Подружка

      Валера заваливается в номер после полуночи, когда я еще не сплю, но лежу в темноте, пытаясь это сделать. Я чувствую запах виски, — явно с колой намешали — щурюсь и разглядываю скорбно застывшую на краю кровати напротив фигуру. Роденовский мыслитель, не меньше. — Тош, ты спишь? — спрашивает он, и я отвечаю: — Да, я сплю. — Тош, понимаешь…       Ууу, батенька, да вы в говно наклюкались, едва языком ворочаете. Я сразу понимаю, что Валера из тех мужиков, что в определенной степени опьянения грустнеют и стремятся к разговору по душам. С любым находящимся рядом существом, способным к контакту. — Ложись ко мне, поговорим, — говорю я в шутку, но он и правда, резво подскочив, отодвигает меня к стене, ложится на край, складывает на груди ручки и сопит.       Сейчас попрут откровения, думаю я. — Понимаешь, Тош, мне так уже осточертела эта Катя, — начинает он, а я, поправив подушку, устраиваюсь поудобнее. — Она хорошая, домашняя, готовит вкусно, детей обожает, красивая, мои родоки от нее без ума. Но контролирует меня так, словно я только и жду, чтобы присунуть в кого-нибудь. — В живого человека, да еще и членом, какой ужас, — произношу я. — Как ей вообще такое в голову пришло? — Вот и я о том же, — вздыхает Валера. — Так расстанься с ней, раз не устраивает. — Не могу, проходили уже. Она вены из-за меня резала. — Оу, я не знал, что у вас такая мелодрама. Можно записать вашу историю и отправить на второй канал, пусть сериал снимут — со смертельной страстью, толстым полицейским и собакой. Куда ж без собак. И чтобы потом Катя родила, отсидела в тюрьме за подружку, а ты ее ждал. Круто же? Завтра же сценарием займусь, бомба будет. — Я обычных отношений хочу, — гнет свое Валера. — Чтобы без соплей, без страданий, без контроля вечного, чтобы сесть и посмотреть вместе футбол, пожарить шашлыки на даче.       Я улыбаюсь в темноте: — Это тебе тогда мужика надо. — Если он будет такой же умный как ты, я совсем не против.       Я перестаю улыбаться и начинаю ускоренно моргать. — Тош, почитай мне стих. Про любовь. Чтоб прямо за сердце брал.       Стихи для филолога как голуби — попроси только прочитать один про любовь, как тут же следом они налетают целым скопом, толкутся у ног перьевыми мячиками, клюют ботинок и требуют уделить внимание. Ур-ру-рур, и не ебет. Я вспоминаю Цветаеву, а следом, покашливая весьма навязчиво, тащится Блок со своей «Незнакомкой». Начинаю читать Брюсова, как протискивается Мандельштам. В итоге возвращаюсь к вечной любви — к Есенину: Так чего ж мне ее ревновать. Так чего ж мне болеть такому. Наша жизнь — простыня да кровать. Наша жизнь — поцелуй да в омут. Пой же, пой! В роковом размахе Этих рук роковая беда. Только знаешь, пошли их на хер… Не умру я, мой друг, никогда. — Красиво как, — вздыхает Валера искренне.       Понимая, что еще пара строк, и настроение его скатится под унылый ноль, я произношу: — Валер, а это про твою девушку! Емко, но со вкусом, от Пушкина. Как широко, Как глубоко! Нет, бога ради, Позволь мне сзади.       Валера хмыкает, пихает меня плечом и цепляет упавшую рядом прядь. Пропускает в пальцах, гладит, подхватывает еще одну, а я лежу, замерев и не понимаю, чего от него сейчас ждать. — Такие мягкие и гладкие, — комментирует он. — Ламинирование, — поясняю я, уверенный, что он все равно ни хрена не поймет смысл этого слова. — Ты за собой следишь даже лучше, чем моя. Ты когда-нибудь ебал телку с небритыми ногами и подмышками? — Я вообще телок не ебал. Но сочувствую. Сторонница естественности? — Ага, типа мы не должны этого стесняться. Блять, ну как мне не стесняться, если мужик… — Я метросексуал — это диагноз. Я люблю вкусно пахнуть и вкусно выглядеть, это мое амплуа. Мне нравится, когда меня хотят. А Катя твоя, скорее всего, хочет отпочковать от себя пару детенышей и жить семейной жизнью, чтобы не хуже, чем у других. Чтобы муж был весь такой кормилец, патриарх, глава рода. И никаких тебе рок-фестов и внезапных поездок к морю, только запланированные, в Лазоревку, а не на дикий пляж. Ты тоже этого хочешь?       Похоже, я немного перегибаю с поиском причинно-следственных связей, потому что Валера странно затихает и прижимается ко мне плечом. — Блин, лучше сразу сдохнуть, — произносит он, поворачивая голову так, что я чувствую его дыхание. — Да, поэтому лучше сразу сдохнуть.       Я тоже перекатываюсь на бок, подползаю еще ближе и тыкаюсь кончиком носа в его нос. Валера не ропщет, только улыбается: — У меня младшая сестра так делает. Теперь и ты еще. Тош, почему ты не баба? — Я лучше бабы, — отвечаю я, вдыхая запах виски, но все равно не отодвигаюсь. — Какая разница, какого пола человек, если ты любишь его не за тело? — Опять ты с толерастией своей. — Скажешь, я не прав? А, ну если тебе главное за сиськи подержаться — тогда да, я, конечно, бабу не заменю. Опять же, если подходить с позиции сисек, то я не понимаю, почему ты Катю выбрал — те шляпки шампиньонов, что она прячет в лифчик, грудью тоже не назовешь. — Да, сисек нет, — признается Валера, закрывая глаза. — Если бы ты был бабой, то был бы уже моей бабой. — Я твоя подружка. Этого пока достаточно. — Давай ты будешь моим другом. Так разумнее.       Мы оба вырубаемся, а просыпаюсь я оттого, что Валера под утро прижимает меня к своему стояку обеими руками. Конечно, хочется полежать еще, в божественном тепле, но нужно вставать — через пару часов игра, а мне еще в душ идти и волосы сушить. Пытаюсь выбраться, однако Валера, хмурясь во сне, ныряет ладонями под резинку моих трусов и притискивает еще сильнее.       А что я? Я теку, как малолетка на вписке, которую трогает за коленку небритый байкер. — Лер, мне в душ надо, отпусти, — хриплю я.       Он вдруг, распахивая глаза, резко убирает руки и вскакивает: — Ты что делаешь в моей кровати? — Твоя кровать напротив. Сам вчера хотел разговора по душам, а потом нас выключило, — я опускаю глаза ниже. — А ведь я мог и воспользоваться тобой, цени мое великодушие.       Моемся по очереди и до самого матча не разговариваем. Наверное, Валера все же чувствует неловкость после ночных душеизлияний, а я тактично не вспоминаю, каких именно. Перед свистком я прохожу на свою позицию, оглядываю зал и неспеша собираю волосы в хвост, успевая по привычке отмечать, кто из команды противников на меня смотрит. Смотрят, разумеется, и не только потому, что на мне форма другого цвета, — белая, и я уже полноценный защитник, который не имеет права ни блокировать, ни подавать. Я подмигиваю самому высокому, скорее всего капитану, тот хмурится и что-то говорит сокоманднику, кивая в мою сторону. — Давай без этого, — подходит ко мне Валера. — Не хочу потом качать из-за тебя после игры. — Как скажешь, мой король, — говорю я и подмигиваю теперь ему.       Не знаю, действительно ли дело в хорошей защите, но наша команда, даже несмотря на плохую сыгранность, ведет с начала и до завершения, причем напряга, как такового, я не чувствую. Даже тренер, скупой на похвалу, ухмыляется сытой гиеной, хлопает нас по спинам после игры и бежит разводить тренера команды соперников на проспоренный коньяк. На выходе из раздевалки меня цепляет плечом тот самый красавчик, который хмурился, и бросает ожидаемое: — Педик конченный…       Я закатываю глаза, собираясь открыть рот и обложить его по матушке, когда за моей спиной вырастают Валера с Тимохой. — Проблемы? — спрашивает он. — У вас — да, а у нас — никаких, — фыркает красавчик. — Вот и катись, пока колеса не открутили, — советует спокойным голосом Тимоха.       Я впервые чувствую себя слабой пятиклассницей, за которую вступаются старшие братья. Улыбаюсь и показываю вслед уходящему провокатору фак, а Валера, качая головой, шагает к двери. Обратно едем тише — все устали, разморились после горячего душа, многие спят, а мы с Валерой смотрим отборочный этап на кубок Европы. Когда автобус заруливает на площадку перед универом, я, пытаясь не заржать, пихаю его в бок: — Смотри, благоверная твоя.       Валера, подняв голову, тоже смотрит на стоящую у дверей Катерину и глаза его наполняются удивлением. — Что у нее на лице? — спрашивает он шепотом, а я отвечаю: — Это губы, Лер. Она накачала себе губы.       Мы выходим из автобуса, Валера видит вблизи этого достойного представителя утиных, и на него становится больно смотреть. Как и на те раздутые вареники с вишней, что мутировали из вполне сносных губ Катерины. — Вот поэтому я и не хочу быть бабой, — говорю я, перед тем как уйти.