Господин рыцарь

      Меридиан. Окраины столицы. Поместье Блэк Виллоу.       Середина января. Поздний вечер.       На Меридиане практически никогда не бывает снега, температура здесь редко опускается ниже нуля. Но это не значит, что можно ходить раздетым. Нет, зимние ветра, несущие холодный воздух с севера, быстро докажут смельчаку его глупость. В это время большая часть фауны впадает в спячку, а другая обрастает шерстью или перьями. Вот и Асфалот, вместе с другими лошадьми, обзавелся густым подшерстком. За это время он стал одного роста с приемной матерью, но молоко все равно посасывал, теперь уже лежа на подстилке. По сравнению со мной он стал гигантом, но размеры свои осознавал и свою бурную радость старался выплескивать подальше от меня или Рыжего. Кобыла с нами больше не ходила, решив, что охрана ее дитятку больше не нужна.       Вот уже две недели прошли с тех пор, как я стал выезжать на вечерние прогулки верхом. Этот вечер не стал исключением. Вдоволь накатавшись на спине Асфалота и отбив себе всю пятую точку, я отвел друга в денник и, выйдя через распахнутые ворота (зимой их оставляли открытыми, чтоб избежать сквозняков), отправился к собственному окну, надеясь, что мама еще не заглядывала и трепки не будет.       Еще на подходе я услышал разговор на повышенных тонах. Кто-то незнакомый спорил с родителями. Отсюда слов было не разобрать, и я крадучись отправился в сторону окон отцовского кабинета, как вдруг Рыжий преградил мне путь. Он и до этого вел себя странно: принюхивался, прижимал уши, а тут и вовсе зарычал на меня и стал толкать подальше от дома, в сторону засохших зарослей около конюшни. Мне ничего не оставалось, как идти туда. Запихав меня аж до самой яблони, он опрокинул меня на землю и, грозно рыкнув напоследок, быстро скрылся в зарослях.       Я огляделся: пожухлая трава надежно скрывала меня от любопытных глаз, но и я мало что видел. Семена золотарника пухом осели на моей одежде. Подобно шерсти белой кошки, оставшейся на черных брюках хозяина, они блестели при свете звезд. Пришлось потрудиться, чтобы их счистить.       Было жутко интересно, что происходит, и немного страшно, но вылезти и посмотреть я не решался. Единственное, что я сделал, – забрался на нижний сук, так что только моя голова высовывалась из травы. Тишина стояла мертвая. Я ждал довольно долго и уже успел продрогнуть. Только я решился вылезти, как со стороны дома раздались громкий лай, чья-то ругань и звон, будто разбили сотню тарелок. А потом – собачий визг. И все стихло. Слышно было, как нерничают в конюшне лошади и кто-то, наверняка Асфалот, бьет копытами. Внутри меня все заледенело. Из дома не доносилось ни звука. Спустя мгновение окна первого этажа засветились неестественной рыжиной. Из дома стали выбегать люди, не похожие на прислугу. Я пригнулся, чтоб меня не заметили. Смотреть сквозь заросли было неудобно и, откровенно говоря, мало что видно, но так определенно было безопасней.       Люди все продолжали выходить, вынося с собой какие-то тюки. Вот один споткнулся, и содержимое его ноши с громким звоном рассыпалось по земле. Столовое серебро. Это грабители! Часть из них направилась к конюшням, и я понял: это мой шанс! Стараясь сильно не шуметь, я отправился к краю зарослей. Чвак-чвак, неприятно лопались подгнившие яблоки, прилипая к ногам. Ох, ладно, теперь надо дождаться, пока сюда никто не будет смотреть. Попадаться разбойникам на глаза я не хочу. Вторженцы стали выводить лошадей и нагружать их награбленным, и все было спокойно, пока очередь не дошла до денника Асфалота. За спиной раздалось дикое ржание, звуки ударов мощных копыт о землю, удаляющееся цоканье, и из ворот вылетел мой конь, топча не успевших отпрыгнуть с его пути. Ну и кобыла вслед за ним. Стрелой они пронеслись меж разбойников и скрылись во мраке, посеяв хаос среди людей.       Я же, поняв, что это мой шанс, успел перебежать к стене дома и, дабы мой силуэт не был виден, прижался к бревнам. Они были удивительно теплые для столь холодного времени. В нос ударил запах гари. О нет, пожар!        – Стой на месте, зараза! – я вздрогнул. Нет, не испугался обнаружения, просто голос был знакомым. Рекхем. Через вездесущий золотарник было прекрасно видно, как он по-хозяйски похлопывает нетерпеливо гарцующего отцовского мерина, нагружая того мешками. Предатель. Прав был Рыжий, когда ворчал на него. Но сейчас не до этого гада... нужно найти родителей! Надеюсь, с ними все в порядке. И Рыжий... разбойники ранили его. Вперед, Деймос, не время думать о худшем!       Глубоко вдохнув, я обогнул дом, добрался до своей комнаты и толкнул окно. На меня тут же пахнуло жаром. Огонь властвовал повсюду: отплясывал на мозаичном полу, пожирал обои в цветочек, которые мне так не нравились, уже прикончил коллекцию бабочек и теперь задорно прыгал на кровати. Честное слово, я бы умилился, не будь это мой дом!       Обмотав голову влажной от пота майкой, я надел куртку обратно и ринулся внутрь. Жар тут же начал лизать незащищенные шею и руки. Едкий дым проникал в легкие через ткань. В горле запершило. Стараясь не дышать, забежал в ванную и как следует намочил одежду. Стало легче. Толкнув дверь, понял: что-то мешает. Навалившись со всей силы, протиснулся в щель и замер, широко раскрыв глаза. Возле моей комнаты лежала Мелли. Ее одежда была в полном беспорядке, а безжизненные глаза незряче уставились на меня. Выгнутая под неестественным углом шея не оставляла сомнений в причине смерти. Духи...       Стараясь сдержать панику и рвотные позывы, я опрометью кинулся к кабинету отца. Рев огня все сильней давил на барабанные перепонки, а слезы застилали глаза. Тела. Они были повсюду: прислуга, повара, старый дворецкий... За что? Монстры, чудовища! Как они могли? Я... я их всех уничтожу! Они заплатят! Заплатят!       Дверь в кабинет была снята с петель и теперь валялась на полу. Позолоченные ручки были безжалостно выдраны, а на их месте зияла безобразная дыра, в которую я и угодил, зацепившись мыском сапога. Из разбитого носа потекла кровь, и я жалобно заскулил, свернувшись в клубок от боли и зажимая пострадавшую часть тела рубашкой.        – Кха-кха..ахи-и, – из дальнего угла раздался чей-то сиплый вдох, еле различимый в реве пламени, – Деймос, а-ах-хр-кха, ух-ха-кха-ах-хи-и-ди!       Сквозь хрипы и кашель невозможно было разобрать слов, но главное – папа жив!        – Отец! Я иду, держись! – не раздумывая, я бросился на голос. Едкий дым жег слезящиеся глаза, мешая видеть, но я рвался вперед, спотыкаясь о разломанные вещи, падая и снова вставая. – Отзовись!       Голос шел из-за перевернутого письменного стола, по которому уже плясало пламя. Занавески уже давно полыхали огнем, сейчас пожирающим обои и пол, создавая пелену густого дыма и нестерпимый жар, мешающий приблизиться. Семь метров охваченной огнем комнаты показались мне самыми длинными в моей жизни. Отец прижимал к себе маму, ее светлое домашнее платье было красным от крови, как и папина мантия. Никто из них не шевелился.        – М-мам? – мой голос был похож на полузадушенный писк котенка. – Па-ап? Очнись! Пожалуйста, очнись! – горькие слезы скатывались по щекам, утопая в мокрой ткани рубашки. Я с силой потряс тела родителей и разрыдался, рухнув между ними.       Тяжелая рука опустилась мне на затылок. Вздрогнув, я посмотрел в мутные глаза отца.        – Ух-ходи, – просипел он, – спа-а-сайся...        – Я не уйду без тебя! Вставай, мы выберемся! – вскочив и ухватив его за руку, я попытался помочь ему встать. – Ну же!        – Я не брошу, кха-кха, твою маму! Я и сам не жи-и-кха-кха-лец, – он зашелся натужным кашлем. – Ух-ха..-ха...- отец вдруг вздрогнул и застыл. Его рука соскользнула с моей макушки, а глаза безжизненно уставились куда-то сквозь меня.        – Папа? – нет ответа. – Пап? – я потряс его, но...       Словно очнувшись, я огляделся. Знакомый мне с детства кабинет отца, где проходила большая часть моих вечеров, был безвозвратно уничтожен: сожжен, сломан, выпотрошен. Перекрытия второго этажа рухнули, отрезая мне путь к двери. Но меня это не волновало. Взгляд наткнулся на Рыжего. Пес был весь изрублен, но даже после смерти не отпускал свою жертву. Бандит горько пожалел, что посмел войти в наш дом. Огонь добрался до тел и по комнате начал распространятся отвратительный запах паленой шерсти и мяса вдобавок к обычной гари. Как же так?       Папа, мамочка...за что?       За что нас так?       Из-за горстки монет?       Твари!       Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ-НЕНАВИЖУ-НЕНАВИЖУ-У-У-У!!!       Дикая боль скрутила мое тело. Казалось, вместо сердца в груди образовался настоящий вулкан. Обжигающий огонь разлился по венам. Я закричал, забился в агонии, наблюдая, как под кожей шевелится нечто черное, выжигая витые отметины. Левая половина лица и шея буквально плавились, и я в попытке облегчить боль стал раздирать их ногтями.       Пламя вокруг меня почернело, отблескивая алым, а потом и вовсе погасло, оглушив тишиной, но мне было не до него. Так больно! Мне так БОЛЬНО! Тело выгнуло дугой, а рот сам собой раскрылся в немом крике. Глаза закатились, но прежде чем потерять сознание, я услышал дикий, полный ярости рев.

***

      Главарь банды уже отдал приказ уходить и теперь наблюдал как его люди выметаются из столь гостеприимного дома. Сынок молодец: и деньги зарабатывал, и банде помогал уходить из цепких ручек закона, а как подозрение на него пало, так тут же дал весточку отцу. А уж он-то рад был перерезать горло главному законнику. Жаль только, он золото не в поместье держал, да и мальчонка куда-то делся, неплохой бы выкуп за него получили, но, значит, не судьба. Эх, что-то задержались они, как бы деревенские не нагрянули. Отряд-то у него маленький, могут и не отбиться.        – Пошевеливайтесь, отродья! Мне чт-... – но его фразу заглушил леденящий душу рев, раздавшийся со стороны дома. Пламя, доселе ярким куполом обнимающее здание, стало черным с багряными проблесками, а затем словно по щелчку пальцев потухло. – Что за чертовщина... Уходим, парни!       В доме кто-то закричал, и крик этот усилился, исказился, и мурашки пробежали у разбойника по спине. Такая ненависть слышалась в этом реве, такая ярость, что просто не мог он принадлежать человеку. Какая тварь пришла поживиться после них? Этого он выяснять не хотел, но не успел он развернуть коня, как того за поводья схватил Шептун. С круглыми от ужаса глазами, тот тыкал пальцем в сторону дома, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но лишь хватал ртом воздух. Проследив за его рукой, главарь всмотрелся во тьму и оцепенел от страха.       Из окон, изо всех щелей разграбленного поместья вытекала непонятная жижа. Ночью, под слабым блеском скрытой за облаками луны, она казалась темнее самой черной тени. Тонкие ручейки сливались в большую лужу на главном дворе. Завороженные разбойники смотрели в нее, не в силах оторваться. Как хугонг, замерший перед титанобоа. Тихий шепот, едва различимый в царящей тишине, доносился из черноты. С каждой секундой он становился все громче, пока, наконец, слова, от которых волосы становились дыбом, не стало возможным разобрать. И тогда жидкость резко рванула вверх, образуя контуры пса, размером превосходящего самую крупную лошадь. Там, где у существа располагалась морда, зажглись две пары алых глаз.        – Растерзаю, – тихий спокойный голос стал сигналом.       Люди закричали и бросились бежать. Началась паника. Главарь, воспользовавшись давкой, пришпорил лошадь и рванул вслед за сыном, сбивая все еще держащего поводья Шептуна. За спиной раздавались крики боли, хруст ломаемых костей и чавкающие звуки. А потом чудовище завыло, если это можно было назвать воем. Звук будто всасывался, поглощался этим нечто, и от этого ирреальность происходящего чувствовалась еще острей. Таких монстров он никогда еще не встречал...       Совсем рядом раздался вскрик, и вскоре мимо главаря пронеслась взнузданная лошадь. Без седока. Хруст ломаемых костей заставил бандита бешено стегать собственную кобылу, а скинутая ранее добыча больше не вызывала сожалений. Грозный рык и снова противный хруст. Если он выживет, то эти звуки до конца дней будут сниться ему в кошмарах.       Нечто мелькнуло справа, и лошадь его сына поскакала дальше порожней.        – Проклятье, – как не любил он Рекхема, а умирать в попытке отомстить не хотел. Впереди показались огни: местные спешили на пожар. Если он доберется до них, то, возможно, спасется, скрывшись, пока чудище займется селянами. – Эхе-хей, спа-си-те-е-е!       Оглянувшись оценить шансы, главарь сильно удивился: дорога была пуста. Но радоваться было рано. Местные уже затормозили лошадь и, судя по недобрым взглядам, узнали примечательную кобылу.       Черт бы побрал его желание выделиться...