Болезнь, сразившая сильнейшего бойца человечества.

Качаю головой, надеясь прогнать настойчивое марево, отказываясь принимать такую действительность, и переспрашиваю, ошеломленная безумным, тем не менее, уверенным заявлением мистера Шорнела: – исследовать на людях, на солдатах? – В таких вопросах понятие "гуманность" становиться слишком призрачным, чтобы с ним считаться, девочка, – твердо высказывается Вильгельм и, вальяжно раскинувшись на стуле, окидывает меня раздражающе снисходительным взглядом. – Мари, это необходимо, – осторожно добавляет доктор Мариус, поразительно убежденный в правильности принятого решения. – Мир не гуманен и не справедлив, – поджигая очередную сигару, ровно изрекает мужчина и, сделав первую тягу, задумчиво продолжает: – уж точно не тот, в котором людей жрут гиганты, а детей убивают за серёжки. Глубокий баритон задевает за живое, касается совсем свежих ран, и я вздрагиваю, словно от хлёсткой пощёчины. Казалось, большая жилистая ладонь, спокойно покоившаяся на одном из широко разведенных мужских бедер, оставила на моей щеке огненный отпечаток. – Вильгельм! – недовольно восклицает старик, заметив во мне тревожную перемену. – Все нормально, – произношу надрывно, громче обычного, желая предотвратить начало очередной глупой перепалки, – нормально, – сухо повторяю, все же сумев совладать с собой, и, пока остатки фальшивой флегматичности не покинули меня, спешу добавить: – Раз мы уже все решили, я могу быть свободна? – Конечно, Мари, – доктор нервно поправляет вечно сползающиеся очки и, заметно замешкавшись, все же отвечает, – только разве мы не собирались поужинать сегодня вместе? – мягко напоминает Мариус, последовав моему примеру, пытаясь сгладить острые углы. – Провести, вероятно, последний спокойный вечер в теплом кругу нашей маленькой чудной компании, – в привычно лёгкой, игривой манере молвит Вильгельм, но стоит встретиться с серыми глазами напротив, как тело прошибает от резкого контраста температур. Внимательный изучающий взгляд, будто копался внутри меня, однако, вопреки ожиданиям, не выворачивал наизнанку, а ловко маневрировал в безумном водовороте чувств, казалось, понимал все переживания лучше меня самой. И, словно в подтверждение моих немых предположений, мужчина лукаво ухмыльнулся, слегка обнажив несколько белых жемчужин между тонких уст. – Простите, но я устала и, пожалуй, все же пойду к себе, предпочту отдохнуть перед завтрашним днём, – вопреки оглушительному стуку сердца, который мешал собрать в кучу хаотично вращающиеся в голове слова, мне удалось сохранить хрупкое самообладание и выдать достойное обьяснение. – Надеюсь, нам не прийдётся возиться ещё и с тобой, – густые брови химика сходятся ближе к переносице, однако вместо недовольства в немного прокуренном голосе улавливаю какое-то удовлетворение. – Не прийдётся, – твердо, излишне импульсивно произношу и, когда желание проглотить язык разгорается, удивлённо отмечаю выражение одобрения на немолодом, но привлекательном лице. – Хорошо, иди отдохни, наберись сил, завтра нас всех ждёт особенно тяжёлый день, – легонько сжав мое плечо, чрезмерно деликатно поддержал доктор Мариус, и только тогда я поняла, что в каком-то смысле была даже благодарна мистеру Шорнелу за его прямую манеру высказываний. Захлопываю тяжелую дверь своей комнаты и тут же порывисто оседаю, лишившись последних сил. Откидываю налитую свинцом голову и стучу затылком по деревяной поверхности, тщетно надеясь, что короткие вспышки боли могут заглушить тлетворные мысли, а ещё лучше – лишиться пагубной привычки думать. Ужасно знакомое ощущение медленно распространяется по венам, отравляя слабое израненное сердце. Невыносимое чувство вины. Накрываю осунувшееся лицо холодными руками, желая спрятать самое сокровенное в тонких женских ладонях. Грудная клетка содрогается, будто в истошных рыданиях, но я уверенно держусь, не давая боли вырваться наружу, перестать быть безгласной. Закрываю рот, впившись пальцами в тонкую кожу, так, что челюсть сводит, а острые ногти оставляют на впалых щеках едва заметные царапины. ***** Когда доктор Мариус отказался дать мне прочесть письмо, отправленное командором разведки, стало понятно, что утраты этой вылазки были ужасно велики, но я даже предположить не могла насколько кошмарным будет день возвращения, и, как запах смерти заполнит пустые помещения. Картинка перед глазами разплывается, ноги становятся ватными. Я облокачиваюсь на стену, глубоко дыша, пытаясь прийти в себя, прогнать так не вовремя настигшее недомогание, но страшные картины, чужая кровь на подоле платья не оставляют мне ни единого шанса. Веки невольно опускаются, и только холод каменной стены, к которой прижалась всем телом, немного отрезвляет. – Мари, – неожиданно раздается над самым ухом, и я резко открываю глаза. Горячие ладони надежно обхватывают тонкий стан, удерживают, не позволяя осесть, а хриплый голос настойчиво повторяет мое имя: – Мари? – Капитан..,– едва слышно протягиваю, бросив короткий взгляд за свое плече, – все нормально, – тихо произношу, слегка встряхнув головой, но, почувствовав, что грубые мужские пальцы мне не поддаются, не разжимаются, прочищаю горло, силясь ответить более убедительно: – все нормально. То ли не слыша мои слова, то ли не желая им верить, капитан не спешит отпустить. Захват становиться только крепче, горячие руки опаляют даже сквозь плотную ткань, однако, когда сильная грудь солдата касается моей спины, и я вздрагиваю, Леви вдруг отступает, убрав руки, так, будто это я горела, подобно огню. Не обращая внимания на головокружение, резко оборачиваюсь, чтобы оказаться лицом к лицу с мужчиной, но стоит встретиться с радужками цвета грозового неба, как трусливо отвожу взгляд. Боюсь смотреть в пленительнную опасную глубину, боюсь понять чувства, плескающиеся в ней. – Леви! – громко восклицает женский голос с другого конца коридора, и я облегчённо выдыхаю, как никогда радуясь неожиданному появлению ученной. Пока Зоэ неспеша преодолевает разделяющее нас расстояние, карие глаза с нескрываемым интересом разглядывают нашу пару, но с уст срывается лишь один вопрос: – может все же наведаешься к доктору Мариусу? – Нет, – баритон капитана без тени какой либо эмоции, насколько флегматичный, что непроизвольно начинаешь сомневаться, может ли он пренадлежать живому человеку. – Мы разобрались с ранеными, есть свободные руки, – настойчиво предлагает майор, но мужчина уже не отвечает, молчит, пока просто не разворачивается и не уходит, лишь на мгновение окинув её взглядом. – Ты белее листа, – отмечает Ханджи, стоит фигуре с крыльями на спине скрыться за ближайшим углом, – сильно мутит? – спрашивает, и, когда я отрицательно качаю головой, смотря куда-то в пол, спокойно добавляет: – Иди к себе, тринадцать часов на ногах кого угодно утомят. – Нет, я останусь, – решительно заявляю, не желая идти на поводу глупой слабости. – Тебе нечего уже здесь делать, больных не так много, да и мы сделали все, что могли, – покровительственно положив руку мне на плечо, твердым, уверенным тоном заверила учёная. – Я тоже уже ухожу, если тебя это убедит. – Я все же вернусь к доктору Мариусу, останусь, чтобы помочь, если потребуется, – осторожно убирая её руку, максимально мягко возражаю. – Там останется достаточно медиков, а ты.., – Ханджи устало вздыхает, снимает очки и, устремив на меня долгий задумчивый взгляд, молвит на несколько тонов тише: – Если хочешь помочь, то твой пациент только что ушёл к себе. ***** Настойчиво стучусь, но не получаю разрешение войти, не добиваюсь никакой реакции, и только свет, проскальзывающий сквозь щели, говорит, что хозяин комнаты внутри. Я медлю, не понимая зачем сюда пришла ровно настолько, как то, почему ладонь, словно сама, тянется к дверной ручке. Короткий щелчок – деревянная плита отворяется, послушно пропуская внутрь, и хотя еще мгновение назад в голове проскакивала трусливая надежда, что она окажется закрытой, я решительно шагаю вперёд. Мужчина бросает в мою сторону злой, уничтожающий взгляд, что обещал не оставить безнаказанной непростительную вольность, но, заметив в проеме мою тонкую фигуру, он резко подрывается с кресла и замирает. – Леви.., – смущённо произношу, все ещё испытывая неловкость при таком обращении к капитану, – прости, что без разрешения. Я просто приготовила тебе успокоительный расслабляющий отвар, – робко продолжаю и прячу глаза, не выдерживая внимания, с которым солдат следит за каждым моим неуверенным шагом. – Он должен помочь тебе уснуть, – опуская на стол тяжёлый поднос, молвлю очень мягко, пытаясь всем свои видом подчеркнуть добрые намерения, искренее желание поддержать этого сильного мужчину в трудный для него момент. Дух вышибает из легких, когда крепкие руки неожиданно заключают в плен мое хрупкое тело. На пояснице кажется останутся следы грубых ладоней, что прижимают меня к каменной груди, так, будто стоит им расслабить хватку, и я исчезну, растворюсь, как пар, поднимающийся с наших чашок. – Молчи, – пересекая любые возражения, глухо выдыхает возле моего уха и шумно втягивает воздух, уткнувшись в изгиб лебединой шеи. Руки пробивает дрожью, когда, поддавшись неведомому ранее порыву чистой нежности, одной начинаю ласково поглаживать напряжённое плечо капитана, а второй зарываюсь в шелковистые, слегка влажные после душа волосы. Приятные мурашки пробегают по телу, когда в ответ на мои действия мужчина начинает дышать чаще, однако уже через мгновение он медленно поднимает голову, устремив на меня взгляд, в котором бушевал океан необузданых чувств. Его глаза всматриваются в мои, словно отчаянно пытаясь разглядеть что-то черезвычайно важное, а после сухие обжигающе горячие губы накрывают мои.