Предначертано

Почему, зачем, откуда зло? ©М.Ю. Лермонтов

Лермонтов сжимал пистолет всё сильнее. Только так, ему казалось, он мог держать эмоции в узде. Создавалась иллюзия контроля над ситуацией. Кровь на сбитых костяшках не останавливалась, фаланги пальцев должны были вот-вот выскочить из суставов, а кожа на ладони лопнуть. Но он всё сильнее сжимал рукоять. — Эй, дед.— В его голосе отчётливо звучали угрожающие ноты.— Так это твоя была идея? Толстой на секунду опустил взгляд. Он не умел врать в глаза. Мог молчать, мог недоговаривать, мог представлять правду в нужном ему свете. Но не врать в глаза. — Нет, идея не моя. Но план мой. — И что же это за суперважная причина, которая стоит чужих страданий и чужих жизней?— Насколько претенциозно прозвучала фраза, настолько же сильно Лермонтову было плевать на ответ. Потому что ответа быть не может. Ничто в целом мире не стоит того, чтобы приносить в жертву близких его, Лермонтова. Со стороны улицы послышался шум, едва различимый, но нарастающий. — Задача этой фазы — недопущение жертв среди гражданского населения. А если тебя интересует конечная цель всего плана, то это защита жизней и свободы всех людей, по крайней мере, жителей этой страны, на которых распространяются её законы. — Уже явно не всех, — выплюнул Михаил Юрьевич. Старик ничего не ответил. — Законы? — снова процедил Лермонтов. — Вот только не говори мне, что это всё из-за политики. Серьёзно? Что за баян [1]. Шум с улицы становился всё громче. Очевидно, этот звук издавали лопасти вертолёта. Это Алексей, наверняка он. — Ну, время вышло, — Толстой выдохнул и слабо улыбнулся. — Николай Васильевич, Вы не могли бы нам немного помочь? Вот эта дверь в стекле. Ни я, ни Саша не можем открыть её, но Вы с той стороны можете. Уловка была в том, что дверь можно было открыть только снаружи, но никак не изнутри. Фактически, её мог открыть любой из тех, кто стоял по ту сторону стекла, но сообщать об этом Толстой не мог: иначе план не сработает. Редко можно было услышать, чтобы Лев Николаевич обращался к знакомым по имени-отчеству. Не потому что относился к ним без должного уважения, а потому что считал официальные обращения к знакомым формой лицемерия. Гоголь помедлил. — Делай, как он говорит, — напряжённо выговорил Лермонтов. — Я держу этих двоих на мушке. Одно лишнее движение с их стороны, и их мозги окажутся на той прекрасной стене. — Нашего брата только не пристрели, Александру Сергеевичу его мозги ещё пригодятся. — Вот обязательно было иронизировать, да ещё так? Лермонтов промолчал. А что он мог сказать? Казалось, что Гоголь не испытывает совершенно никакого внутреннего волнения. Основной причиной его спокойствия было доверие. Он доверял своим товарищам, верил в Михаила Юрьевича. Он обернулся спиной к молодому коллеге и направился в сторону стеклянной двери. Стояла тишина. Снаружи гудел вертолёт, комнату заполняло тяжёлое дыхание присутствующих и стук шагов Гоголя. Но для Лермонтова царила абсолютная тишина. Всё своё внимание он сосредоточил на мушке пистолета, сжатого в недрожащей руке. Выстрел должен быть точным, чтобы он не успел ничего почувствовать, чтобы он не успел испугаться. Только тогда его можно будет спасти. Алексей уже идёт сюда. Всё будет хорошо. Нет… а если что-то пойдёт не так? Конечно, конечно что-нибудь пойдёт неправильно. Чёрт, да всё в этом положении было неправильно с самого начала! Почему он должен стрелять? Почему Гоголь должен умереть? Почему?! Времени нет. В голове пронеслись воспоминания о самоубийстве товарища. Этого не должно случиться, ни за что! Только не это. Единственный способ спасти друга — не допустить его самоубийства. Но предотвратить его смерть нельзя. Поэтому нет другого способа, кроме как убить его. Самому. И только так. В горле щиплет. Нет, если появятся слёзы, взгляд расплывётся, и точного выстрела не получится. Держи себя в руках! Так, стрелять в сердце бессмысленно: там всё защищено бронежилетом, да и ненадёжно. Лучше сразу в голову. Это ужасно. С того момента, как он нажмёт на курок, как пуля войдёт в мозг товарища, вернуться назад уже будет невозможно. Он навсегда перестанет быть собой. Потому что предатель более не существует как человек, которым он был раньше. Вокруг так темно, ни души. Только он и человек, который сейчас умрёт и не знает об этом. Маяковский за стеклом перенёс вес тела с одной ноги на другую. Боковым зрением Лермонтов заметил это движение. Он среагировал и нажал на курок. Пуля попала прямо в цель, смерть была мгновенной. [1] Бая́н (также боя́н, либо бойан ) — в русском интернет-сленге уже упоминавшаяся, несвежая шутка, старый анекдот или сообщение.