по которым Лев Николаевич старался жить. Он, как мог, старался не накалять атмосферу, оттягивал момент невозврата, выстраивая тайминг таким образом, чтобы все действующие лица оказались на сцене вовремя. Ничуть не помогали ни показное хладнокровие Владимира, ни страстные метания Пушкина, ни задумчивый взгляд Гоголя (уже догадывающегося, к чему идёт дело), ни нападки Лермонтова, похожие на агрессию раненного хищника. Всё равно он, Лев, сделает то, что считает нужным. *** Чем ниже спускался Чехов, тем отчётливее для него становилось шуршание земли. На лестничном пролёте в стене было углубление, внутри которого располагался витраж, по бокам — диванчики, а посередине стоял деревянный столик. Чехов нырнул в этот пролёт и затаился. Есенин на протяжении всей операции прятался в небольшом пространстве перед батареей под лестницей рядом с мраморной скамейкой. Когда оперативники неожиданно сломали купол, Есенин испугался, что они начнут всё здесь обшаривать, хотя Лев Николаевич заверил его, что подобного не произойдёт. Опэвээсники ушли, Сергей вылез из своего укрытия и остался в коридоре, проходящем под лестницей. Было скучно, так что он принялся играть со своим даром: заставлял рассыпанную землю чётко повторять рисунок на паркетном полу. Он понятия не имел, зачем сотрудники ОПВС пришли в особняк, зачем Толстой попросил его задержать их на некоторое время, создав земляной купол, чем занимался Горький в другом коридоре, и куда вообще подевались Толстой, Маяковский и Пушкин. Сергей знал, что в какой-то момент приедет полиция, что его, как и всех остальных, отвезут на допрос, и что скоро его отпустят без последствий. Возможно, стоило задать Толстому некоторые вопросы, но Есенин этого не сделал: он вообще был не в настроении думать. А так называемые «блюстители закона» до сих пор воспринимались им как враги (или во всяком случае персонажи хаотично-нейтральные [4]), так что известие об аресте Сергея почти не удивило. Тем временем Чехов с лестничного пролёта осматривал холл. Однако открывшийся вид не дал ему ровно никакой новой информации: была видна лишь плавно движущаяся по деревянному узорчатому полу земля. Тогда Антон спустился ещё ниже. Ничего. Проследив за направлением движения земли, стажёр понял, что она «течёт» под мраморную лестницу. Пришлось спуститься до самого низа и, прижавшись спиной к холодному мрамору, проследить, куда именно движется почва. Чехов, стараясь действовать максимально тихо, перелез через мраморную скамейку. Но стоило ему ступить на пол, как повелитель земли почувствовал присутствие постороннего. Спустя какое-то мгновение кусочки почвы поднялись в воздух и ударили шпиону с лицо. Антон рефлекторно зажмурился, задержал дыхание, чтобы не вдохнуть грязь. Это-то Есенин и добивался. Сергей приложил руку к микронаушнику: «Лев Николаевич! Меня тут один из этих, оперов нашёл! Что мне делать? Эй? Эй!» Но ответа не было. Есенин быстро соображал: последнее, что говорил Лев Николаевич, это были указания Максиму Горькому. Указания уйти через три минуты. Стало быть, Горький освободится и сможет помочь. Надо только продержаться три минуты! Антон продолжал отбиваться от налетающих на него кусков земли. Было больно, когда они ударяли его по рукам, по голове. Потом наверняка останутся синяки. Отступать было некуда: позади мраморный борт лестницы, слева скамья, о которую легко запнуться. Либо спереди, либо справа враг. Поддерживать земляной вихрь вокруг оперативника становилось сложно: на это требовалась концентрация внимания, а долго сосредотачиваться на чём-то Есенину было тяжело. Так что он решил пойти более простым и надёжным путём: как в прошлый раз, создать прочный купол. Но, едва стены были построены и Сергей облегчённо вздохнул, раздался крик: — Прекрати! — Антон чувствовал себя в силах разрушить эту преграду, ведь он уже делал это раньше. Он с силой ударил покатую стену купола двумя руками, сжатыми в кулаки. Произведённый эффект оказался сильнее, чем можно было представить. Вместо того, чтобы рассыпаться, купол, подобно упавшей на пол хрустальной вазе, разлетелся на кусочки в разные стороны. Волна горячего воздуха с комьями земли ударила в грудь Есенина и сбила его с ног. — Что за..? Как ты это сделал, чёрт возьми? — рявкнул Сергей, оставаясь на полу в сидячем положении. Чехов не знал, как ответить на этот вопрос и нужно ли это в принципе. Зато теперь он в первый раз увидел лицо своего противника. — Ты - Сергей Есенин? — Антон был поражён. — Что ты здесь делаешь, ты ведь должен быть в больнице, разве нет? — Не твоё дело, отвали! — Есенин знал, что зря говорит грубости, но когда посторонние вмешивались в вопросы, касающиеся его душевного состояния, Сергей не мог держать себя в руках. — Что смотришь? Подраться хочешь? Ну, давай! — Нет, не хочу! — замахал руками стажёр. — Лермонтов и так будет злиться, что ты меня увидел, и мы подрались. — Разве драка — это не то, чем ОПВС обязаны заниматься? Типа профессия такая: морды бить. — Нет. Наверное. Не знаю. И вообще, я стажёр, и понятия не имею, что должен делать. Но это не важно. Всё-таки, что ты здесь делаешь? Ты тоже пленник, как и Александр Сергеевич? — Я вроде как в отпуске. Лев Николаевич позвал меня сюда, сказал, что Пушкин тоже будет тут, и что он нас познакомит. — И познакомил? — с любопытством посмотрел на блогера Чехов. — Да! — гордо улыбнулся Есенин. [1] Четвёртая стена — воображаемая стена между актёрами и зрителями в традиционном театре. [2] Русские сказки, классические пьесы и классические романы традиционно кончаются свадьбой. А.С. Пушкин нарушил эту традицию, поместив свадьбу в балладе «Руслан и Людмила» в начало произведения. Л.Н. Толстой также считал свадьбу неудачным концом для романа, несмотря на то, что именно свадьбой заканчивается основное действие в романе «Война и мир». [3] Пятое правило из указанных в дневнике Л.Т. Толстого от мая 1847 года. [4] Хаотично-нейтральный — один из видов мировоззрения персонажа в ролевой системе игры Dungeons & Dragons (D&D).