Предначертано

Ваше равенство — обман и ложь. ©С.А. Есенин

Стояла ночь. Маяковский вышел из здания СИЗО и сел на подсвеченную фонарём скамейку перед входом, его только что, сняв все обвинения, отпустили. Владимир Владимирович раньше уже был заключённым СИЗО. В первый раз это было весело: новый опыт как-никак; но в дальнейшем, особенно после девятимесячного заключения за участие в политическом митинге около девяти лет назад, у Маяковского выработалась неприязнь к такого рода заведениям. Тем не менее, глубоко вдыхая ночной воздух, пахнущий городом, он чувствовал себя «дома». Он смотрел на могучие подобно древним крепостям, и в то же время не лишённые собственной эстетики стены огромных многоэтажных домов. Вдалеке сияли огни небоскрёбов, что составляли Москву-сити. Владимир чувствовал размах детищ индустриализма, но гораздо ближе его сердцу были самые молодые постройки, которые источали дух постмодернизма. Он был чрезвычайно горд тем, что способствовал, хотя бы чуть-чуть, проведению революции и заполнению этой страницы Российской истории. Маяковский любил город. Любил во всех его проявлениях. Это была его стихия. — Надо же, обвинения сняли, — мрачно констатировал Есенин. Он вытащил из кармана мятую пачку сигарет и закурил. — Смолить прямо возле СИЗО, откуда Вас только что выпнули? Вы своей свободой вообще не дорожите, товарищ Есенин? — без церемоний поинтересовался Владимир. Королевич рухнул на скамейку рядом с Маяковским и выпустил большой клуб дыма. — Да на кой чёрт мне сдалась эта свобода… Раньше жизнь была дерьмо, а теперь дерьмо с хлебом. Революция, мать её… Вот скажите, товарищ Маяковский, что нам, простым смертным, даёт эта свобода? — Я говорю о том, — раздражённо перебил Владимир. — Что если Вы и дальше будете вести себя как гопник на районе, то окажетесь в железной клетке под наблюдением 24/7. Есенин скользнул взглядом безрадостных голубых глаз по высоким стенам окружающих домов со скелетами из металла, а потом зажатой между двух пальцев сигаретой указал на витрину ближайшего магазина. Маяковский сначала не понял, что хочет сказать собеседник. А потом увидел смотрящую прямо на него камеру наблюдения. Точно такие же висели над входом в СИЗО и на углу дома через дорогу. Сергей, согнувшись, смотрел на асфальт под ногами, а Маяковский, напротив, откинулся на спинку скамейки и устремил взгляд высоко вверх, к звёздам. — Я Вас не понимаю, — признался Владимир. — Вы испытываете отвращение к завоеваниям цивилизации, свободе, огромным городам, технологиям. И самое главное, я не понимаю, как можно не гордиться всем тем, чего достигла Россия? Нашу страну просто не узнать! И это завоевали мы, мы это построили. — Конечно, вот лично Вы заложили фундамент каждого из этих домов, — вспыхнул королевич. — Не смешите меня! Не «мы» это завоевали, а вы, революционеры долбаные. И не «построили», а снесли всё к чёртовой бабушке. Вы правы: мою Россию не узнать. Не узнать, потому что её больше нет. Моей России, в которой я родился и вырос, больше нет. Это совсем другая страна. А моя закончилась. В этой новой стране совсем другие люди, у которых другое мировоззрение, здесь чужие законы логики, здесь другие порядки. — Они не другие, товарищ Есенин. Они правильные. — Правильные? — Есенин скривился так, будто это слово дурно пахло. — Неужто? Все готовы друг другу глотки перегрызть, это называется «конкуренция», за это по головке гладят. Любовь теперь нужно «заслужить», как будто того, что люди вокруг тебя — свои, земляки, родные - недостаточно. Нынче мы все рационалисты, это теперь мода. Этот мир, который вы создали, ваша мораль, ваш Бог уродливый. — Я не понимаю, — покачал головой Владимир и с сожалением посмотрел на королевича. — Почему Вы с таким недоверием относитесь к своей стране, к своему дому? — Это не мой дом. — А где же тогда Ваш дом? В старом деревенском свинарнике? — Я вот смотрю на Вас, — скорчив задумчивую гримасу, протянул Сергей. — Слушаю, и понимаю, что Вам уж точно место рядом со свиньями. Только не с домашней скотиной, а со скотами другого рода. — Это какого же "другого"? — привычно парировал Маяковский. — Вроде Вас? Нет уж, извините, мы с Вами разного происхождения. Есенин собирался как-нибудь ответить: не оставлять же без внимания шпильку в свой адрес! Но почему-то именно сейчас, когда он вглядывался то в своего собеседника, то в чёрный асфальт у себя под ногами, то в собственную тень, Сергей понял, что он абсолютно не в настроении вести дуэль на шпильках. В груди начала подниматься невнятная тревога. Такое часто случалось, и не всегда по какой-то конкретной причине. А контролировать эти приступы тревожности ему было чрезвычайно тяжело. Есенин вытащил из кармана проводные наушники, распутал клубок, подключил к телефону и вставил в уши. В ночной тишине Маяковский мог слышать отзвуки музыки. — Я так понимаю, разговор окончен? — горько усмехнувшись, поинтересовался Владимир. — Почему это? Я вас слушаю, товарищ Маяковский, — с напускной наивностью похлопал голубыми глазами королевич. — Тогда зачем наушники? — Чтобы не слышать свои мысли, — придавая голосу слишком искусственную ироничность, отозвался Есенин. Как бы невзначай, будто чтобы поправить неудобно смявшийся под рукавом пальто рукав рубашки, Сергей принялся шоркать правой рукой предплечье левой. Маяковский сразу заметил это. Он резко и сильно, может даже слишком, схватил левую кисть королевича, отдёргивая её от истерзанной правой. — Прекратите, бросьте! Иначе никогда не заживёт. — Пусти, — прошипел Сергей. Его глаза вдруг сделались тёмно-синими, а мягкие черты, обычно придававшие ему сходство с херувимом, стали резкими, как у ощерившегося пса. Маяковский ослабил хватку, но колебался, прежде чем отпустить. Тогда Есенин правой рукой схватил Владимира за борт пиджака. — Вы мне не нянька, товарищ Маяковский. Вы никто. А если будете совать свой нос в мои дела, я вам этот нос разобью вместе с рожей. Развивать конфликт не имело смысла. Владимир прекрасно понимал, что провоцировать Есенина совершенно излишне, будет только хуже для них обоих. Плюс устраивать драку под окнами СИЗО — всё равно что вежливо просить полицейских запереть тебя на пятнадцать суток. Сергей вырвал руку из ослабнувшей хватки и оттолкнул противника от себя. Маяковский машинально вымыл ладони обеззараживающим средством. — Хотя, знаете, есть всё-таки что-то хорошее в этой вашей свободе. Можно пойти и напиться в хлам, и никто не в праве тебя останавливать. Не хотите побыть моим собутыльником? — интонация, с которой Есенин произнёс эти слова, была похожа на ту полную безнадёжного оптимизма интонацию, с какой бывшие любовники обещают друг другу остаться друзьями, зная, что врут. — С Вами, Есенин, я пойду исключительно в психбольницу. — Вот так, значит… Чёрта с два. Хватит с меня больниц, хватит с меня пустых душеспасительных бесед. Отведал харчей, сыт по горло. В его интонации не было отчаяния или грусти, эти чувства означали бы, что он ожидает для себя мрачного будущего. А он вообще ни на что не надеялся, и не хотел никакого будущего. Он не думал, что доживёт до такого возраста, он почти не мог чувствовать настоящую радость, он уже ничего не ждал, потому что... он не понимал, почему все ещё тут, и что ему делать. Сергей вдруг сорвался с места, уронив потухшую сигарету на землю, и бросился бежать. Владимир знал, что нужно говорить таким людям, как Есенин. Но он скорее съел бы свой собственный язык сырым, чем действительно озвучил бы что-либо из того, что хотел сказать: «Сталкиваться с трудностями — обычное дело. Ты не виноват в том, что ты так себя чувствуешь. Есть люди, которым ты нужен. Не сдавайся. Держись. Бла-бла-бла»... Но Владимир только крикнул вслед: «Вы куда?!» Ответа не было. Маяковский, не двигаясь, наблюдал за тем, как фигура королевича скрылась от света фонарей в переулке где-то далеко. Он прекрасно понимал, что никак не может помочь, а поэтому лучше вообще не пытаться; тогда, по крайней мере, он не сделает хуже. Владимир ещё долго сидел один на скамейке. Он мог представить, куда направился Есенин. В пивнушку, скорее всего. Ведь во всей Москве едва ли нашёлся бы хоть один человек, к которому Сергей сейчас мог бы пойти. Он такой никому не нужен. Маяковский включил свой смартфон, набрал номер какого-то знакомого и медленно пошёл вдоль по улице в направлении прямо противоположном тому, в котором скрылся Есенин.