Предначертано

Нашего «нервного века» я не признаю, так как во все века человечество было нервно. ©А.П. Чехов

По прибытии группы в больницу, медсестра наложила на разбитые руки Михаила Юрьевича повязку. Он послушно ждал, пока она закончит. А немного позже, решив, видимо, что никто не обратит внимания, размотал бинты, а целебную мазь стёр. Незамеченный, за его махинациями наблюдал Чехов. Лезть с советами и предостережениями к Лермонтову он не собирался: на это есть Алексей и весь персонал питерской больницы. Вместо этого Антон, вспоминая прочитанную для учёбы в медуниверситете научную литературу, размышлял: «Интересно, можно ли считать поведение Лермонтова формой аутоагрессии? И если да, то как далеко она зайдёт?..» Было раннее утро. Небо переливалось холодными красками, Солнце ещё спало далеко за горизонтом. Антон медленно прогуливался по больничному коридору, но не вдоль палат пациентов, а мимо дверей в процедурные кабинеты, личные кабинеты врачей, персонала. Когда группа ОПВС прибыла в больницу, Чехова, как абсолютно здорового, хотели отправить домой, однако метро уже не работало, довезти на машине его было некому, а вызвать такси в три часа ночи ему как-то в голову не пришло. К тому же Чехова в общежитие в такое время всё равно не пустили бы. Так что ему постелили на кушетке в одной из приёмных чистое постельное бельё и разрешили остаться на ночь. Но после короткого сна в самолёте он чувствовал себя вполне бодро. И всё, что Антону оставалось - слоняться по больнице, играя собственными мыслями. Незаметно для себя, молодой человек пришёл в отделение с женскими боксами, находившееся этажом выше мужских. И был весьма удивлён, заметив в одном из них за прозрачной стеной мужской силуэт. Это была одноместная палата. На высокой кровати, закутавшись в пододеяльник, сидела девушка, а напротив неё, спиной опираясь на стену и скрестив руки на груди, стоял невысокий мужчина. Замешательство Антона длилось всего пару мгновений, спустя которые он узнал эту фигуру. Осанка мужчины, поза, очертания его силуэта, одежда — без сомнений, это Пушкин. Чехов так и остался бы наблюдать, полускрытый от боксов бетонной стеной коридора, если бы его не заметила девушка. Она что-то тихо-тихо сказала Пушкину, тот обернулся, увидел Антона и с улыбкой махнул ему рукой, приглашая в бокс. Чехов затрепетал: это первый жест кумира, обращённый лично к нему: приглашение присоединиться к беседе! А вдруг Александр Сергеевич позволит пожать ему руку?! О, это было бы сказочно, хотя даже думать об этом слишком самонадеянно! Или нет?.. Немного поколебавшись, Антон неуверенно подошёл к прозрачной стене и, зайдя внутрь, неслышно прикрыл за собой дверь. Только теперь он узнал сидящую на кровати девушку: это была Марина. Но её волосы были прямыми, а не завитыми, и выглядела она печально. — Доброе утро, стажёр. Не возражаешь, если на «ты»? Перво-наперво позволь представиться… — Александр Сергеевич Пушкин, я знаю! — глаза Антона блестели от восторга. Когда идол протянул ему руку, сердце Чехова сначала замерло, а потом бешено забилось, и он был уверен, что прямо сейчас неизбежно схватит инфаркт. Давление подскочило так резко, что Антон не смог различить, какой шутливый комментарий отпустила Марина, и как на него ответил Пушкин. Услышал только, как они вполголоса засмеялись, всеми силами стараясь взять себя в руки, чтобы не разбудить пациентов в других боксах (стены были сделаны из тонкого гипсокартона, что исключало хорошую звукоизоляцию). — Почему не спишь? — полушёпотом спросил Александр Сергеевич, обращаясь к стажёру. — Дося сказал, что ты устаёшь чрезвычайно быстро и потом не можешь проснуться вовремя. — Дося?.. Быстро?.. — прилагая все усилия, чтобы сконцентрировать внимание на вопросе, а не на изучении облика Александра Сергеевича, переспросил Чехов. — Просто не спится. Не могу уснуть после самолёта. Ну, я же там… А что за «Дося»? — О, прошу прощения, это же только моя привилегия: использовать такие панибратские обращения. Фёдор — Феодосий — Дося. Это Фёдор Михайлович Достоевский, твой супервизор. «Видимо, Фёдор Михайлович проболтался, что я опоздал наутро после ранения Лермонтова и знакомства с Николаем Васильевичем», — Антону стало очень стыдно, что его герой услышал о нём такие неудобные сплетни. Его переполняли обида на супервизора и чувство стыда, причём юноша не мог с точностью сказать: чего было больше. Но Пушкина, похоже, не слишком заботили особенности биологических часов стажёра. Взгляд его выразительных глаз рассеянно скользил по комнате. — Тебя что-то беспокоит? — участливо поинтересовалась Марина. — Да, — задумчиво протянул Александр Сергеевич. — Меня сильно беспокоит Мишель. В смысле Лермонтов. Михаил Юрьевич. Или как ты там к нему обращаешься. — пояснил он для Антона. «Пусть он и выглядит непробиваемым хамом, на самом деле он очень ранимый», — рассуждал Пушкин: «Прямо как ребёнок или подросток. Я волнуюсь за него. Держу пари, у него сна ни в одном глазу. Зайти к нему что ли». — Хватит уже… — раздался тихий дрожащий голос Марины. Девушка обхватила руками колени и уткнулась в них лицом. Было слышно, что ей тяжело говорить: слёзы мешали. — Он не заслуживает того, чтобы ты так хорошо к нему относился. Он жестокий. И грубый. Ему наплевать на окружающих, разве не понятно? Он убил Николая Васильевича. Неужели даже этого не достаточно, чтобы ты понял, что он конченая мразь?! Ты — как хочешь, а я сдаюсь, сил моих больше нет. Всё, баста. Пока она говорила, Пушкин налил из стоящего на тумбочке графина стакан воды. Добавив несколько капель успокоительного, пахнущего горькими травами, которое предусмотрительно оставил Алексей, Александр Сергеевич протянул ей стакан, убедился, что она приняла лекарство, а затем мягко сказал: «Не могу согласиться. Мы не можем быть уверены в причинах его поступка, пока он сам о них не расскажет». Чехов слушал. Голос Пушкина вдруг просочился сквозь грудную клетку и наполнил сердце теплотой. Антон ощутил абсолютное счастье, такое, что вдруг засмеялся. Какой прекрасный дар! Смущение появилось лишь тогда, когда Марина перебила Александра Сергеевича. — Пожалуйста, не используй свой дар вот так, исподтишка, — она подняла глаза: в них больше не было слёз, а щеках появился лёгкий румянец. А. С. Пушкин Дар: «Глаголом жги сердца людей» [1] — Ладно, больше не буду, не обижайся, — улыбнулся он. Его дар не работал на отчаявшихся людях. И если сработал на Марине, значит, её психика в порядке и не была повреждена «На дне». — Зато теперь ты выглядишь лучше. И всё же, я уверен, что у Мишеля были свои причины. — Да какая разница? — Марина ничего не хотела слушать. — Пусть было хоть двадцать пять причин. Он способен пойти на убийство своего товарища, он в состоянии убить невиновного, всё остальное не важно! — Видишь ли, — отозвался Александр Сергеевич. — Ситуация представляется мне примерно так: я почти на сто процентов уверен, что у него не было выбора. Скорее всего, он и Микола попали под горячую руку Льву Николаевичу и Алексею Максимовичу…» — Тем, кто держал в руках пистолет, направил его в спину союзника и нажал на курок, был Лев Николаевич? — Марина подняла голову и посмотрела собеседнику в глаза. — Между убийством под чьим-то руководством и убийством по своему желанию нет разницы. Жизнь священна, разве нет? Хуже всего то, что это не был бой. С самого начала, когда мы только прибыли в московский аэропорт, этот урод забрал у Николая Васильевича пистолет. И он прекрасно знал, что Николай Васильевич ни за что не применит «Мёртвые души» против него. Это было трусливое, жестокое хладнокровное убийство. — Нет, как-то слишком литературно и слишком драматично, не верю, — непринуждённо отмахнулся Пушкин. — Ладно, оставим предположения. Я просто спрошу у него. Александр Сергеевич покинул бокс, оставив девушку на попечение Антона. Пушкин знал наверняка, что Алексей разместил Мишеля там же, где и четыре предыдущих раза. Несомненно, Мишель уже сроднился с той палатой. [1] Последняя строчка из стихотворения А.С. Пушкина «Пророк» (1828).