Prophecy

Родители Иуды уехали за город и не вернулись. Ему только-только исполнилось восемь, когда его детский сон разорвало пронзительное пиликание домашнего телефона. Трубка в руке резко стала необычайно тяжёлым, почти пятитонным грузом, когда в ней заговорил чужой голос: он сухо, почти по-канцелярски, отчеканил что-то невнятное про аварию и сообщил о скором прибытии служб. Вскоре и впрямь зазвучали сирены под окном, а в квартиру вошли двое в форме — незнакомые, слишком большие и громкие в ночной тишине. Они говорили тихо, боясь заглянуть в перепуганные глаза ребёнка перед ними, но слова «авария», «больница» и «тяжело» падали на пол гулко, как камни. Иуду, не до конца проснувшегося, в пижаме и босиком, увезли на полицейской машине, и весь мир за окном показался чужим, размытым от слёз, которые он ещё не осмеливался выпустить. В один миг, за время этой ночной поездки под воющие сирены, слова «мама» и «папа» потеряли вкус домашнего печенья и тепло объятий — они пропитались запахом больничных палат: едкой антисептической свежестью, от которой щиплет в носу, тихим гудением аппаратов и тяжёлым, спёртым воздухом безнадёжного ожидания. Самые родные имена вдруг обернулись строчками в бесконечном потоке документов и подписями на больничных койках в отделении реанимации, куда его пускали раз в неделю, чтобы он смотрел на неподвижные лица, похожие на восковые маски его самых близких людей. Любое неосторожное упоминание, даже спустя годы, вонзалось в грудь осколком того самого разбитого лобового стекла — остро, глубоко, проникая до самого дна, и приносило с собой тот самый, въевшийся в память навсегда, больничный запах и вой сирен из того самого августа. Опеку над осиротевшим мальчиком взяла на себя сестра его отца — Оливия. Молодая женщина из тихого, пыльного городка, которая сама едва перешагнула порог взрослой жизни, отметив свои двадцать три. Она вошла в его жизнь не как родная кровь — скорее, как призрак, молчаливо вставший на пост у разбитых ворот его детства. Без громких слов, без обещаний, которые всё равно было бы слишком страшно давать. Просто встала. До ужаса серьезная, с выпрямленной спиной, будто неся незримый груз, и сказала голосом, в котором не было ничего, кроме усталой решимости: «Теперь я». Иуда увидел её впервые в казённом кабинете опеки — стерильном, пропахшем тоской, пылью и несбывшимися надеждами. Он не посмел подойти ближе, застыв в тени коридора как маленький, затравленный призрак. Он исподтишка следил за её разговором с суровой работницей, впитывая обрывки фраз: «документы», «условия», «попечительство». Его взгляд цеплялся за детали: за то, как её пальцы, украшенные нежным, почти детским маникюром, теребили край сумки. Как она, слушая, слегка наклоняла голову, и её волосы скользили по плечам не тяжёлой, угрожающей волной, а скорее усталым шелковым шлейфом. Но стоило её взгляду — утомлённому, размытому дорогой и страхом, — скользнуть по коридору в поисках того самого племянника, Иуда мгновенно отскакивал за угол, прижимаясь спиной к холодной стене и замирая, чтобы не слышно было стука сердца. Когда разговор наконец подошёл к концу и руки были пожаты с громким, финальным хлопком, мальчишка, как мышь, юркнул в свою временную комнату. Он забился в самый дальний угол, обхватив колени руками, и тихо, отчаянно молился — не богу, а просто в пустоту, — лишь бы его не отправили к этой женщине. Через пару часов в дверь постучали. Не та, суровая, а другая работница — помоложе, с мягкими чертами лица и глазами, в которых читалась не служба, а усталая жалость. Она вошла, прикрыв дверь, и села на край койки, долго подбирая слова, глядя куда-то мимо него, в потолок. Тишина в комнате стала густой, липкой. Она не говорила «здравствуй» или «как дела», а просто сидела, и её молчание было громче любого объявления. В этом молчании, в том, как она избегала его взгляда, в самой нерешительности её позы — Иуда всё понял. Сразу и полностью. Молитвы не были услышаны. Он не чувствовал облегчения, когда думал о новом доме: только глухое, тянущее недоумение, леденящую пустоту там, где должно было быть хоть какое-то родное тепло. Всё в Оливии казалось чужим. Нет, эта женщина не могла быть его тётей. Она словно сошла с иллюстрации к чужой, слишком идеальной сказке: изящная, деловитая, с глазами цвета промёрзшего до самых глубин январского неба — светлыми, но без отблеска солнца. И всё в ней, казалось, было не так. Особенно её рыжие волосы, похожие на пожар, застывший в идеальной форме. Поток расплавленной меди, застывшей в тяжёлых, неправдоподобно прямых прядях, которые ниспадали на её спину строгим, геометричным водопадом. Каждый волос лежал рядом с другим, как солдат в строю, будто она посвятила всю свою не такую уж и длинную взрослую жизнь тому, чтобы выжечь в них любое воспоминание о завитке, о спирали, о мягком, живом беспорядке. Этот огонь был прирученным. Укрощённым. Слишком правильным, чтобы быть честным, и почти искусственным, как парик на кукле. Иуда смотрел — и внутри него росла не пустота, а тихий, детский ужас от нестыковки. В его памяти, в самой ткани его существа, застыли другие волосы. Беспорядочные, тёплые, волнистые пряди отца, в которые он тыкался носом, сидя у него на плечах. Мягкая, пахнущая яблоками шевелюра матери — его личный тихий уголок во вселенной, куда можно было спрятаться от любого кошмара. Его собственные каштановые кудри — непослушные, весёлые, живые. И теперь он остался единственным их носителем. Единственным живым доказательством той, настоящей, текстуры любви. А перед ним стояла женщина с волосами-знаменем другой жизни: гладкими, холодными и молчаливыми в своей прямоте, как зеркальная гладь озера, в котором нечего отражать, кроме неба. В этой огненной глади не было ни единой точки опоры, ни одного знакомого изгиба, где мог бы зацепиться взгляд восьмилетнего мальчика, отчаянно ищущего в новом лице черты старого мира. Только безупречная, бездушная, пламенеющая чуждость. Огонь, сошедший с волос Оливии, спалил хлипкий, бумажный фасад "новой жизни", и за ним оказался лишь оголённый, безвоздушный вакуум, в котором с чудовищной, оглушительной громкостью прозвучала горькая правда. Она была не мыслью, а гулом в костях, физическим осознанием: его старый мир умер. От прошлого не осталось даже призрака, за который могла бы зацепиться тоска. А этот новый — молчаливый, деловой, формально добрый — был ему не просто чужим. Он был другим измерением. И ему предстояло жить в нём, с головой, увенчанной множеством темных кудряшек, которые больше никому не были нужны. Перед первой встречей Иуда волновался так, как никогда прежде. Сердце колотилось о рёбра, а руки стали холодными и влажными. Он сидел на скамейке во дворе опеки, нервно дёргая ногой и выстукивая пальцами хаотичную дробь по колену. Он ждал монстра. Сурового, чужого, того, кто окончательно запечатает дверь в его прошлую жизнь. «Монстр» появился на асфальтированной тропинке, и вид его на мгновение сбил Иуду с толку. Это была женщина, почти девочка, в строгом бордовом жакете, который то и дело норовил соскользнуть с её узких плеч. Она крепко прижимала его к груди наманикюренными пальцами — маникюр был не деловым, а каким-то весёлым, пёстрым. Она шагала быстро, деловито, хотя обтягивающая юбка явно сковывала движения. Складывалось впечатление, что она недавно сбежала из офиса, вот только был один чуждый элемент: солнцезащитные очки, скрывающие половину лица. Иуда затаил дыхание, когда она подошла ближе и остановилась перед ним. На секунду показалось, что сейчас последует формальное, холодное приветствие, но вместо этого её пальцы потянулись к очкам. Она сняла их одним лёгким движением и, не глядя, зацепила дужку за вырез простой белой футболки, выглядывавшей из-под жакета. И весь образ «деловой дамы» дал трещину. Перед ним оказалось молодое, уставшее лицо с полными нежности глазами, в которых не было ни капли ожидаемой суровости. Только глубокая, немножко потерянная серьёзность. И именно это — не маска, а настоящая, живая неуверенность взрослого человека, взвалившего на себя неподъёмную ношу, — заставило сердце Иуды сжаться уже не от страха, а от щемящего, незнакомого чувства. Он испугался сильнее, чем если бы перед ним стоял настоящий монстр. Потому что монстра можно ненавидеть, а что делать с этой лучезарной, искренней добротой, которая смотрела на него сейчас? Иуда вздрогнул, когда она, стоя перед ним, тихо хмыкнула — не насмешливо, а с каким-то облегчением, будто наконец-то нашла что-то очень хрупкое и важное. Он замер, губы уже сложились для неуверенного, вымученного «здравствуйте», которое застряло в горле. И тут Оливия опустилась на корточки. Резко, но легко, подбивая полы юбки. Теперь её глаза были на одном уровне с его, а весь мир сузился до этого неосвоенного пространства между ними. Её пальцы — те самые, с весёлым, пёстрым маникюром, — сначала осторожно дотронулись до сжатых кулаков тёплым, вопрошающим прикосновением, а потом мягко обвили холодные ладони перепуганного мальчишки, полностью заключив в своё тепло. Иуда не мог оторвать взгляда от этих пальцев, на ногтях которых цвели крошечные, с ювелирной точностью нарисованные ромашки и звёздочки. А ещё от её улыбки, которая не была просто вежливой — она была искренней, солнечной, почти слишком яркой для этого серого двора, и оттого казалась такой хрупкой и настоящей. — Вот мы наконец-то и встретились, — её голос прозвучал не воркованием — тихим и сбивчивым, в котором дрожал навязчивый страх испугать и навредить. — Меня зовут Оливия. Но будет лучше, если ты станешь называть меня Лив. Она не торопилась. Смотрела на него, давая время осознать, и её взгляд был не испытующим, а каким-то... изучающим, будто она читала не его страх, а его самого. И, совсем уж странное дело, под этим взглядом леденящая дрожь в груди Иуды начала понемногу отступать, сменяясь ошеломлённым, настороженным спокойствием — пламенным локонам удалось её растопить. Лив, будто почувствовав эту микроскопическую уступку, наконец разжала ладони. Её пальцы на мгновение дотронулись до кудрей Иуды — не пытаясь их пригладить, а просто коснулись, будто здороваясь с самой живой, непокорной его частью. Потом она легко поднялась, отряхнула юбку уже не деловым, а каким-то домашним, небрежным жестом. — Ну что ж, Иуда, — сказала она, и в её ласковом голосе заплясали нотки мягкой решимости. — Поехали домой? Это слово — «домой» — отозвалось в сердце Иуды как тихий, почти несмелый вопрос. Как протянутая в темноте рука, которую можно было взять. А, может, и нельзя. Но в ладони, которая только что согревала его руки, всё ещё чувствовалось тепло. За вновь протянутую руку мальчик взялся без прежних опасений, лишь с облегчённым вздохом отметив про себя, что худшие ожидания не сбылись. Теперь он мог отправиться в новый дом со спокойной душой, оставив прежние страхи там, где они и зародились. Городок, в котором жила Лив, больше напоминал Иуде разросшуюся деревню — тихий, немного сонный, с низкими домами и широкими пустыми улицами. Её собственный дом выделялся среди прочих разве что размерами: для Иуды, выросшего в тесной городской квартирке, он казался целым особняком. Переступив порог, мальчик застыл на месте, глаза его горели восторгом, а рот невольно приоткрылся. Пространство встречало его немым, но выразительным контрастом. Стены, выкрашенные в приглушённые пастельные тона, словно впитали всю нежность Оливии: цвéта сочного персика, пыльной лаванды и густого сливочного крема — они будто выцвели от солнечных лучей, щедро льющихся из больших окон и укутывающих убаюкиващим теплом весь дом. Они служили смиренным фоном для главных действующих лиц — мебели. Разноцветная, дерзкая, с резкими геометрическими очертаниями, она словно кричала о своём присутствии и питалась восторженными взглядами. Алый угловой диван, пухлый и гостеприимный, напоминал гигантскую плюшевую игрушку или мягкий, разрезанный на сегменты зефир, а его объёмные подушки, похожие на упругие облака, манили к себе, резко сглаживая углы остальной мебели. Рядом устроился синий глянцевый комод с асимметричными ручками — он выглядел как арт-объект, случайно занесённый в жилое пространство. Всё это резко контрастировало со спокойной блёклостью стен, создавая ощущение, будто в аккуратную коробку с мягкой обивкой кто-то нарочито бросил горсть ярких леденцов, режущих язык своими острыми углами, но услаждающих его невыносимо-сладким, почти одурманивающим вкусом. Воздух в доме тоже был другим — не пахло ни квартирной пылью, ни старыми вещами. Вместо этого Иуда уловил лёгкие, чуть сладковатые нотки свежей краски, воска и чего-то ещё, неуловимого, напоминающего дорогую парфюмерную лавку. Сквозь большое панорамное окно лился рассеянный свет, играя бликами на глянцевых поверхностях и превращая пёстрые углы мебели в подобие абстрактных витражей. Лив, успешно отучившаяся на дизайнера и насквозь прогрызшая гранит науки, тут же повела племянника в самое сердце своего творческого манифеста. Она с лёгкостью выдохнула слово «авангард» — короткое, звонкое, как щелчок выключателя, которое мгновенно озарило всё вокруг новым смыслом. Для неё это был исчерпывающий ответ, для Иуды — загадочный ключ к странному миру, в который он попал. Пока Оливия непринуждённо лепетала, рассыпая термины и названия стилей как конфетти, мальчик принялся исследовать первый этаж. Слух Иуды ловил обрывки её восторженных речей: Оливия рассказывала то о холодном, надменном «ампире», то о бунтарском, неотёсанном «гранже», раз за разом, тяжело охая, сожалела о неудавшемся «греческом стиле», который так и не захотел прижиться в этих стенах, и восторженно, почти влюбленно вздыхала о тёплом, пахнущем деревом и яблочным пирогом «кантри». Но слова оставались просто красивыми звуками — настоящим языком этого места говорили вещи. Детское любопытство оказалось сильнее всякой робости: оно быстро взяло верх и, как загадочный незримый проводник, повело Иуду за собой. Сначала он просто стоял посреди гостиной, ощущая масштаб, затем сделал первый шаг — к кухне. Она сверкала хромированными ручками на матовых фасадах глубокого графитового цвета, а фартук из мелкой стеклянной мозаики переливался, как чешуя. Это был не уютный мамин уголок, пахнущий домашней выпечкой и знакомый Иуде с самого детства, а нечто стерильное и точное, похожее на иллюстрацию из модного журнала. Вернувшись в гостиную, Иуда уже не просто смотрел — он изучал. Пальцы, почти без его воли, потянулись к бархатной обивке пуфика цвета спелой сливы. Ворс был таким густым и глубоким, что казалось, рука утонет. Он обошёл низкий столик из цельного слэба дерева с живым, неопиленным краем — одна его часть была отшлифована до зеркального блеска, пока другая бережно хранила грубую память о коре. Иуда заглянул в узкий, устремлённый вверх шкаф-витрину, где на полках из матового стекла в одиночестве восседали абстрактные керамические вазы, похожие на застывшие вулканы или скелеты неведомых существ. С каждым новым предметом его первоначальная настороженность растворялась, сменяясь азартом первооткрывателя. Он переставал видеть просто «мебель» — он видел холодный блеск металла рядом с теплотой дерева, колючую геометрию стекла в соседстве с мягкой податливостью ткани. Этот мир был подобен одеялу, сотканному из множества лоскутов, но они не враждовали — они играли. И вот уже через пару минут он, запыхавшийся от своих маленьких открытий, вновь оказался рядом с тётей. Но теперь Иуда смотрел на неё иначе. Он следил не только за движением её губ, из которых лился поток непонятных, но волшебных слов, но и за её руками, за тем, как она небрежно поправляла подушку на диване, выравнивая её по невидимой оси, или как её взгляд скользил по линиям стен, будто проверяя их безупречность. Она была не просто хозяйкой, а самой настоящей волшебницей, создавшей этот яркий, строгий, одновременно пугающий и манящий мир. И Иуда, затаив дыхание, жаждал понять все её заклинания. Спешно закончив со своими делами, Лив мягко подвела его к лестнице. Ступени, покрытые темным, почти черным лаком, смотрелись голодной бездной на фоне теплоты стен и упрямо вели наверх, будто приглашая открыть новую главу. Там, на втором этаже, царила иная атмосфера — тихая, затаившая дыхание. Взору мальчишки предстал узкий коридор, залитый мягким светом из окна в торце, и три абсолютно одинаковые, белоснежные двери, выстроившиеся в безупречный ряд. Они были лишены украшений, с матовыми поверхностями и утопленными хромированными ручками, похожие на страницы чистой тетради, ожидающие своих историй. Лив тут же принялась раскрывать их секреты лёгким движением руки, будто фокусник: — Эта комната — мой маленький мир, — сказала она, слегка касаясь первой двери. — А вот это — твои новые владения. Раньше там была моя небольшая мастерская, но я оставила только мебель и убрала все украшения к твоему приезду, чтобы потом ты сам решил, чем заполнить своё пространство, — пальцы Оливии перешли на соседнюю, и Иуда почувствовал, как что-то щемяще-тёплое сжалось у него внутри. Вскоре Лив кивнула на третью дверь: — А вот тут водятся призраки наших будущих гостей. Она усмехнулась, но в её шутке сквозила странная правда: мальчик так ни разу и не услышал за той дверью ни звука, не увидел следов чужого присутствия. Она была всегда закрыта, будто ведущая не в комнату, а в декорацию. Откровенно говоря, и сама Лив постепенно стала чем-то вроде тихого, изящного призрака в этом доме. Её расписание было высечено в камне: с первыми лучами солнца, ещё пахнущая сном и дорогим кофе, она растворялась в городе, чтобы вернуться лишь с появлением первых звёзд, принося с собой не городскую пыль, а лёгкий, стойкий аромат лака и химической чистоты. В дни, когда записная книжка салона пустовала, ближе к вечеру она вновь куда-то исчезала — бесшумно, без объяснений, оставляя после себя лишь лёгкий шлейф духов и ощущение тайны. Иуда не лез с расспросами; между ними установилось молчаливое перемирие невмешательства. Даже когда она оставалась дома, их миры редко соприкасались. Из-за двери её спальни доносился приглушённый гул телевизора — диалоги из неизвестных ему передач, смех закадровой аудитории, дробный стук клавиш ноутбука. Только иногда, в редкие, почти волшебные моменты, они пересекались на кухне. Это случалось, когда в Лив неожиданно и стремительно вспыхивало желание сотворить кулинарный эксперимент по сомнительному рецепту из глубин интернета. Тогда воздух наполнялся непривычными запахами — паприки, кунжута, экзотических соусов, — а на блестящей столешнице воцарялся творческий хаос, единственный и самый живой след её присутствия в доме. Однако каждый раз, ровно в восемь вечера воскресенья, законы этого дома менялись. Спускаясь по тёмной лакированной лестнице, Иуда уже знал — внизу его ждёт островок тёплого, янтарного света и тихое журчание голоса из телевизора. Он мог быть абсолютно уверен, что найдёт Лив именно там, и что ближайшие несколько часов растворятся в неторопливом потоке душевных разговоров. Ещё давно, только-только переехав к тёте, мальчик подметил эту странную, недельную ритмику. Провожать тяжёлую рабочую неделю Оливия предпочитала не в тишине спальни, а здесь, в самом сердце своего авангардного царства, но в его самой мягкой, уязвимой версии. Она всегда занимала одно и то же место — не на дерзком алом диване, а на полу, прямо перед ним, прислонившись спиной к его плюшевому боку. На низком деревянном столике возникал миниатюрный алтарь недельного отречения: несколько флакончиков лака (сегодня выбор падал на кроваво-красный, на следующей неделе — на цвет грозовой тучи), аккуратный ряд маникюрных инструментов, сверкающих под светом приятно потрескивающих свечей, и одна-единственная бутылка вина с причудливой этикеткой, рядом с которой одиноко стоял широкий бокал на тонкой ножке. Именно так, спустившись однажды глубоко за полночь за стаканом воды, полусонный Иуда и обнаружил эту картину. Из гостиной струился приглушённый, мерцающий свет — не яркий потолочный, а тёплый, боковой от торшера, а вместе с ним и согревающий, уютный, тёплыми волнами исходящий от нескольких свечей, источающих приятный тропический аромат. Доносился сдавленный смех из телевизора, где показывали что-то нелепое и красочное. Проникнутый любопытством, что стало в разы сильнее желания пить, он стал пробираться к гостиной тихими, крадущимися шажками, стараясь слиться с тенями в коридоре. Лив, заметив в дверном проёме испуганно застывшую тень, не стала прогонять племянника — лишь отодвинула в сторону флакон с лаком и кивком пригласила войти. Усадив его на мягкий, всё ещё чужой диван позади себя, она словно впустила его в свою доселе неизведанную душу. Не оборачиваясь, глядя на мелькающие на экране нелепые образы, она принялась разглагольствовать — сначала тихо, почти для себя, а потом всё оживлённее, жестикулируя кисточкой для лака, оставляя в воздухе невидимые мазки. Её рассказы лились безостановочным, гипнотическим потоком. Она говорила о капризных клиентках, о вечно пахнущем ацетоном салоне, о бессонных ночах перед экзаменами и о первой, неумело собранной коллекции. Говорила о книгах, которые переворачивали сознание, о случайно услышанных на улице диалогах, ставших целыми историями, о странных снах и внезапных озарениях. Для Иуды эти рассказы превращались в устные иллюстрации к огромному, незнакомому миру. Её речь была усыпана непонятными словами — «коллаборация», «концепция», «экзистенциальный» — но они не пугали, а придавали монологу Оливии магический, заклинательный оттенок, словно она делилась тайным знанием. Лив, наконец-то обретя благодарного слушателя, говорила до хрипоты. Её глаза блестели в полумраке, отражая свет экрана, а голос, то снижаясь до доверительного шёпота, то взлетая от возмущения, был полон такой непривычной, обнажённой искренности, что Иуда заслушался, забыв и о сне, и о времени. А она, полностью погружённая в свои истории, даже не заметила, как его дыхание выровнялось, как тяжёлые веки окончательно сомкнулись, а голова бессильно склонилась на бархатную спинку дивана. Только когда на экране начались ночные рекламные ролики, Лив обернулась и увидела его — спящего, беззащитного, доверчиво прильнувшего к созданному ею же миру. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула её алые губы. Она бережно отложила кисточку, вытерла пальцы салфеткой и с тихим, облегчённым вздохом, в котором смешалась усталость и нежность, аккуратно подняла мальчика на руки. Он показался ей невесомым. Она бережно перенесла его через тёмный коридор, уложила в его новую, ещё пахнущую чистотой постель и поправила одеяло. И пусть в тот вечер он так и не выпил свой стакан воды и прослушал финалы всех её историй, самое важное произошло — между ними лёг незримый, прочный мостик. Начало их маленькой, строго воскресной традиции было положено. С тех пор вечер каждого воскресенья обрёл свой собственный, тёплый ритуал. Лив теперь ждала. Она не звала, не напоминала — просто к восьми часам уже сидела на своём привычном месте на полу в гостиной, а на диване позади неё лежал сбитый в комок плед — молчаливое приглашение. И ждала, пока не услышит тихие шаги на лестнице, пока тень Иуды не упадёт на порог, пока он не устроится на диване, подобрав под себя ноги и приготовившись к очередному долгому, неторопливому разговору. А сама она в это время совершала свой еженедельный, почти священный обряд. Перед ней на столике из слэба выстраивались в ряд флакончики лака — сегодня это были оттенки осеннего леса: охра, болотный, глубокий баклажановый. Её пальцы, быстрые и точные, пробегали по ним, оценивая, взвешивая. Она подбирала цвет не просто так, а как дипломат, заключающий союз между завтрашним костюмом, настроением и временем года. И всякий раз Иуда с немым восхищением наблюдал за её виртуозной многозадачностью. Он не мог иначе объяснить это почти сверхъестественное умение: как её левая рука извлекала из коробки, забитой флаконами, именно тот, необходимый цвет, в то время как правая, не глядя, находила тонкую ножку бокала, подливала в него рубиновую жидкость и возвращала на место; а её взгляд, казалось, был одновременно прикован и к мелким деталям на своих руках, и к яркому калейдоскопу на экране телевизора, где шло какое-нибудь нелепое шоу; и как при этом её голос, ровный и живой, вплетался в этот хаос, поддерживая нить разговора с ним. Но главным чудом были не её руки, а сами беседы: они никогда не скатывались в формальные, скучные расспросы. Их разговоры были похожи на живое, дышащее существо. Они могли начаться с обсуждения поступка героя сериала, свернуть на воспоминания Лив о её школьной жизни, оттолкнуться от неё и унестись в дебри спора о природе лжи, чтобы через полчаса, зацепившись за упомянутый в новостях полёт космического зонда, тихо и серьёзно философствовать о жизни после смерти и бесконечности вселенной. Они перескакивали с темы на тему, как прыткие лани по горным тропам, не боясь потеряться, потому что шли вместе. И когда ближе к полуночи разговоры стихали, а на экране гасли финальные титры, Иуда чувствовал странную, глубокую лёгкость. Весь груз недельного одиночества, все невысказанные мысли и мелкие тревоги будто растворялись в тёплом воздухе гостиной, унесённые течением её слов. В эти часы Лив была для него всем: и семьёй, и самым близким другом, и мудрым проводником в огромный, сложный мир. Она была единственной нитью, связывающей его с жизнью, которая казалась настоящей, осмысленной и безопасной. В школе как таковых проблем не возникало. Программу Иуда осиливал с тихой, методичной старательностью, так что Лив ни разу не пришлось краснеть под пристальным взглядом разгневанной классной руководительницы. Успеваемость его была ровной, незаметной — ни блестящих взлётов, ни оглушительных провалов. Он существовал в системе образования как исправный, тихо жужжащий механизм, не привлекающий к себе лишнего внимания. С одноклассниками у него сложились отношения, которые трудно было назвать даже нейтральными — это было скорее взаимное, вежливое игнорирование. Они держались на стабильном, нерушимом уровне «привет-пока», изредка переходя в «можно передать тетрадь». Ему, в общем-то, и этого хватало: школа была не местом для общения, а пространством, которое нужно было ежедневно пересекать по пути домой, к воскресному вечеру и голосу Лив из гостиной. Разумеется, в ландшафте любой школы существовали и свои нюансы — бугристости в виде местных хулиганов, маленьких злодеев, чья власть простиралась ровно настолько, насколько их боялись. Но тропа Иуды как-то странно и настойчиво обходила все их владения стороной. Объяснение было простым и лежало далеко за стенами учебного заведения. Эти обиженные на весь мир мальчишки, оказывается, боялись не директора или завуча — они боялись получить нагоняй от своих же матерей, для которых регулярные визиты к Оливии были священным ритуалом ухода за собой, островком спокойствия в море быта. Впрочем, кроме как к ней податься было некуда: Лив давно монополизировала царство маникюра в этом городке, отстроив свою непобедимую империю ярких оттенков и изящных линий, не давая другим мастерам даже шанса на конкуренцию с ней. И стоило таким «спиногрызам» только бросить в сторону Иуды злобный взгляд или неверно подобранное слово, как тут же следовал звонок от разгневанной родительницы, боящейся потерять своего мастера маникюра, а значит, лишиться этого маленького, но важного чуда. Невидимая рука тётиного ремесла выстраивала вокруг племянника незримый, но прочный защитный периметр. Остальные школьники были спокойными и вежливыми в той особой, безразличной манере, когда человек просто не видит тебя на своём горизонте. Они не были злы — всего лишь заняты собой, своими микрогруппами, своими первыми влюблённостями и подростковыми драмами. Иуда скользил по краям их мира, как тень, не оставляя следа. Даже самые, казалось бы, отбитые одноклассники — те, что ради сиюминутной шутки были способны притащить в раздевалку дрожащего от страха бездомного пса или устроить побоище стульями, — к Иуде проявляли необъяснимое, почти церемонное доброжелательство. Он был для них не мишенью, а нейтральной территорией, словно отмеченной невидимым знаком неприкосновенности. Может, их останавливал тот же негласный запрет, исходящий из салона их матерей. А может, в его абсолютной отстранённости было что-то, что не цепляло, не провоцировало на агрессию. Он не был тем, кого хочется задеть, — он был тем, кого просто не замечают. И в этой непримечательности, как ни странно, заключалась его безопасность. Школа для Иуды была безликой станцией на пути к единственному месту, которое он по-настоящему считал своим. Жизнь, которая за годы отточенного ритма стала казаться Иуде тихим, уютным раем, треснула в последнее воскресенье мая. Удар пришёл с самой неожиданной стороны — сверху, из личного пространства, куда даже Лив до сих пор не вторгалась. Вечером, ровно в семь, Иуда услышал на лестнице не праздные шаги, а чёткие, быстрые, направленные прямо к его двери. Она постучала — не привычным весёлым перебором, а двумя сдержанными ударами. И вошла, не дожидаясь ответа, чего раньше никогда не позволяла. — Спускайся вниз, — произнесла она, избегая его взгляда. Голос её звучал приглушённо, будто сквозь вату. — Надо поговорить. Важно. Не хочу откладывать. И, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла, оставив за собой не запах духов, а тяжёлое, липкое ощущение тревоги. Спускаясь в гостиную, Иуда уже знал, что что-то не так. Воздух внизу был неподвижным, застывшим, не возбуждённым предвкушением воскресного ритуала. И картина, открывшаяся ему, подтвердила худшие опасения. Всё было не на своих местах. Лив сидела не на полу, прислонившись к дивану, а на самом диване, неестественно прямо, скрестив ноги. Её руки лежали на коленях, пальцы сплетены в тугой, белый узел. Маникюрный набор в его бархатном чехле, флакончики лака и та самая бутылка вина с причудливой этикеткой — всё это исчезло с низкого столика, будто его и не было. Телевизор был мёртв, его чёрный экран отражал искажённую, тревожную версию комнаты и их самих. Тишина была не уютной, а зловещей, густой, давящей на барабанные перепонки. Это была не их гостиная. Это была сцена перед объявлением приговора. — Присаживайся, — её голос прозвучал слишком ровно, слишком тихо для этой комнаты, обычно наполненной её смехом. Лив легонько похлопала ладонью по бархатной обивке дивана рядом с собой, но жест этот был лишён привычной непринуждённости — это был жест человека, отмеряющего дистанцию. Иуда, не спуская с неё пристального, подозрительного взгляда, аккуратно опустился на край дивана. Одним движением он сгрёб большую серую подушку и, словно ища в ней хоть какую-то опору, крепко прижал к груди, ощущая под пальцами прохладную гладь шёлка наволочки. — Твоя классная руководительница ещё не говорила вам об этом, — начала Лив, глядя куда-то поверх его головы, на пустой телеэкран, — но школа работает последний год. Поэтому тебе придётся перевестись. Она сделала паузу, будто давая ему осознать удар, но Иуда лишь сильнее впился пальцами в подушку. — Ты сам прекрасно знаешь, что хороших школ здесь больше нет. А в той шараге, из которой выйдут только будущие обитатели мест не столь отдалённых, тебе делать нечего. Всё-таки я переживаю о твоём будущем, — её голос дрогнул, и она на мгновение сжала губы. — Поэтому ни за что не отправлю тебя туда. Я присмотрела одну школу. Рейтинг у неё замечательный, ребята там умные и ответственные... А ещё, что самое главное, цена меня устраивает. Она попыталась усмехнуться, но туман тоски, окутавший её обычно ясный взгляд, сделал эту улыбку жалкой, кривой маской. Иуда видел, как напряглись мышцы вокруг её рта, как неестественно блестят глаза. — А находится эта школа... в соседнем городе, — она выдохнула эту фразу почти шёпотом, а затем, сделав над собой усилие, подняла на него взгляд, снова растянув губы в небрежной улыбке. — Но ведь это не проблема, так? Она попыталась удержать этот взгляд, выдержать немой вопрос, застывший в его глазах. Но тревога, холодная и чёткая, которую она увидела в них, оказалась сильнее. Её взгляд дрогнул, пополз вниз, и Лив снова уткнулась в свои собственные, беспомощно сплетённые пальцы, будто ища на них ответа, которого не было. Её маникюр, что всегда был сложным произведением искусства с вензелями, стразами или фантазийными рисунками, сегодня был непривычно простым и тусклым — всего лишь ровный слой серого лака, лишённый какого-либо блеска. Она молча разглядывала их, будто ища на этой гладкой, унылой поверхности утешения, которого не было. — Кузен моей постоянной клиентки живёт в этом городе, — продолжила Лив, и в её голосе появились первые робкие нотки надежды, попытка вернуть хоть какую-то нормальность. — Как раз рядом со школой. Он и его жена — археологи, вечно в экспедициях, поэтому дома практически не появляются, — она сделала небольшую паузу, собираясь с духом для главного. — У них есть сын. Твой ровесник. Она на мгновение замолкла, и её взгляд смягчился, будто она вспоминала что-то приятное. — Пару лет назад он даже заходил в мой салон. Забрать сумку, которую его тётя забыла. Очень симпатичный и, знаешь, невероятно вежливый мальчик, — впервые за весь этот тягостный разговор на её губах дрогнула искренняя, тёплая улыбка. Она с хитрой усмешкой подмигнула ему, пытаясь растопить лёд молчания и напускной суровости. — Это я уже сам потом решу, — тут же отрезал Иуда, нарочито громко хмыкнув. Он на корню пресекал всякие её «своднические мотивы», как он мысленно это называл, сжимая подушку ещё крепче. Его тон, как и всегда, был полон подросткового сарказма, но под ним ясно читался щемящий страх: необходимость принимать такое решение и делить пространство с незнакомцем быстро поглотили его душу разъедающим, практически ядовитым ужасом. Ещё какое-то время, уже сквозь густеющую пелену усталости и внутреннего сопротивления, они обсуждали детали предстоящего переезда. Оливия, цепляясь за эту тему как за спасательный круг, старательно рекламировала то ли новую школу с её «замечательным рейтингом», то ли будущего соседа Иуды. Она с упоением пересказывала все обрывочные сплетни и полуправды, которые когда-то уловила от его тёти: о его якобы блестящих оценках, о спортивных достижениях, о какой-то награде на городской олимпиаде. Её слова висели в воздухе яркими, но пустыми флажками, за которыми Иуда смутно различал лишь очертания чужой, навязанной ему жизни. Но даже этот искусственный энтузиазм вскоре выдохся. Семейный вечер, изуродованный тяжёлым известием, подходил к своему горькому, логическому завершению. Разговор, тянувшийся далеко за полночь, иссяк, выжатый до последней капли. На смену темы не было ни сил, ни желания — только тяжёлое, давящее молчание, в котором отчётливо бились два разобщённых сердца. Глаза Иуды предательски слипались, веки наливались свинцовой тяжестью, но на душе от этого становилось только беспокойнее, будто под кожу насыпали колючего песка. В конце концов, не в силах больше слушать и притворяться, он просто лениво махнул рукой в её сторону, пробормотав что-то невнятное, вроде «спокойной ночи», и поплёлся вверх по лестнице. В своей комнате он не раздеваясь рухнул на кровать и уставился в потолок, где таинственные тени от уличного фонаря за окном складывались в знакомые с детства, но сегодня казавшиеся зловещими узоры. Сон не шёл. Он ворочался, ловил обрывки её слов, представлял незнакомый город, чужую комнату, лицо того «симпатичного и вежливого» мальчика, и с каждым таким образом беспокойство внутри него сжималось всё туже, превращаясь в холодный, твёрдый комок под рёбрами. Ночь раскалывалась на долгие, мучительные отрезки бодрствования, и только под утро, когда за окном посветлело, изнеможённое тело наконец сдалось, утянув сознание в беспокойный, полный неясных угроз сон. Время текло с жестокой, неумолимой скоростью. Последние дни августа догорали короткими, уже прохладными вечерами, и переезд из далёкой, почти абстрактной перспективы вдруг оказался вплотную, став осязаемо ближе, чем тот майский вечер, когда о нём впервые заговорили. Стоило Лив ещё в конце июня, в приступе организационного рвения, разработать до мелочей план поездки, как этот план стал их летним евангелием. Ни одного дня вплоть до конца августа не обходилось без его зачитывания, уточнения или, на худой конец, намёка на него. — Так, значит, — начинала Оливия, откладывая вилку. Она чертила ею в воздухе невидимые схемы, тыкала в сторону Иуды, будто отмечая его на карте, нахмуривалась и ёрзала на диване, пытаясь найти ту самую, идеальную позу для произнесения судьбоносных слов. — Через четыре дня мы едем в аэропорт. Там вместе ждём твой рейс. На самолёт ты пойдёшь уже без меня — ты парень умный, сам со всем разберёшься, — говорила она, и в её голосе звучала попытка убедить в этом прежде всего себя. — Два дня поживёшь в отеле: Сэм вернётся только в последний день августа, да и то вечером, поэтому сразу поехать к нему не получится. Ну а дальше на такси доберёшься до школы. Там поговоришь с классной руководительницей, она тебе всё объяснит, а потом… потом всё будет суперски. На этом слове «суперски» она обычно на мгновение отвлекалась, поковырявшись вилкой в еде на тарелке. Она задумчиво хмыкала, окидывала содержимое блюдца неодобрительным взглядом критика. Картофелины, в творческом беспорядке раскиданные по керамике, она разглядывала с подозрением, словно искала среди них единственную настоящую драгоценность, затерявшуюся в куче дешёвых, но качественных подделок. Найдя подходящий кусок, она накалывала его, закидывала в рот, и на её лице тут же расцветала победоносная улыбка — дескать, не прогадала. Только после этого ритуала, отложив тарелку в сторону, она метала на Иуду оценивающий взгляд: — Есть вопросы? — Вопросов нет, — монотонно отвечал юноша, разводя руками в безнадёжном жесте. — Как минимум из-за того, что я слышу эту инструкцию ежедневно. Лив тут же отмахивалась, делая вид, что не замечает его сарказма. — А что мне ещё делать? Отпустить тебя одного, чтобы ты там, не дай бог, угробился? — её голос на мгновение сорвался на высокую, искренне испуганную ноту. — А если… если твои родители вдруг придут в себя, а тебя не увидят? Мне же голову открутят! Она приглушённо засмеялась, пытаясь выдать это за шутку, но смешок тут же застрял у неё в горле, когда она осознала всю чудовищную нелепость и боль только что сказанного. Иуда, напротив, слабо улыбнулся и даже издал нечто вроде сдавленного хихиканья — автоматическую вежливую реакцию. Но его взгляд, мгновенно потухший и ушедший куда-то вглубь себя при упоминании родителей, говорил красноречивее любых слов. Сколько бы лет ни прошло, тот восьмилетний мальчик, затаившийся глубоко внутри, всё ещё ждал. Ждал, что дверь откроется и они войдут. И от этого ожидания, неутолимого и вечного, кошки на душе скребли всё больнее и беспощаднее. Справиться с этой тихой тоской могла только особая «терапия» от Оливии — её уникальная, годами отточенная программа. Она включала в себя нелепые, тёплые истории об отце Иуды в юности, просмотр потрёпанных альбомов с фотографиями, где люди улыбались в камеру, не зная, что их ждёт, и долгие, убаюкивающие разговоры о семье вообще, как о чём-то хорошем и светлом. Это помогало. В детстве такие вечера спасали его от истерик, теперь — от глухой, гнетущей печали. Но рана была слишком глубокой, и работы, как понимали они оба, предстояло ещё очень и очень много. Незаметно, будто песок сквозь пальцы, утекли три целых летних месяца. А уж о четырёх последних днях и говорить не приходилось — они слились в одно сплошное, тревожное «сейчас», пролетели как пара вздохов между мыслью о завтра и его неумолимым наступлением. Всё это время Иуда, конечно, размышлял. Мысли его вяло кружились вокруг глобальных тем: о переезде, о будущем, о том, как одно навсегда изменит другое. Но эти высокие материи занимали в его голове лишь крохотный, отведённый им самим уголок. Основное пространство было безраздельно оккупировано одним назойливым, терзающим образом: будущим соседом. Тень незнакомца с лицом, составленным из смутных предположений и обрывочных похвал Лив, нависала над каждым днём. Пусть тётя и расписывала его в самых радужных тонах, Иуду не переставал мучить сам факт предстоящего сожительства. Мысль о том, что ему придётся делить самое личное — пространство для покоя и тишины — с кем-то, кого он даже не выбирал, вызывала глухое, почти физическое сопротивление. Он бы предпочёл вовсе избежать этой встречи. И вот день отъезда настал с той же неумолимой, почти оскорбительной быстротой, с какой пролетело лето. Казалось, между первыми словами Оливии в майской гостиной и этим утром прошёл не час, а одно мучительное, непрерывное мгновение. Сами приготовления — сбор вещей, упаковка чемодана, поездка до аэропорта — прошли как в тумане, не оставив ярких воспоминаний. Лив, как и обещала, была рядом на каждом шагу: помогала, проверяла, поправляла. И всё это время она старательно, до боли в скулах, улыбалась. Но Иуда, хоть и не смотрел ей прямо в глаза, краем зрения ловил это самое «искрящееся волнение» — мелкую дрожь в руках, когда она застёгивала молнию на его рюкзаке, слишком частые взгляды на часы, нервное покусывание уже стёршейся, бледной помады на губах. Её улыбка была щитом, за которым бушевала своя собственная буря. Непродолжительный полёт прошёл, к его удивлению, подозрительно буднично. Соседи по ряду оказались немыми и неподвижными, как изваяния: один с первых минут уткнулся в книгу, другой, надев маску на глаза, сразу же погрузился в сон. Эта тихая, почти неестественная покорность судьбе и обстоятельствам вызывала у Иуды чувство, близкое к благодарности. Даже привычный слабый гул, доносившийся из хвоста самолёта, и периодические покачивания крыльев в воздушных ямах не тревожили его — они были просто фоновым шумом, отголоском чужого движения. Весь полёт он просидел, уставившись в иллюминатор. Подбородок упёрся в костяшки сложенных на подлокотнике рук, взгляд был остекленевшим и равнодушным. За окном разворачивалось грандиозное, вечное представление: бескрайние поля кучевых облаков, похожих на застывшую вату или гигантские грядки снега; пронзительно-синие просветы неба; далёкая, игрушечная земля, прочерченная реками и дорогами. Иуда, как и любой, кому выпало редкое везение занять место у окна, в другой жизни давно бы прилип к стеклу, ловя каждый кадр на телефон. Но сейчас ему было совершенно не до этого. Его внутренний взгляд был обращён не вовне, а внутрь, в беспокойный хаос собственных мыслей. Голова была настолько плотно забита тревожными сценариями, глупыми вопросами и немыми протестами о жизни на новом месте, что реальный мир с его облаками и солнцем просто перестал существовать. Юноша, увлечённый своими мрачными раздумьями, не замечал ни смены пейзажей за тонким пластиком иллюминатора, ни того, как незаметно тает и пролетает само время, отмеренное этим полётом. Мимолётно и с призрачным комфортом прошли посадка, получение багажа, поездка на такси до отеля и заселение в номер. Иуда двигался как автомат, чётко следуя инструкциям, которые Лив продиктовала ему ещё дома и теперь дублировала в бесконечных звонках. Её голос в трубке звучал каждые полчаса, а то и чаще — то тревожный и подробный, то нарочито бодрый, — становясь единственной нитью, связывающей его с исчезнувшей реальностью. Заселившись в номер, Иуда принял своё естественное положение: горизонтальное. Он только и делал, что лежал на чужой, слишком большой кровати, уставившись в белый потолок, и методично забивал голову всякой бессмыслицей — от назойливой рекламы, увиденной в аэропорту, до абсурдных вариаций на тему «а что, если». Либо же спал — тяжёлым, беспокойным сном, который не приносил облегчения, а лишь менял форму тревоги. Прерывался он только на скупой перекус тем, что было под рукой, и на эти самые звонки, которые к вечеру, когда у Лив, видимо, кончился запас сил для притворства, стали поступать всё реже и короче. В редкие промежутки тишины Иуда пытался представить, чем занята Оливия сейчас, в их пустом доме. Но воображение отказывалось рисовать уютные картинки. Вместо этого оно с упорством, достойным лучшего применения, вновь и вновь возвращалось к одному и тому же призраку — к человеку, с которым ему предстояло делить комнату. Какой он? Неужели такой идеальный, каким его выставляет Лив? Тяжело ли им будет на одной территории? Напрасны ли все эти мучительные переживания, или они — единственно верная реакция на катастрофу? Вопросы, не имеющие ответов, накатывали друг на друга, образуя тяжёлую, давящую лавину в его сознании. И только физическая усталость, копившаяся за день, могла на время взять над ними верх, окутывая мысли густым, милосердным туманом, за которым уже ничего нельзя было разобрать. Иуда и на следующий день не покидал свою временную клетку. Он всё так же лежал в центре слишком большой кровати, уставшим, пустым взглядом сверля однообразную текстуру потолка, пытаясь разглядеть в ней хоть какой-то знак, намёк, предсказание. На аккуратно сервированный поднос с завтраком, любезно оставленный у двери, он даже не взглянул — запах тёплой выпечки и кофе казался ему сейчас чем-то чужеродным, почти оскорбительным. Ворчащий от возмущения желудок он успокоил лишь вечером, скучным, резиновым на вкус сэндвичем, купленным ещё по пути из аэропорта в забегаловке с яркой, кричащей вывеской. Тишина отеля стала его вторым панцирем, таким же плотным и давящим, как одеяло. Она нарушалась только нарастающей тревогой, которая к вечеру достигла пика, сконцентрировавшись в одной навязчивой мысли: нужно позвонить ему. Звонить тому, в чьём доме он будет жить. Номер, полученный от двоюродной тёти будущего соседа, уже месяц висел в их переписке с Оливией прочитанным, но словно проигнорированным и не имеющим смысла сообщением. Взяв телефон, Иуда несколько минут просто смотрел на эти цифры, будто ожидая, что они сами сложатся в ответ. Потом, сдавленно выдохнув, набрал номер. Длинные гудки прозвучали в тишине слишком громко. Раз, два, пять… Ни ответа, ни даже перехода на автоответчик. Тишина на том конце провода была абсолютной, мёртвой. «Может, спит. Или не слышит», — подумал Иуда с облегчением, которое тут же сменилось досадой и новой волной неопределённости. Он сбросил, подождал десять минут, набрал снова. Результат тот же — сплошные мёртвые гудки, ведущие в пустоту. Третья попытка, четвёртая — ничего не менялось, а внутри что-то оборвалось. — Может, это и к лучшему, — попытался убедить себя Иуда, швыряя телефон на подушку. — Судьба так и кричит, что связываться с ним не стоит. Но мысль о том, чтобы ехать в абсолютную неизвестность, не имея даже призрачной возможности связаться с единственным условно знакомым человеком в городе, была хуже любого, даже самого грубого отказа. Всё же отказ — это завершение, а эта до абсурда пугающая ситуация больше походила на зависание в вакууме. В конце концов, он сдался и позвонил Оливии. Та ответила на втором гудке, и голос её звучал устало, но настороженно — она уже привыкла, что звонки от него в такое время редко сулят что-то хорошее. — Лив, номер, который дала его родственница… Он не работает, — сказал Иуда вымученно ровным голос, стараясь, чтобы ничего в нём не дрогнуло: свою панику он пытался прятать до последнего, будто Оливия не была знакома с его тревожной натурой. На той стороне повисла тяжёлая пауза, а затем последовал глубокий, обречённый вздох. — О, Иуда, прости… Я ведь знала, что она Самсона почти не видела. Совсем. Она и сама не была уверена, что номер верный. Просто… у неё больше ничего не было. Она хотела помочь, чем могла. Вот и дала, что было, — в её голосе звучала не вина, а горькая усталость от мира, в котором все связи такие хрупкие, а помощи всегда недостаточно. — Так и знала, что надо было напрямую договариваться с матерью Самсона, а не решать всё через двоюродную сестру его отца. — Понятно, — на выдохе произнёс Иуда, чувствуя, как последняя тонкая нить, связывающая его с будущим, беззвучно рвётся. — Ладно. Не страшно. Он положил трубку, даже не попрощавшись. Иуда остался лежать, глядя в потолок, но теперь уже не ища в нём знаков. Их не было. Была только пустота. После этого даже бесцельное зависание в телефоне, это цифровое бегство от реальности, потеряло остатки смысла — лишь унылое пролистывание ленты, которое регулярно прерывала Оливия. Её сообщения всплывали на экране с тоскливой регулярностью: «Как самочувствие?», «Не болит ли голова?», «Ты поел?» — она своими сообщениями словно старалась компенсировать тот неверный номер, будто вина за незначительную ошибку лежала на ней. Иуда никогда ей не врал, отвечая на переполненные заботой вопросы, — не видел в этом смысла и не имел на это душевных сил. Он и сейчас не стал, забивая окно мессенджера длинными, путанными посланиями, полными жалоб на всепоглощающую усталость, на тяжёлый камень волнения в груди, на страх перед завтрашним днём, который уже стучался в дверь. Лив отвечала урывками, в редкие минуты затишья между клиентами. Каждое её «Держись, родной» или «Всё будет хорошо» знаменовало для Иуды прошествие ещё одного пустого часа, ещё одной маленькой вечности в заточении. Лишь когда телефон начал вибрировать с навязчивой частотой — каждые пару минут, — он наконец оторвался от потолка и взглянул на время. Рабочий день Лив давно закончился. За окном уже сгущалась ночь, вот-вот должна была наступить полночь, а за ней — тот самый, новый день. С тяжёлым, будто выдранным из груди вздохом, он тупо поставил будильник на шесть утра. Мысль о том, что в школу нужно быть лишь к двум часам дня, даже не мелькнула в его измотанном сознании. Он был слишком вымотан, чтобы что-то планировать, рассчитывать, думать. Оставалось только механически двигаться вперёред по уже проложенному другим маршруту. И вот в 06:10, под резкий, пронзительный звук будильника, он уже стоял на ногах, ощущая во рту привкус сна и тревоги. И вместе с ним, за сотни километров, на ногах была и Лив, начинающая свой день с тщетных попыток удержать его на плаву россыпью ободряющих сообщений и тревожных, слишком ранних звонков. — Иуда, милый, ну что ты так переживаешь? — в который раз спрашивала девушка, и в её голосе, помимо заботы, слышалась усталая, почти обречённая нота. Она вздыхала, и этот вздох гудел в динамике телефона, как отдалённый ветер. А юноша и сам не мог дать внятного ответа. Его тревога была клубком из множества ниток, и он всё ещё не мог определить, какая из них жжёт ладонь сильнее. То ли это был страх перед полной сменой декораций, перед необходимостью вписываться в уже сложившийся круг чужих лиц и шуток. То ли — и этот страх был острее — ужас перед одним конкретным лицом. Перед тем, чьё существование из абстрактной угрозы вот-вот должно было превратиться в ежедневную реальность: в вещи на соседней полке, в совместные приёмы пищи и в пугающую необходимость делить одно пространство. Он мысленно примерял к себе эту жизнь на годы вперёд, и от неё становилось не по себе. Чтобы заглушить внутреннюю бурю, он уже в пятый раз проверил содержимое рюкзака, бессмысленно перекладывая папки с документами. Теперь он сидел за столом, и его пальцы отбивали на столешнице лихорадочную, нервную дробь. Взгляд раз за разом, словно на магните, прилипал к циферблату часов. Стрелки, казалось, замерли, но вот они уже показывали ровно двенадцать. Полдень. Значит, до выхода оставался час. А тот самый переломный момент, после которого его жизнь должна была разделиться на «до» и «после», настанет, по его расчётам, ровно через два. — Всё будет отлично! — Лив говорила это, стараясь вложить в слова всю возможную убеждённость. Она искренне пыталась звучать как скала, как незыблемая гарантия, и на долю секунды её голос действительно обрёл такую силу, что Иуда почти поверил. Но тут его взгляд снова сорвался на часы, увидел неумолимое движение минутной стрелки, и паника, холодная и липкая, накрыла его с новой силой. — Родной, ты со всем справишься! — торопилась она, пытаясь догнать его нарастающую тревогу. — Зайдёшь в класс минут за тридцать до урока, классная руководительница всё тебе расскажет. Ты только не волнуйся, хорошо? Я же сделаю всё, что в моих силах. — Молю, мне не надо особого отношения в классе! — почти выкрикнул Иуда в ответ, уже на ходу, в суматошной круговерти, подхватывая разбросанные вещи. Он метался по номеру, как загнанный зверь. — Учителя ведь не будут спрашивать меня первое время, — так ведь во всех школах было! — и это привлечёт лишнее внимание ко мне, а я не хочу! – Никакого особого отношения! Это ведь первая четверть, а ты новенький, так что никто и не заметит, если тебя не будут спрашивать пару недель, – Лив старательно перекрикивала жужжащий маникюрный аппарат, и её голос тонул в этом ровном, деловом гудении, прорываясь сквозь него отрывистыми, чёткими фразами. Она делала долгие, нарочитые паузы между словами, лишний раз напоминая – не столько ему, сколько самой себе – что она уже на работе, что скоро придётся перестать тратить время на телефонные разговоры и сосредоточиться на клиенте, чьи пальцы терпеливо ждали своего часа. – Да и какое там, к чёрту, внимание? Вы уже в десятом классе, у всех свои проблемы и заморочки, никто не будет виться вокруг тебя. По пустякам не переживай и игнорируй дурных особ, – Иуда только открыл рот, желая в очередной раз съязвить, сказать что-нибудь про «особо одарённых», которых и в новой школе, судя по всему, хватало, но Лив, будто почувствовав это по дыханию в трубку, успела его заткнуть своим стремительным лепетом, – а твой сосед к их числу, я уверена, не относится. Он тебе поможет. Всё, солнышко, отключаюсь, клиент моргает недовольно! Люблю! Оливия сбросила трубку со свойственной ей стремительной решимостью, не дожидаясь ответа, оставив Иуду наедине с гудящей в ушах тишиной. Звонок оборвался так резко, что эта тишина после неё казалась физически плотной, давящей. В ней Иуда прошептал растерянное, запоздалое: «Я тебя тоже…», но слова повисли в пустоте комнаты, не долетев до адресата. Он медленно опустился на кровать, пружины тихо вздохнули под ним, и он тут же развалился на ней, как тряпичная кукла, у которой внезапно перерезали все нитки. Взгляд, потерявший фокус, устремился в потолок, в белёсую гладь, на которой уже начинали проступать фантастические очертания трещин и теней в сгущающихся сумерках. Телефон издал громкое бренчание, вырвав Иуду из потока мыслей – пришло новое сообщение от Лив, на этот раз с адресом школы. Следом перевод денег и комментарий к нему: "машину вызывай сам, учись разговаривать с людьми", а в конце смайлики с поцелуем и ногтями, сопровождающие каждое смс от Оливии. Иуда недовольно бубнил "благодарности", пока пытался найти службу заказа такси и дозвониться, но сразу же смягчил голос и, запинаясь, пролепетал нужный адрес, когда трубку наконец-то взяли. Иуда закинул на плечо рюкзак, последний раз окинул взглядом комнату и чемоданы с вещами, которые вечером доставят к его новому дому, и громко хлопнул дверью, уходя. Он спешно покинул здание и тут же запрыгнул в такси, ни на секунду не опоздавшее. Упёршись затылком в холодный винил подголовника, Иуда не проронил ни слова за всю дорогу. Он лишь смотрел в боковое стекло, провожая взглядом мелькающие, чужие улицы, разрозненные деревья, безликие дома. Внутри него теплилась слабая, почти детская надежда, что эта поездка никогда не закончится, что такси будет ехать вечно по этим серым дорогам, откладывая неизбежное. Но город был невелик, и уже через несколько минут машина мягко затормозила, подъехав к аккуратному трёхэтажному зданию из белого кирпича, которое выглядело слишком чистым и безмятежным, чтобы быть реальным. — Всё, конец, — прошептал Иуда про себя, вытаскивая ногу из салона. Это была не благодарность водителю и не прощание с кем-либо, а печальная констатация факта, сказанная в пустоту. Затылком он почувствовал на себе недовольный, колючий взгляд таксиста, но уже не оборачивался. Стоя на тротуаре перед зданием, он вдруг поймал себя на мысли: «А чего конец-то?» Может, конец этим мучительным ожиданиям и томительному волнению? Или конец той, прошлой жизни, оставшейся за сотни километров, в доме с пастельными стенами и плюшевым диваном? Он вроде отдавал себе отчёт, что одним переездом не перевернуть всю жизнь с ног на голову, но ему и не нужно было полного крушения — достаточно лёгкого толчка, незначительного смещения почвы под ногами, чтобы потерять равновесие и упасть. Он глубоко вдохнул, и воздух показался ему холодным и чужим. Пальцы с такой силой сжали грубую лямку рюкзака, что побелели костяшки, будто он пытался выжать из неё всю свою волю, всё мужество, которого ему так не хватало. И с этим сжатым в кулак остатком решимости он сделал шаг вперёд и пересёк невидимую, но ощутимую границу — порог новой школы. Яркий, почти хирургический свет люминесцентных ламп ударил в глаза, заставив на миг зажмуриться. Всё вокруг сияло стерильной чистотой: бежевые, цвета песка стены, до зеркального блеска натёртая коричневая плитка под ногами, в которой смутно отражались потолки. Даже полное отсутствие единой формы у снующих повсюду учеников не нарушало этого впечатления идеального, почти музейного порядка. Школа выглядела не живым местом, а тщательно выстроенной декорацией. Прямо у входа кипела жизнь. Толпы подростков, стремящихся поскорее сбросить с себя груз верхней одежды, образовали шумный, нестройный хор у рядов кабинок и гардеробных. Звучали смех, окрики, звонко хлопали дверцы металлических шкафчиков. И в этой суматохе Иуда впервые за последние мучительные дни почувствовал слабый, но явный прилив облегчения. Его взгляд скользнул по одежде окружающих: худи, джинсы, разноцветные кроссовки, клетчатые рубашки навыпуск. Нигде не было и намёка на строгий костюм или отполированные до ослепительного блеска туфли. Значит, и ему не придётся краснеть за свой мешковатую кофту на молнии и потёртые кеды — здесь он не выбивался из общей массы, и это открытие стало маленькой, но важной победой, позволяющей наконец-то выдохнуть с облегчением. Сжав рюкзак, он двинулся вглубь. Длиннющий, казалось, бесконечный коридор терялся в перспективе, по обеим сторонам мелькали одинаковые двери с табличками и стеклянные стены кабинетов. Его целью была лестница в самом конце, до которой он пробирался, как сквозь густой лес. Приходилось мягко, но настойчиво расталкивать локтями зазевавшихся или слишком медлительных соседей. К его удивлению, никто не оборачивался с удивлением или раздражением, не бросал вслед колких комментариев. Казалось, за время летних каникул стиралась не только грань между буднями и отдыхом, но и память о лицах. Здесь его пока не знали, но что важнее — его тут пока и не замечали. И это незримое, временное равенство в толпе было для него лучшим подарком и самым слабым успокоительным. Подняться наверх удалось с трудом. Поток людей, казалось, жил по своим законам, и Иуда несколько раз терялся в его течениях, отбрасываемый к стенам, его нервы натягивались всё туже, как струны. А когда он наконец выбрался на второй этаж, его охватило лёгкое головокружение от дежавю: бежевые стены, такая же блестящая плитка, идентичные двери. На секунду ему показалось, что толпа, неведомым образом развернувшись, спустила его обратно, к подножию той же лестницы. Лишь пройдя вперёд и не обнаружив знакомых рядов гардеробных, он смог с облегчением выдохнуть — он был на месте. Теперь началась новая миссия: найти кабинет. Он принялся бродить по этажу, мотая головой из стороны в сторону, и вскоре одинаковые коридоры и двери сплелись в гипнотический, бесконечный узор. Чувство, что он затерялся в лабиринте, росло с каждой минутой. И тут, как снег на голову, его настигло осознание: номер кабинета, который Лив продиктовала ему утром в телефонном разговоре, бесследно испарился из памяти. Всплыло лишь имя классной руководительницы, которое Оливия процедила сквозь зубы — Аманда Эллисон. Видимо, всё, что ему оставалось, — это набраться духу и спросить у кого-нибудь из проносящихся мимо школьников. Следующие несколько минут Иуда простоял, прижавшись лопатками к прохладной стене, взглядом провожая спешащих подростков. Он делал вид, что выискивает подходящего для вопроса человека, но на самом деле отчаянно искал в себе хотя бы крупицу смелости, чтобы нарушить тишину и обратиться к незнакомцу. И как только эта крошечная решимость накопилась, готовясь выплеснуться наружу, в его руке завибрировал телефон. Мгновенное облегчение было таким всепоглощающим, что ноги на миг подкосились. Он никогда в жизни так не радовался сообщению от Лив. Даже тень раздражения на её забывчивость не возникла — только благодарность. Оливия присылала номер кабинета — 207 — и несколько раз извинилась, сваливая всё на загруженность в салоне. Но Иуда не читал оправданий: его взгляд выхватил из текста лишь заветные три цифры, и он тут же принялся жадно водить глазами по табличкам на дверях, выискивая эту комбинацию. Он ещё пару раз беспомощно повертелся на месте, озираясь и тяжело вздыхая от досады, пока его взгляд не упал на дверь в двух шагах от того места, где он замер. Табличка с цифрами 207 смотрела на него почти насмешливо. Парень лишь бессильно выдохнул, впервые за день ощутив нечто вроде горьковатой иронии ситуации, и потянулся к ручке. Как только Иуда переступил порог кабинета, в воздухе словно что-то щёлкнуло. Все головы повернулись к нему с синхронностью стаи птиц, десятки любопытных, оценивающих взглядов скользнули по его фигуре. Но среди этого моря лиц был один, который пробирал до дрожи, сжимал что-то внутри холодной ладонью. Это был взгляд парня, сидевшего за самой последней партой на среднем ряду — не колючий, а тяжёлый, спокойный и на удивление цепкий. Тот, облокотившись головой на кулак, говорил о чём-то с лёгкой, снисходительной усмешкой. Рядом с ним на соседнем стуле вальяжно раскинулась кудрявая блондинка, одной своей позой говоря о полной принадлежности этому пространству и этому обществу. Возле них, опираясь на спинку стула, стоял парень с чёрной повязкой на одном глазу, и именно он был самым активным участником их тихого совета — связующим звеном с остальной, чуть отстранённой толпой одноклассников. Вся эта группа, тесным кольцом окружившая последнюю парту, жила в своём отдельном мирке: смеялась, перебрасывалась репликами, ловила каждое слово центральных фигур. Но сам центр, тот парень с пронзительным взглядом, казалось, потерял к ним интерес. Одной частью он, вроде как, был там, в кругу своих, но тёмные, внимательные глаза были полностью обращены на Иуду, застывшему между первыми партами и входом в кабинет. Он не просто смотрел — он изучал, сканировал, будто читал открытую книгу, и улыбка на его губах от этого становилась чуть шире, чуть более осмысленной. В этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки — только живое, почти научное любопытство и та спокойная уверенность, с которой кот наблюдает за новой игрушкой. Он смотрел так, будто уже за эти несколько секунд успел понять и оценить новичка, и его полуулыбка от этого стала чуть более заинтересованной, словно он обнаружил нечто любопытное. Иуда почувствовал, как под этим непробиваемый спокойствием в изучающих глазах незнакомца его собственное «я» съёживается, а желание стать невидимым моментально терпит крах. Он был замечен. Причём замечен самым, судя по всему, важным лицом в этой комнате. От этой мысли по спине пробежал холодок, смешанный с необъяснимым любопытством, и лишь бешено колотящееся сердце выдавало всю силу этого молчаливого, но оглушительного столкновения. Решив не отступать и не выказывать слабости, Иуда собрал всю свою волю и ответил встречным, таким же оценивающим взглядом. Это был немой поединок, где оружием служила лишь выдержка. Прерывая эту тихую дуэль, его глаза скользили по деталям: густые каштановые волосы, перехваченные у лба алой банданой и мягкими волнами спадающие на плечи. Но тут же взгляд, будто притягиваемый магнитом, возвращался к миндалевидным карим глазам, которые, казалось, не просто смотрели, а мягко, но настойчиво прожигали все его защитные слои, добираясь до самой сути. Парень изо всех сил старался не поддаваться, не дрогнуть под этим гипнотически спокойным, но невероятно цепким вниманием. Он почти гордился своей стойкостью. И с треском проиграл. Не взгляду — лучезарной, внезапной улыбке, что озарила лицо шатена. Улыбке, которая с каждой секундой казалась всё более осознанной, чуть хитрой и, возможно, даже немного издевательской, будто тот читал его мысли о своей стойкости и нашёл это забавным. Но их взаимный интерес, достигнув пика, начал так же резко угасать. Вокруг уже вовсю шелестели перешёптывания, взгляды других одноклассников, острые и любопытные, всё чаще цеплялись за Иуду, округлялись от удивления. Оказаться центром внимания всей этой сбившейся у последней парты стаи было невыносимо. Иуда, почувствовав, как жар поднимается к щекам, первым отвёл глаза. Он резко развернулся, спиной к сборищу, и направился к учительскому столу, оставляя за спиной гул нарастающих обсуждений и, как ему казалось, лёгкое, довольное хихиканье того самого парня с последнего ряда. Поздороваться Иуда даже не успел. Молоденькая учительница с длинными, почти белоснежными волосами, собранными в высокий хвост, моментально повернулась к нему, озарила лицо широкой, солнечной улыбкой и поднялась из-за стола. — Ну наконец-то! А я уж начала думать, что ты сегодня не появишься, — её голос звучал живо и тепло, без намёка на формальность. Она тут же протянула руку для рукопожатия. Иуда, застигнутый врасплох, неуверенно ответил на жест, и она сразу же, с какой-то удивительной энергией, принялась размашисто трясти его руку. Он едва успел мельком заметить пластиковый бейджик на её груди, где аккуратным почерком было выведено: «Аманда Эллисон». Иуду тут же охватило лёгкое, растерянное удивление: неужели эта девушка, напоминавшая вчерашнюю студентку-практикантку, на самом деле была его классной руководительницей? Её светлые, зелёные глаза смотрели на него с такой бурлящей, открытой юностью и искренним интересом, что это не давало Иуде осознать её настоящее положение в этом классе. Она больше походила на яркую, увлечённую старшеклассницу, внезапно получившую власть над классом, чем на строгого классного руководителя, от которого, как он себе представлял, должно было веять непоколебимым авторитетом, и только имя на бейджике и лёгкая усталость в глубине изумрудных глаз намекали на серьёзность её должности. — Пойдём в мой кабинет, — продолжала она, не отпуская его ладони. — Подпишем бумаги, и я расскажу всё, что просила передать твоя тётя. Девушка ловко одной рукой сгребла со стола толстую, потертую на углах папку, взглядом окинула класс — её глаза на мгновение встретились с кем-то в задних рядах, и она коротко, деловито кивнула. Затем развернулась и направилась к двери, взмахом свободной руки дав Иуде безмолвный, но совершенно понятный приказ следовать за ней. Кабинет, как оказалось, находился на третьем этаже, и путь к нему мисс Эллисон выбрала не самый короткий. Они шли неспешно, петляя по коридорам, пока Аманда, не оборачиваясь, тихим, ровным голосом отмечала попадавшиеся двери. — Тут кабинет директора, — кивок в сторону массивной дубовой створки с табличкой. — Здесь — химическая лаборатория, — лёгкое движение рукой навстречу помещению с матовыми стеклами, за которыми угадывались силуэты вытяжных шкафов. — А здесь у нас обычно проводятся мероприятия. Её слова висели в воздухе нейтральными фактами, не требующими ответа. Это словно была не экскурсия, а своеобразная демонстрация территории — спокойная, методичная, будто она давала ему время впитать масштаб этого нового, чужого мира. — Торопиться нам некуда, — пояснила она на ходу, и в её голосе звучала спокойная, педагогическая убеждённость. — А излишняя спешка, как правило, ничего хорошего не приносит. Лучше всё обдумать. Иуда лишь молча кивал, внутренне благодаря её за каждую лишнюю минуту, каждый лишний поворот — всё это отдаляло неминуемую встречу с тем, кто пошёл отдельно от них и скорее всего уже ждал в кабинете. Подойдя к нужной двери, Аманда с театральным видом полезла в карман пиджака за ключом, достала брелок, но в последний момент, словно спохватившись, просто повернула обычную дверную ручку. Дверь поддалась без сопротивления. — Ох, привычка, — с лёгким смущением усмехнулась она, пропуская его вперёд. — Иногда мозг работает на автопилоте. Проходи. Юноша плелся за Амандой, неуверенно переставляя ноги и мысленно готовясь к худшему. Новый сосед действительно был уже здесь, и либо сейчас подтвердятся все чёрные прогнозы Иуды, либо окажется, что он несколько недель мучился напрасно. Третьего, как ему казалось, не дано. — Сэм! — голос учительницы зазвучал в разы теплее и оживлённее, стоило ей перешагнуть порог собственного кабинета. — Так и знала, что придёшь раньше нас. Иуда зашёл следом, поднял глаза и с трудом подавил порыв выругаться вслух. «Твою же мать!» — пронеслось в голове вместо всякого приветствия. Но из него вырвалось лишь немое, ошеломлённое хлопанье ресницами. Он изо всех сил напрягал мышцы лица, стараясь, чтобы на нём не проступило ничего, кроме вежливой отстранённости, но внутренняя ярость подступала к горлу горьким комом. В кабинете, непринуждённо облокотившись о край стола и скрестив на груди руки, стоял тот самый юноша с последней парты. Его каштановые волосы, перехваченные алой лентой, теперь были хорошо видны. Увидев Иуду, шатен расплылся в той самой лучезарной, чуть хитрой улыбке и подмигнул ему одним глазом, совершенно игнорируя немой, но яростный вызов в красноватых глазах новичка. Самсон тихо, почти по-кошачьи мурлыкнул ему «Привет» и взмахнул рукой в небрежном приветствии. Иуда, скрепя сердцем, лишь кивнул в ответ — без эмоций и с задержкой в несколько секунд, как робот с подвисающей программой. — Знакомься, это Самсон, — подала голос мисс Эллисон, оторвавшись на секунду от бумаг на столе. Она выпрямилась и перевела взгляд с одного парня на другого. — Уверена, Лив говорила тебе, что какое-то время будешь жить именно с ним. «Уж о чём-о чём, а про соседство с самодовольным мудаком она как-то умолчала», — язвительно прокомментировал про себя Иуда, ощущая, как злость закипает где-то под рёбрами. Внешне же он лишь глухо промычал что-то невнятное и сделал ещё один короткий кивок. — Лучше зови меня Сэм, — поправил шатен, и его улыбка, казалось, доходила даже до уголков глаз, делая взгляд тёплым и по-настоящему открытым. Иуда продолжал кивать на всё подряд, просто-напросто боясь открыть рот — знал, что первое же слово сорвётся с ядовитым, неконтролируемым сарказмом. Аманда тем временем завела свою объяснительную речь: о переезде, о вещах Иуды, которые должны вот-вот привезти, о расписании и правилах школы. Но каждое её слово звучало глухим эхом. Всё это — ровно в тех же формулировках, с абсолютно идентичными интонациями — он уже слышал от Оливии. Не неделю, и даже не месяц назад. Эти инструкции буквально въелись в его мозг за последние мучительные недели, превратившись в назойливый фон его существования. Он слушал, но не слышал, его внимание целиком было захвачено молчаливым противником напротив, чья расслабленная поза и спокойная улыбка действовали на нервы сильнее любой прямой агрессии. — В общем, самое главное я объяснила, — Аманда поставила точку, хлопнув ладонью по стопке бумаг. — Сидеть ты, Сэм, теперь будешь с Иудой. Скажи Магдалене, чтобы она нашла себе другого собеседника для уроков. Лицо Самсона мгновенно изменилось. Лёгкая, непринуждённая маска сползла, брови нахмурились, губы сжались в тонкую, недовольную линию. Он что-то буркнул себе под нос — слишком тихо, чтобы разобрать, — но в итоге покорно, почти механически кивнул. — Все всё поняли? — учительница бросила на них быстрый, оценивающий взгляд, тут же погружаясь обратно в документы. — А теперь, мальчики, идите отсюда. У меня и без вас дел хватает. Она снова нависла над столом, а её взгляд, угрюмый и сосредоточенный, буравил строки отчетов. Небрежным взмахом руки, даже не глядя, она отмахнулась от них, словно от назойливых мух, оставаясь наедине со своей бумажной волокитой. Дорога обратно в класс прошла в глухой, тягостной тишине. Лишь изредка их взгляды крадучись пересекались и тут же отскакивали в сторону, как моментально разлетающиеся при столкновении шарики. В самóм классе поговорить тоже не удалось. Едва Иуда подошёл к указанной ему парте — той самой, что теперь стала общей с Сэмом, — как его окружила волна энергии в виде кудрявой блондинки. Та самая девушка с последнего ряда подлетела к нему, озаряя всё вокруг своей ослепительной, солнечной улыбкой, и без лишних церемоний протянула руку. — Меня зовут Мэгги, — затараторила она, обвивая его ладонь своими тонкими, прохладными пальцами с коротко подстриженными ногтями, покрытыми серебристым лаком. — А вообще я Магдалена, но первый вариант мне нравится куда больше — звучит просто и нежно, в отличие от полного имени. Я что-то вроде лучшей подружки Сэма. Думаю, и с тобой мы подружимся. А ты ведь Иуда, да? — Ага... — коротко выдавил из себя парень, озадаченно глядя на эту девушку, обладающую, казалось, почти экстрасенсорной осведомлённостью. В ответ она лишь звонко хихикнула, и её глаза блеснули лукавым огоньком. — Я тут знаю всё и обо всех, — заявила она с лёгким преувеличением, — и даже кое-что о тебе. Так что по любым вопросам — только ко мне! — она гордо ткнула себя большим пальцем в грудь, но было видно, что вся эта важность — лишь шутливая, игривая маска. Мэгги задержалась на мгновение, её взгляд, внезапно ставший более внимательным и оценивающим, скользнул по лицу Иуды. Она уже собиралась что-то добавить, но в этот момент в классе резко и требовательно зазвенел звонок. Блондинка вздрогнула, печально скривила губы и бросила взгляд на часы. Затем снова повернулась к новичку. — Ну вот, мне надо бежать, — с легкой театральной грустью в голосе сказала она. — Скоро урок начнётся, а мне не с кем сидеть. Было приятно познакомиться! — Она развернулась на каблуках, сделала два стремительных шага и тут же, как на пружине, остановилась, повернувшись обратно к Иуде. — Ой, и ещё кое-что! Мэгги слегка наклонилась к его уху, и её голос понизился до зловещего, доверительного шёпота, в котором, однако, чувствовалась неподдельная серьёзность: — Сэм — хороший парень. Тебя он, между прочим, очень долго ждал. Так что не думай с ним цапаться, ладненько? Магдалена мгновенно преобразилась. Её нежная, девичья маска сползла, глаза недоверчиво сощурились, в них мелькнула острая, почти кошачья внимательность. Но хватило её ненадолго. Она выпрямилась сразу же, словно почувствовав, как в воздухе между ними повисла невидимая, напряжённая струна, и тут же рассыпалась своим обычным, беззаботным хихиканьем. — Но ты кажешься миленьким, так что я, пожалуй, могу и не переживать, — произнесла она, и в её тоне снова зазвучала лёгкая игра. — Тем не менее, ты меня услышал. Блондинка помахала рукой с такой театральностью, будто отправлялась в далёкое и опасное путешествие, и зашагала прочь, растворившись в толпе одноклассников. Её место тут же занял Самсон, бесшумно подойдя к парте. Он всё это время простоял у двери, о чём-то тихо разговаривая с вернувшейся мисс Эллисон. Пока Иуда возился со стопкой новых, пахнущих типографской краской учебников, которые кто-то уже любезно подготовил и аккуратно сложил на его половине стола, Сэм молча сел напротив. Он подпер голову рукой, облокотившись на парту, и его тёмные, спокойные глаза без смущения следили за каждым движением новичка — как тот нервно перебирал страницы, как прятал глаза, как пытался казаться занятым. Иуда, разумеется, чувствовал этот пристальный, неотрывный взгляд, скользящий по всему его телу. Он мог лишь тихо, нервно вздыхать, ощущая, как под этим вниманием его собственные движения становятся всё более угловатыми и неловкими. Как только с книгами удалось более-менее разобраться, он, не проронив ни слова и не подняв глаз, устроился на своём месте, демонстративно развернувшись к окну. Он игнорировал Самсона, а вместе с ним — и всю ту странную, тревожную предупредительность, с которой его здесь встретили. Только вот Сэма, кажется, эта демонстративная холодность совершенно не задевала. Напротив, тихая, едва уловимая улыбка не сходила с его губ, и, кажется, становилась от этого даже шире и заинтересованнее. Он наблюдал за этой немой сценой отчуждения, как зритель за интересным спектаклем, и, похоже, находил в нём своеобразное удовольствие. Вскоре Иуда нашёл себе менее личное, но более безопасное занятие — беспристрастное наблюдение за новыми одноклассниками. Всё-таки здесь была целая экосистема, и изучать её было куда проще, чем пытаться разгадать загадку, сидящую в полуметре от него. Поначалу его внимание привлекла сама Магдалена, вернее, её стремительное перемещение по классу. Она носилась от стола к столу, как перелётная птица, ищущая место для гнезда, закидывая одних и тех же людей одним и тем же вопросом: «Можно с тобой?» С каждым вежливым или не очень отказом её улыбка тускнела, а движения становились всё более нервными и порывистыми. Казалось, она вот-вот сорвётся. Встревоженная и отчаявшаяся, она, видимо, решила попытать удачу в последний раз. Теребя пальцами ремешок своей сумки, она подошла к парте, стоявшей прямо перед её прежней, всего в двух шагах от Иуды. Там сидела девочка, которую новичок раньше и не замечал. Лицо Магдалены мгновенно преобразилось, озарившись такой чистой, безудержной радостью, что это было видно даже в профиль. Блондинка наконец-то нашла свою спасительную гавань — ту самую одиночку, с которой можно было делить не только стол, но и всё учебное время. И её находка стоила того. За той партой сидела брюнетка с идеально ровным каре чёрного, как смоль, цвета. До этого момента она лишь неподвижно сидела, скучающим, пустым взглядом сверля циферблат часов на стене, не издавая ни звука и будто полностью отгородившись от всего окружающего мира невидимой стеной. Появление рядом живой, трепетной Магдалены казалось вторжением в её личную, стерильную вселенную, но девушка отнеслась к этому со спокойным принятием и, судя по слегка оттавяшему льду в её тёмных глазах, даже слегка обрадовалась такому предложению. А самое забавное — Иуда этого вторжения даже не заметил. Он словно включил неинтересный сериал, изредка поглядывал на снующих по экрану героев, но в саму суть не вникал и, кажется, даже звуков не слышал: он был слишком поглощён своим нарочитым нежеланием смотреть на Сэма. Хотя Иуда и скользил взглядом по кабинету, разглядывая новых одноклассников, на деле его внимание, как бумеранг, раз за разом возвращалось к молчаливой фигуре соседа, и всё остальное существовало лишь как размытый, неинтересный фон. Он мог упрямо не смотреть в сторону Сэма, но мысли его настойчиво, по собственной воле, кружились вокруг одного и того же центра. И только Магдалена смогла эффектным взрывом вернуть его сознание в реальность класса: она с грохотом швырнула свою объёмную сумку на новый стол, затем с таким же театральным треском раскидала по нему стопку учебников и, торжествующе улыбаясь, будто только что выиграла чемпионат мира, развернулась к Сэму и Иуде, победно подмигнула им обоим и, сделав на лице наигранно-злую гримасу, зыркнула на своего длинноволосого друга: — Всё, кидалово! Больше ты мне не друг. Теперь я буду сидеть с Евой, — она обняла за плечи молчаливую брюнетку, которая лишь слегка поморщилась от такого вторжения в личное пространство, — и мы счастливы! Даже не пытайся меня вернуть. Мэгги виртуозно изображала оскорблённую и обиженную, но широкая, почти детская улыбка, которая так и рвалась наружу, полностью выдавала её игру. — Никого я не кидал, дурная! — отмахнулся от неё Сэм, но в его тоне слышалась не досада, а лёгкая, привычная игра. — Всё равно у тебя не получится заставить меня завидовать. Сама же видишь, — он кивнул в сторону Иуды, который в этот момент почувствовал, как уши наливаются жаром, — что я теперь сижу с настоящей моделью. На этот раз Мэгги спорить не стала. Она лишь показала Сэму язык с преувеличенным презрением и отправляющим жестом махнула рукой куда подальше. А потом громко, искренне рассмеялась, и к её смеху, тихому, но отчётливому, присоединилось короткое, почти неуловимое хмыкание её новой соседки, Евы. Смех, звонкий и общий, на секунду стёр границы между «своими» и «новеньким», и Иуда невольно почувствовал, как уголки его собственных губ предательски дёргаются в ответ. Второй звонок, громкий и резкий, прокатился по коридорам оглушительной волной, заставив Иуду вздрогнуть. Он вопросительно вскинул бровь и на секунду метнул на Сэма едва уловимый, но полный озадаченности взгляд, требующий объяснения в этой новой для него системе. Тот тут же ответил, наконец-то оторвав свой заинтересованный взгляд от мисс Эллисон, которая в этот момент металась по кабинету, заглядывая под стопки бумаг в поисках своего телефона. — У нас два звонка, — спокойно пояснил шатен. — Первый звенит минут за пять до урока, чтобы все успели занять места. А второй — вот этот — когда урок уже начинается. — Он повернул голову к Иуде, и на его губах расплылась улыбка — на удивление нежная, тёплая и лишённая прежней хитринки. — Ты же это хотел спросить? Иуда, ошарашенный этой странной проницательностью, резко отвернулся, кивнул и пожал плечами — жест, который должен был означать «спасибо, вопрос исчерпан». Сэм в ответ лишь тихо усмехнулся, и в этом звуке не было насмешки, а лишь лёгкая, почти одобрительная усталость. — Итак! — Голос мисс Эллисон прозвучал в наступившей тишине чётко и громко, как удар гонга. Она уже стояла у своего стола, уверенно опираясь на него ладонью, и её поза излучала спокойную власть. — Я рада видеть вас всех снова в этих стенах, хотя, признаюсь, с огромным удовольствием отдалила бы этот момент ещё на пару недель. По классу прокатилась волна сдержанного, понимающего смеха. И улыбка не сходила с её лица, но теперь она была другой — не солнечной и открытой, а умной, чуть ироничной. — Знаю, что другие учителя горят желанием поприветствовать вас традиционными проверочными работами. Так что считайте меня сегодня своим личным спасательным кругом, дети. Ограничимся классным часом. — Она сделала небольшую паузу, давая словам улечься. — Какие бы слухи про меня ни ходили, вы-то меня знаете. Я не садистка, мучить вас в первый же день не собираюсь. Хотя, — её голос приобрёл лёгкую, игривую угрозу, — это вы меня замучаете, если я сегодня же решусь дать самостоятельную. Класс снова дружно засмеялся, уже более раскрепощённо. Аманда же, не меняя выражения лица, села за учительский стол, сложила перед собой руки и одним лишь взглядом — резким, собранным, требовательным — призвала всех к порядку. Шум стих мгновенно, как по команде. Иуда поймал себя на мысли, что жестоко ошибался. Он неверно воспринял её молодость и открытость за мягкость, за несерьёзность. Но сейчас, глядя на эту молодую женщину с угловатыми чертами лица и холодными зелёными глазами, он понял: её авторитет был абсолютным и не требующим доказательств. В её спокойном, пронизывающем взгляде была такая сосредоточенная, железная воля, что она, без сомнения, могла бы посоревноваться в строгости с любой учительницей на десятки лет старше её. Она явно была не стажёркой, а настоящим педагогом и руководителем, и она только что мягко, но недвусмысленно всем об этом напомнила. — Чтоб вы понимали, это был не комплимент, — её голос приобрёл лёгкую, суховатую отчётливость, стирая остатки улыбки. — Мне совсем не хочется слушать невнятные ответы уставших и недовольных началом учёбы детей. Вы же всё за лето забыли, поэтому Еве и Сэму пришлось бы весь урок стоять у доски и отдуваться за всех вас. Так что обойдёмся простым обсуждением предстоящего учебного года. Это в ваших же интересах. На третьем ряду кто-то не сдержался и начал радостно топать ногами, и тут же волна одобрительного гула и смеха покатилась от парты к парте. Лишь Иуда, никогда прежде не сталкивавшийся с таким открытым, почти фамильярным одобрением в адрес учителя, сидел особняком. Он удивлённо, почти настороженно водил взглядом по ожившим лицам одноклассников, пытаясь понять правила этой новой игры. Мисс Эллисон, явно польщённая, но старающаяся этого не показывать, позволила себе довольную, чуть смущённую улыбку. Но длилась она недолго. Уже через пару секунд она просто подняла руку вверх — чёткий, отточенный жест. И класс мгновенно, будто по волшебству, затих, подчиняясь беззвучной команде. — Как вы, наверное, уже заметили, — продолжила она, и её тон снова стал деловым, — состав нашего класса немного изменился. Все головы, как по команде, повернулись в сторону Иуды. Тот почувствовал, как жар приливает к щекам, а спина невольно выпрямляется под тяжестью десятков любопытных взглядов. Аманда сокрушённо выдохнула, будто предвидя именно эту реакцию. — Но если кто-то из вас вздумает к нему приставать с глупыми вопросами или тыкать пальцем, — её голос внезапно опустился на полтона, приобрёл металлический, опасный оттенок, — я вам всем головы пооткусываю, ясно? Дайте человеку спокойно адаптироваться. Каждый чужой взгляд, который Иуда пытался поймать или избежать, теперь ощущался на коже как физическое прикосновение — колючее, некомфортное. Но, к его огромному облегчению, интерес одноклассников оказался недолгим. Стоило им услышать «угрозу» Аманды и, что, возможно, было ещё эффективнее, наткнуться на холодный, предупреждающий взгляд Сэма, который медленно обвёл всех собравшихся, как взоры стали рассеиваться, возвращаясь к учительскому столу или к окну. Пусть всё это внимание и было привлечено к нему из-за самого объявления Аманды, Иуда в тот момент был безмерно благодарен именно ей. За эти простые, грубоватые слова, которые выстроили вокруг него невидимый, но ощутимый защитный барьер. В этом странном месте, полном незнакомых правил и лиц, это стало его первой, маленькой опорой. — Ты сильно волнуешься? — тихий, почти неосязаемый шёпот донёсся от соседа, нарушая тишину, в которой Иуда пытался утонуть. — А ты как думаешь? — резче, чем планировал, парировал Иуда вопросом на вопрос, машинально поворачиваясь к Сэму. И тут же осознал свою ошибку — он не только ответил, но и посмотрел ему прямо в глаза, впервые с той самой минуты в дверном проёме. Самсон не ожидал такого прямого контакта. Его брови едва заметно поползли вверх, а потом по лицу расплылась та самая, чуть хитрая, но на этот раз явно довольная улыбка. Он покачал головой, будто отвечая на свой же неозвученный вопрос, и спокойно отвернулся, переводя взгляд на Аманду. Та расхаживала перед доской, оживлённо жестикулируя и что-то рассказывая с лёгкой улыбкой, но Иуда уже не слышал ни слова. Иуда же остался смотреть на его профиль: теперь, когда Самсон был неподвижен и обращён к доске, можно было разглядеть детали без риска встретиться глазами. Аккуратная горбинка, что смотрелась так естественно на прямом, слегка заостренном носу: к ней, отчего-то, вдруг дико захотелось прикоснуться подушечкой пальца, аккуратно скользнуть по ней вниз, чтобы ощутить эту до ужаса привлекательную неровность. Чётко очерченные, высокие скулы, напряжённая линия челюсти, которая казалась высеченной из камня даже в состоянии покоя. Тёмные брови над закрытыми на мгновение веками, которые делали и без того серьёзный взгляд юноши ещё более тяжёлым. Его лицо, которое вдруг захотелось без остановки разглядывать, оказалось таким выразительным, что напоминало Иуде ювелирную работу скульптора, который не создавал мягких округлостей, а старательно, с любовью оттачивал каждую грань, каждый угол, стремясь к идеальной, чуть суровой гармонии. Иуда сидел, упрямо глядя в этот профиль, и мысленно копался уже не в их коротком обмене взглядами и фразами, а в этом внезапном, навязчивом желании рассмотреть и запомнить. Почему он смотрит? Почему это лицо цепляет взгляд сильнее, чем всё остальное в классе? Сэм будто выманил его из укрытия не только шёпотом, но и самим своим существованием. Иуда чувствовал лёгкое раздражение на себя и смутное, непонятное, почти злое любопытство к тому, кто сидел рядом. Он раздражённо, почти физически отгонял от себя любые мысли о Самсоне, словно бил себя по рукам всякий раз, когда в голову лезла очередная навязчивая деталь — то о тепле его голоса, когда тот что-то объяснял, то о том, как точно двигались его пальцы, перебирая ручку. Иуда раз за разом мысленно отстранялся, нарочито резко отворачивался к окну или утыкался в учебник. Но проходило лишь пара секунд тишины и мнимого сосредоточения — и его взгляд, совершенно против воли, сам собой вновь крадучись скользил в сторону соседа. Иуда снова разглядывал чёткий профиль, мягкую тень ресниц на скуле, линию губ, сложенных в нейтральное, но почему-то притягательное выражение. И снова хотел дотронуться до этой чёртовой горбинки. Он погрузился в свой внутренний водоворот с головой и вынырнул из него лишь через несколько минут, с трудом заставляя себя вслушиваться в плавную речь классной руководительницы. Последующие шесть уроков прошли для Иуды как один длинный, размытый кадр. Большинство учителей, следуя негласному правилу первого дня, не вызывали к доске и не задавали каверзных вопросов. Они лишь кидали классу короткие, риторические вопросы о лете и планах на год, не ожидая внятных ответов. Пространство вокруг его парты оставалось тихим, почти стерильным. Сэм совершенно не лез к нему, не пытался завязать беседу или привлечь внимание. Он, сам того не желая, вёл себя так, будто его сосед был просто частью интерьера — новым, но не требующим особого изучения, ведь Иуде, кажется, так было легче. И от этой спокойной, ненавязчивой отстранённости становилось даже немного не по себе. Единственные короткие диалоги между ними инициировал сам Иуда — внезапно, порывисто, когда какое-нибудь непонятное правило или имя не давало ему покоя. Он бросал короткий, отрывистый вопрос, а вскоре получал такой же короткий, исчерпывающий ответ от Сэма и тут же, будто обжёгшись, отворачивался, делая вид, что поглощён конспектом или видом за окном. Это была странная, прерывистая коммуникация, больше похожая на обмен паролями, чем на разговор. Больше активности проявляла неутомимая Магдалена. Она не ленилась подбегать к Иуде каждую перемену, засыпая его вопросами о самочувствии, щедро делясь свежими, зачастую абсурдными сплетнями, а иногда даже рискованно оборачивалась к нему прямо на уроке, пытаясь что-то прошептать. Но каждый раз её тут же, молча, но очень выразительно, отгонял Сэм — то лёгким толчком учебника в её сторону, то просто тяжёлым, предупреждающим взглядом, после которого блондинка лишь корчила гримасу, но покорно разворачивалась обратно. Мэгги действительно оказалась хорошенькой девочкой, и к концу учебного дня Иуда в этом убедился окончательно. Но её главным очарованием было не это, а то искреннее, практически детское дружелюбие и какая-то внутренняя, постоянная радость, которые она излучала. Лучшим доказательством тому стали её оживлённые, тихие разговоры с новой соседкой на уроках. Еву, как выяснил Иуда, в классе до этого дня, кажется, вообще никто не замечал. Даже общительная Магдалена не была исключением. Как оказалось, девочки учились в одном классе уже больше шести лет, но их сегодняшний разговор перед первым уроком был, от силы, пятым за всё это время. Брюнетка была неприступной крепостью, желающей впускать в свои мысли и душу знания, но никак не болтовню назойливых и шумных одноклассников. Однако к концу дня лёд был растоплен окончательно: девушки уже во всю перешёптывались, потихоньку посмеивались над шутками друг друга и не прекращали оживлённо что-то обсуждать, будто навёрстывали упущенные годы. Ева тоже оказалась неожиданно приятной собеседницей, хоть и в своём стиле. На одной из перемен она сама, без тени смущения, подошла к Иуде, чтобы познакомиться и обменяться номерами «на всякий случай». Поначалу разговор буквально вяз на месте: девушка практически ничего не говорила, предпочитая слушать с сосредоточенным видом, а юноша не горел желанием выкладывать душу первому встречному. Но потом Иуда поймал её взгляд — тёмный, спокойный, не настаивающий, но каким-то образом бездонно-выжидающий. И под этим взглядом ему вдруг, против воли, захотелось рассказать. Не всё, конечно. Но что-то. О долгой дороге, о странном доме тёти, о своей растерянности. И он начал говорить, сначала сбивчиво, а потом всё свободнее, пока Ева лишь изредка кивала, её внимание было абсолютным и ненавязчивым. Но главным источником беспокойства для Иуды по-прежнему оставался Сэм. Хотя обе девочки — включая немногословную Еву, которая, казалось, вообще не любила говорить о других, — уверяли его, что Самсона бояться не стоит, что он «нормальный», тот продолжал упрямо коситься на соседа недоверчивым, подозрительным взглядом и избегать любых, даже вынужденных, коммуникаций. А Сэм, в свою очередь, всё ещё вёл себя настолько открыто и дружелюбно, насколько это позволяла ледяная стена, возведённая Иудой. Он не давил, не пытался проломить оборону шутками или навязчивостью. Он просто был рядом — спокойный, наблюдательный, иногда что-то поясняющий. И даже в таких условиях Самсон, казалось, не опускал руки. В его терпеливом, чуть уставшем спокойствии читалось понимание простой истины: всё равно им предстояло вместе учиться и жить под одной крышей. Времени, чтобы рано или поздно разговориться, у них было ещё предостаточно. И он, судя по всему, был готов этот момент просто подождать. Звонок, оглушительно прорезавший тишину, был мгновенно поглощён и затоптан счастливым гамом учеников. Те вскочили с мест и торопливо, почти сбрасывая, закидывали книги в сумки. Уже через минуту класс опустел и оглох, словно выдохнув после долгого дня. Остались лишь Ева с Мэгги, стоящие вплотную у своих парт и о чём-то горячо, но тихо спорящие, Аманда, методично собирающая забытые ручки и тетради в ящик стола, да Самсон. Тот стоял, небрежно прислонившись к доске, скрестив руки на груди, и смотрел, как Иуда с чрезмерной, почти болезненной аккуратностью укладывает каждый учебник в рюкзак. Собравшись и сухо, вполголоса попрощавшись с преподавательницей, Иуда направился к выходу. Его траектория на секунду сделала обманчивый зигзаг в сторону Сэма, но прямо перед ним новичок резко, с театральным размахом развернулся и пошёл прямо к двери, всем видом демонстрируя, что шёл он исключительно к выходу, а не к кому-либо ещё. Однако, замерши уже на самом пороге, он всё же бросил через плечо короткий, деловой взгляд на Самсона, кивнул в сторону коридора и вышел, оставив дверь открытой. Молчаливое, но недвусмысленное приглашение следовать. Сэм, тихо усмехнувшись про себя этому спектаклю, беззвучно оттолкнулся от доски и поплёлся следом. — Ты слишком молчаливый, — заметил он, поравнявшись с Иудой на пустынной лестнице. Тот лишь недовольно цокнул языком, сжимая лямки рюкзака. Но Сэм продолжил, и его голос неожиданно смягчился, потеряв всякие следы насмешки. — Я понимаю, что ты переживал весь день. Но уроки-то закончились. Разве мы не можем теперь наконец просто поговорить? Он говорил это так мягко, с такой искренней, почти бережной интонацией, словно уговаривал расстроенного ребёнка, и эта непривычная, обезоруживающая нежность зацепила Иуду за живое. Отчего-то ему стало не по себе, даже неловко. Несмотря на весь свой настроенный негатив, в груди щипнуло что-то колючее и неприятное каждый раз, когда Сэм проявлял такое дружелюбие. А сейчас щемила ещё и жалость, вызванная его тихим, чуть опечаленным голосом. Именно это и заставило Иуду наконец разжать зубы: — Мне просто не о чем говорить с тобой, — выдохнул он, глядя прямо перед собой в стену, и беспомощно пожал плечами. По одному только тихому, сдавленному вздоху, что донёсся у него за спиной, юноша понял: на сегодня всё. Разговора не будет. Парни покинули школу, и дальше их путь продолжился в тяжёлой, густой тишине, которая казалась теперь ещё громче после этой короткой вспышки речи. Теперь не о чем было говорить уже обоим. Пусть Самсону и хотелось что-то спросить, что-то рассказать, разрушить эту стену. Он мысленно перебирал темы, обдумывал формулировки, пытаясь найти ключ, который откроет не нервное цоканье или раздражённый вздох, а настоящий ответ. Но все его тщательные размышления были прерваны гораздо раньше, чем он мог ожидать. — Я видел рядом с тобой парня с повязкой на глазу, — внезапно, чётко и без всяких предисловий произнёс Иуда, не поворачивая головы, но бросая на Самсона заинтересованный взгляд. — Но на уроках его не было. Иуда не спрашивал прямо. Он искусно, почти небрежно забросил удочку, надеясь, что Сэм сам ухватится за крючок с наживкой и позволит выудить из себя всё, что сочтёт нужным. Расчёт оказался верным. Сэм был настолько искренне и очевидно рад, что Иуда наконец-то сам заговорил с ним, что всем своим существом напоминал огромного, довольного лабрадора — с такими же тёплыми, преданными глазами, в которые, казалось, можно было утонуть, и невидимым, но почти ощутимым хвостом, который так и норовил завилять от счастья. — Это ты про Каина? — Лицо Сэма озарила знакомая, живая улыбка, и он покачал головой, будто вспоминая что-то забавное. — Он старше нас на год, учится в одиннадцатом. Хоть мы и не одноклассники, но давно и хорошо ладим. Да и мисс Эллисон он очень нравится, так что Каин — частый, почти что почётный гость в нашем кабинете. Порой кажется, он проводит тут больше времени, чем в своём. — Да, кстати, и по поводу мисс Эллисон... — начал Иуда, намереваясь задать уточняющий вопрос, но Сэм уже вступал в свою неугомонную, разговорчивую стихию. — Она наша классная руководительница, — перехватил он инициативу, не дав договорить, и Иуде в очередной раз стало не по себе от этой странной проницательности. Парню и впрямь начинало казаться, что сосед буквально читает его мысли, предвосхищая их. — Преподаёт алгебру и геометрию, иногда спасает нас на физике, когда препод заболевает. Аманда удивительная, и, наверное, если бы не она, я бы так и остался в дружеских отношениях с тройкой по математике. Среди учеников она безумно популярна — в основном потому, что постоянно шутит, не давит авторитетом и говорит с нами почти на равных. Наверное, это из-за не такой уж и большой разницы в возрасте. А может, из-за глубокой, личной неприязни ко всем этим школьным правилам, которые, как она считает, душат в зародыше всякую способность думать своей головой. Некоторые её даже по имени называют, и мисс Эллисон ничуть не против — скорее, даже поощряет. Сэм сделал небольшую, театральную паузу, давая словам улечься, а потом повернулся к Иуде и подмигнул — жест дружеский, доверительный и в то же время немного таинственный. — И ты, между прочим, явно в числе избранных, кто может себе это позволить. Аманда не стала бы так яростно защищать тебя перед всем классом и лично возиться с твоими бумагами и учебниками, если бы в её глазах ты не был хорошим и стоящим человеком. Она чувствует людей. И, кажется, тебя она уже зачислила в список «своих». Иуда, совершенно неожиданно для себя, замялся после этих слов. Внутри что-то тепло и глупо ёкнуло от этой похвалы — такой простой, но сказанной с такой неподдельной уверенностью. Своё смущение, разумеется, он и в мыслях не допускал выставить напоказ, и потому тут же грубо, почти механически перекрыл его очередным вопросом, будто захлопнув дверь: — А как давно ты знаком с Мэгги? — С детства, — лицо Самсона озарила мягкая, почти умилённая улыбка. Было понятно и без слов: говорить о ней ему приятно. — Её мама дружила с моей ещё со времён института, да и отцы наши общались. Именно её мама, кстати, и познакомила моих родителей. Потом, наоборот, моя мама свела родителей Мэгги. Их дружба каким-то чудом передалась и нам, так что мы с ней общаемся буквально всё то время, что вообще существуем в этом мире. — А вы… вместе? Вопрос, выпущенный абсолютно равнодушным, плоским тоном, настолько озадачил Сэма, что тот замер на месте, пропустив пару шагов вперёд. Он стоял, буквально переваривая эти три слова, лицо его выражало смесь искреннего изумления и лёгкого недоумения. Придя в себя, он просто энергично замотал головой. — Нет, конечно же нет. Мы с ней дружим настолько давно и так тесно, что менять наши отношения было бы настоящей, чистой воды дикостью. Мэгги милая, но она не мой типаж, да и я — не её. Я, как она сама говорит, «слишком хороший», а Магдалену, к сожалению, привлекают только отбитые на всю голову мрази. Я в этот список, слава Богу, пока что не вхожу. Повисло молчание. Тяжёлое, густое, неловкое. Иуда сразу понял — затрагивать эту тему Сэму явно неприятно. Но, к удивлению новичка, тот всё равно продолжил, словно не в силах удержать поток слов, который разблокировал этот невинный вопрос: — Сколько я знаю Мэгги, у неё никогда не было по-настоящему здоровых отношений. Ей постоянно что-то запрещали, старались отрезать от друзей, особенно — от меня. Был даже один, что… поднимал на неё руку. И все эти проблемы почему-то всегда приходилось разгребать мне. Тяжёлым, усталым вздохом Сэм поставил точку. Стало ясно — тему лучше больше не трогать. Иуда поспешил свернуть на другую дорожку: — А Ева? Вы с ней общаетесь? — Ева, Ева… — Сэм на секунду задумался, перебирая в памяти. — Нет, с ней я почти не общался, да и Мэгги тоже, до сегодняшнего дня. Она хорошая девочка, просто держится особняком, не лезет в компании. Конечно, мы перекидывались парой фраз по учёбе, но не более. Зато теперь, похоже, с ней сможет подружиться Магдалена, а со всеми её друзьями я, как правило, тоже нахожу общий язык. — Он повернулся к Иуде, и в его взгляде промелькнул живой интерес. — А тебе она как? Я видел, что вы немного разговаривали на перемене. — Ну, она точно не плохой человек, — пожал плечами Иуда, стараясь говорить как можно более нейтрально. — Ева больше расспрашивала о моей жизни, а о себе не обмолвилась ни единым словом. — И не обмолвится, — отозвался Сэм низким, бархатистым смешком, в котором звучало не раздражение, а скорее привычное понимание. — Она никогда не была разговорчивой. Но, думаю, всё ещё впереди. В новом году, с Мэгги рядом, мы с ней наверняка успеем как следует пообщаться. Они плелись ещё несколько минут по тихим, почти деревенским улочкам, проходя мимо небольших, уютных магазинчиков и аккуратных, утопающих в зелени частных домиков. Казалось, лето лишь сделало вид, что ушло вместе с календарём, а на самом деле затаилось и теперь, забавляясь, притворялось осенью. Нестерпимая, душная жара так и не стихла к вечеру, раскалённые за день каменные плиты тротуара щедро отдавали накопленное тепло ногам сквозь тонкую подошву, а воздух над асфальтом дрожал и плавился, создавая миражные волны. Наконец, в самом конце улицы, почти у самого её тупика, показался небольшой двухэтажный дом из тёмного кирпича. На его низком крыльце аккуратной стопкой были выставлены знакомые картонные коробки — Иуда тут же узнал в них свои вещи, так что ничуть не удивился, когда Самсон без лишних слов направился именно к этому порогу. Он несколько раз провернул ключ в массивной замке, щёлкнувшим наконец с глухим, удовлетворяющим звуком, распахнул тяжёлую дверь и жестом пригласил Иуду войти первым. А сам, не теряя времени, принялся за работу, начиная заносить коробки в прохладный полумрак прихожей. Новый постоялец жадным, анализирующим взглядом принялся изучать интерьер. В голове тут же возник ласковый голос Оливии: «Хай-тек!» — уверенно и с восторгом обозначила бы она, увидев этот дизайн. Всё вокруг кричало о строгом порядке: угловатая, с резкими гранями мебель, похожая на геометрические фигуры, вырвавшиеся из чертежа; технологии, встроенные так органично, что сливались с эстетикой в единый, безжизненный танец. Цветовая гамма была в разы холоднее уличной жары: стальные оттенки серого, глянцевый чёрный, белый, отдающий синевой — ни одного тёплого, живого пятна. Лив упоминала, что родители Сэма — археологи, искренне влюблённые в историю и древности. Но ничто в этом доме не дышало прошлым. Иуда внимательно, почти с подозрением скользил взглядом по полкам и стенам. На них стояли абстрактные вазы с искусственными, слишком идеальными орхидеями, ароматические свечи в стильных подсвечниках, безликие чёрно-белые постеры. Ни единой семейной фотографии в раме, ни странного камешка с раскопок на полке, ни потрёпанного тома по античной истории. Это пространство казалось выставочным залом дорогого, но бездушного бутика, а не чьим-то домом. К Иуде, застывшему в центре этой холодной гостиной как нелепый экспонат, наконец подошёл Сэм, потирая ладони, испачканные картонной пылью. — Ну что, исследуешь владения? — прозвучал его голос совсем рядом, нарушая гулкую тишину. — Пытаюсь найти что-нибудь с работы твоих родителей, — выпалил Иуда, сам не заметив, как поддался собственному, сжигающему любопытству. Он широко обвёл рукой комнату. — Никаких картин, древних ваз, даже книг по истории не видно. Как будто они здесь… вообще не живут. Самсон непринуждённо усмехнулся, и в его смехе слышалось лёгкое, знакомое смирение. — Всё такое… серое и безликое, да? — перефразировал он невысказанную мысль Иуды. — Иногда сам не верю, что родители имели отношение к этому дизайну. Кажется, всю свою творческую, беспорядочную натуру они заперли в пределах собственных кабинетов, а тут… тут им, наверное, просто хочется отдохнуть от всей той древней пыли и хаоса, что они видят в экспедициях. Он неспешно следовал за Иудой по пятам, наблюдая, как тот снует от одного стеллажа к другому, с жадным любопытством разглядывая содержимое каждой полки. Видеть этот немой, но такой живой интерес в новичке оказалось чем-то удивительно приятным, почти умиротворяющим. — Пойдём наверх? — предложил Сэм, кивнув в сторону лестницы. Иуда оторвался от изучения очередного набора геометрических статуэток, взглянул на соседа и торопливо, почти виновато закивал. Самсон провёл его на второй этаж и снова принял роль молчаливого гида, наблюдая, как тот методично исследует все четыре комнаты, заглядывая в каждый дверной проём. — Твоя — вон та, — Сэм указал на дверь, находившуюся чуть поодаль от лестницы. Потом перевёл палец на соседнюю, отделённую от первой лишь тонкой стеной. — А это — моя. Если что-то понадобится — стучи, или просто заходи. Дверь я редко закрываю. Иуда продолжал кивать после каждого слова, застенчиво переминаясь с ноги на ногу прямо перед закрытой дверью в свою новую комнату. Он стоял и ждал разрешения войти, словно позабыв, как ещё пару минут назад чувствовал себя заправским исследователем. Самсон, с трудом скрывая улыбку, подошёл к двери, повернул ручку и жестом широко распахнул её, пропуская юношу вперёд. Дар речи покинул Иуду мгновенно. Он смог лишь прохрипеть сдавленное, полное искреннего изумления «вау». Комната, заставленная мебелью, казалась ему просторной до головокружения — она была размером с добрую половину всей их прежней квартиры с родителями и значительно больше той, что была у него в доме Лив. В углу стояла широкая, с высокой спинкой кровать, чуть поодаль — огромное, в полстены зеркало в тонкой раме и вместительный шкаф-купе. Напротив окна красовался массивный письменный стол с полками, а вдоль всей дальней стены тянулись многочисленные стеллажи, обещающие бесконечное количество места для всего, чего душа пожелает. Это было не просто помещение — это было целое владение. Его личное владение. — Офигеть... — выдохнул Иуда почти благоговейно, опускаясь на край широкой, упруго прогибающейся под ним кровати, которая теперь была исключительно его. Его взгляд без устали скользил по стенам, полкам, окну, просто не веря, что всё это теперь в его полном и безраздельном распоряжении. Сэм с нескрываемым, тёплым удовольствием наблюдал за этой немой сценой восторга, прислонившись к косяку двери. — У тебя есть целая куча времени, чтобы ко всему привыкнуть, — сказал он, и его голос звучал обнадёживающе спокойно. — Я тоже, кстати, в твоём распоряжении. Так что не стесняйся обращаться, если что. — Он всё так же улыбался, и в его глазах читалось неподдельное любопытство к реакции новичка. — Раз уж мы друг о друге почти ничего не знаем, предлагаю правило: каждый вечер ты можешь задавать мне ровно один вопрос. Обо мне, о школе, о ком угодно. А на выходных… сможешь загадать действие. Небольшое, в пределах разумного. — Своеобразное «Правда или действие»? — отозвался Иуда, уже успевший раскрепощённо развалиться на кровати, закинув руки за голову. В его позе появилась первая, едва уловимая расслабленность. — Можно и так сказать, — согласился Сэм, и его глаза сместились от радости к игривому блеску. — Только «действие» будешь загадывать исключительно по выходным. Чтобы был стимул ждать. Иуда вновь бросил на него оценивающий взгляд. Сэм встретил его и пуще прежнего засиял — его улыбка стала широкой, открытой, почти вызовом. После минутного, тяжёлого раздумья, в котором бушевала внутренняя борьба между осторожностью и любопытством, Иуда коротко кивнул. — Идёт, — задумчиво пробурчал он, и в его тоне всё ещё звучала тень сомнения, будто он подписывался на что-то опасное. — Отлично, — кивнул в ответ Сэм, не разрывая зрительного контакта. Но тут же, словно дав себе отмашку, он сделал несколько шагов назад, уже опуская ногу на порог коридора, и большим пальцем ткнул себе за спину. — Я буду внизу, на первом этаже. Спускайся, когда разберёшься с вещами и… освоишься. Он подмигнул ему в последний раз — быстро, по-дружески — и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Тишина, густая и внезапная, обрушилась на Иуду, оставив его наедине с новым пространством и роем мыслей. Но и это одиночество вскоре было нарушено. Лив, выждав час-полтора после предположительного окончания уроков (она, кажется, завела таймер), принялась с особым, неудержимым интересом расспрашивать, как прошёл день. Сообщения посыпались одно за другим, с частотой пулемётной очереди. А в итоге, не осилив пытку текстом и сгорев до тла от нетерпения, она набрала ему по видеозвонку. Резкий, требовательный писк разорвал тишину комнаты, вернув Иуду из царства грёз о новом доме в реальность, где его ждал третий степень допроса от единственного родного человека. — Давай, родной, хвастайся! — восторженно, почти визгливо вскричала Оливия, стоило только соединению установиться. Её лицо, озарённое ярким светом салонных ламп, заполнило экран. Иуда, видя этот неподдельный, живой интерес, не смог сдержать довольной улыбки. Его бесконечно радовало любое, даже самое мимолётное участие тёти в его жизни, а сейчас, находясь так далеко от единственного родного человека, это внимание было особенно важно, почти спасительно. Больше часа Лив внимательно, не перебивая, слушала сбивчивый, но эмоциональный рассказ племянника о прошедшем дне, лишь изредка вставляя короткие, ободряющие реплики: «Ну надо же!», «И что он?», «А она милая?». Она также с любопытством разглядывала комнату, которую Иуда с гордостью демонстрировал, водя камерой по каждому углу. Разговор был грубо прерван ворвавшейся в кадр взволнованной клиенткой Оливии, которая должна была прийти ещё двадцать минут назад. Молодая девушка тут же начала сбивчиво оправдываться, сыпать бесконечными извинениями, полностью игнорируя все мягкие попытки Лив её успокоить. Та, бросив в камеру уставший, извиняющийся взгляд и бессильно пожав плечами, попрощалась с Иудой лишь коротким взмахом руки и тут же сбросила звонок, окунувшись в водоворот рабочих проблем. Иуда какое-то время просто смотрел в потухший экран, на котором отражалось его собственное, слегка растерянное лицо. Теперь ему не оставалось ничего другого, кроме как спуститься вниз, туда, где его, возможно, ждал Сэм. Ожидание было хуже самой встречи. И он действительно был там. Сэм сидел за кухонным столом, уставившись в экран телефона и кого-то активно переписывая. Но, кажется, это не было чем-то срочным, потому что он отвлёкся и поднял взгляд сразу же, как только Иуда несмело переступил порог кухни. Самсон отложил телефон в сторону с таким видом, будто он ему в эту секунду был совершенно не нужен. — Ты говорил со своей тётей? — спросил он нейтрально, но в его голосе Иуде почудилась какая-то странная, настороженная нота. — Ага, — коротко кивнул Иуда, опускаясь на стул напротив. — А что… было слышно? — Вполне, — Сэм слегка, почти незаметно покачал головой и на мгновение отвёл растерянный, будто смущённый взгляд в сторону. У Иуды внутри всё похолодело. Он лихорадочно начал прокручивать в памяти весь диалог с Лив, вылавливая каждую фразу, где упоминался Сэм. Их было не так уж и мало. — На втором этаже не самая лучшая звукоизоляция, — продолжил Сэм, и его голос снова стал ровным, без эмоций. — А я как раз был в своей комнате, пока вы с Оливией… обсуждали меня. — Он сделал крошечную паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Ты действительно так сильно обо мне переживал? Иуда нервно, сдавленно усмехнулся. Его взгляд, красноватый от усталости, заметался по глянцевой, пустой столешнице, не находя точки опоры. В голове гудел хаос из обрывков его же собственных тревожных фраз, сказанных тёте. — Не воспринимай всерьёз, — выдавил он наконец, глядя куда-то мимо Сэма. — Думаю, всё дело во мне, просто я… — Не парься, — мягко, почти ласково улыбнулся Сэм. Он всего лишь приподнял согнутую в локте руку — простой, успокаивающий жест, — но этого хватило, чтобы остановить надвигающийся поток взволнованных оправданий. — Я тебя понимаю. Смена коллектива — волнительное событие, особенно когда единственный человек, которому ты по-настоящему доверяешь, теперь за сотни километров. И всё-таки, Иуда, не переживай так сильно. Я прослежу, чтобы в школе тебя никто не тронул и не доставал. Иуда усмехнулся, сам того не заметив, и в этой усмешке впервые прозвучала не нервозность, а лёгкая, почти шутливая нота. — От Мэгги тоже будешь меня спасать? — Мэгги? При чём тут… — Сэм замолчал на полуслове. Как только пазл в голове сложился, он сокрушённо покачал головой, и на его лице появилось выражение усталой, почти отеческой покорности. — Мэгги, значит. Она и тебе успела нашептать, что отомстит за любой чих в мою сторону? Иуда кивнул. Шатен, закатив глаза к потолку, обречённо, с театральным драматизмом выдохнул. — Она всем так говорит. Близок день, когда Мэгги разгонит абсолютно всех моих друзей и знакомых. Но не переживай, — он махнул рукой, — ничего она тебе не сделает. Максимум — затаскает сплетнями. — А Каин? — поддержал неожиданно оживившийся диалог Иуда. — А что Каин? — Сэм пожал плечами. — Его ты точно можешь не бояться. Он тебе ничего плохого не сделает, и уж тем более не станет меня защищать как рыцарь на турнире. Только… — голос Сэма внезапно стал серьёзнее, — ты при нём будь поаккуратнее с Мэгги, понял? За неё он с кем угодно будет разбираться, и без всяких предупреждений. — У него что-то с ней есть? — В красноватых глазах Иуды блеснул неподдельный, жадный интерес. Но на его вопрос Сэм ничего не успел ответить. Их прервал резкий, настойчивый дверной звонок, прозвучавший как выстрел в тишине дома. — Вот, сам у него и спросишь, — усмехнулся Сэм, уже поднимаясь из-за стола. Он направился к входной двери, по пути вполголоса матерившись на Каина, который снаружи упорно истязал кнопку домофона, словно пытался продавить её в стену. Сэм впустил гостя, но остановил его буквально на пороге, преградив дорогу в прихожую. Иуда, оставаясь на кухне, обеспокоенно наблюдал за их немым разговором — он видел лишь спину Сэма и мелькающие за его плечом острые черты лица Каина. И всякий раз, когда взгляд гостя, быстрый и цепкий, украдкой скользил в его сторону, изучающе задерживаясь, Иуда непроизвольно ёрзал на стуле и отводил глаза, чувствуя себя объектом внезапного, необъяснимого аукциона. Перешёптываясь, юноши наконец проследовали на кухню, но Сэм вновь ловко оттеснил Каина в сторону и принялся тихо, но очень выразительно что-то ему втолковывать, стоило гостю ещё раз бросить заинтересованный взгляд в сторону Иуды. Во время этого немого спора Сэм то и дело поглядывал на юношу и слабо, ободряюще ему улыбался, словно пытаясь невербально передать: «Всё нормально, не обращай внимания». Наконец, переговоры были завершены, и парни полноценно подошли к столу. — Итак, Иуда, это — Каин, мой близкий друг, — Сэм кивнул в сторону гостя с такой небрежностью, будто представлял не человека, а привычный элемент интерьера. Тот в ответ лишь усмехнулся уголком рта — улыбка быстрая, колкая, как щелчок. Каин не стал церемониться — опустился на стул рядом с Сэмом и, вместо того чтобы рассказывать о себе, сразу же перешёл в наступление, принявшись засыпать Иуду вопросами о его жизни, переезде, первом впечатлении от школы. Он ушёл через три часа, а, может, даже позже: время в его компании текло по своим, искривлённым законам. Оно измерялось не минутами, а кружками выпитого чая, количеством пересказанных анекдотов и градусом нарастающего хаоса в беседе. Любая попытка украдкой взглянуть на часы была бесполезна — Каин успевал заболтать так, что само понятие времени расплывалось, туманилось и бесследно исчезало из памяти. Пока чай в кружках остывал до терпимой температуры, Каин, отхлебнув глоток, внезапно приумолк. Его взгляд, обычно такой стремительный и насмешливый, на секунду стал отстранённым, будто он увидел что-то за стенами этой кухни. Он поставил кружку на стол с тихим, чётким стуком — звуком, ставящим точку в хаосе предыдущих тем. — А знаешь, как мы с этим красавчиком в первый и последний раз в жизни решили на велике погонять? — спросил Каин, подмигнув так, будто делился государственной тайной, и кивнул на Сэма. В его голосе проснулось то самое, хрипловато-тёплое веселье, которое бывает, когда вспоминаешь отчаянную глупость молодости. — Абсолютно дебильная история, скажу я тебе. Достойная отдельного стенда в музее идиотских ситуаций, если, конечно, там есть раздел «Как не надо с горки кататься». Взгляд Иуды тут же вспыхнул неподдельным, жадным интересом. А Сэм, закрыв лицо ладонью и издав долгий, страдальческий стон, безмолвно дал понять, что против своей воли становится главным героем этого позорного эпоса. Каин же, удобно откинувшись на спинку стула и сделав глоток чая, будто это был коньяк после хорошего анекдота, принялся рассказывать с расстановкой, как заправский тамада: — Произошло сие событие ровно четыре года назад, когда мы на всё лето свалили в загородный дом к моей бабушке. Этому кадру, — он ткнул пальцем в сторону Сэма, — ещё двенадцать было, а мне только-только тринадцать стукнуло. И соседи, дохера благие, на день рождения подогнали мне свой старый велосипед. Здоровый, спортивный, с блестящим покрытием — не велик, а мечта! Чутка пользованный, ну и, собственно, хрен бы с ним. Времени терять не стали: собрались и поехали, значится, покорять деревенские просторы, как бесстрашные первопроходцы. Я крутил педали, а этот кадр на багажнике стоял, как адмирал на хýевой корме. И вот мы, счастливые, довольные, жизнью пьяные, едем с самой крутой горы в округе. Сэм едет стоя и снимает это всё на телефон — для истории, понимаешь ли. А там, собака, дорога — не дорога. Натуральная такая полоса препятствий: камни, ямки, овражки — чёрт бы их побрал. Начинаем мы катиться по склону, обороты набирать, — Каин жестикулировал всё активнее, — я гляжу — а тормозов-то нет нихрена! Допёрло это до меня ровно в тот момент, когда мы летели уже под двести, по ощущениям. Этот мне орет на ухо, как сирена: «Тормози, тормози, я тебе говорю!» А тормозить, понимаешь, нечем! Вообще! В итоге этот гений, — Каин похлопал Сэма по плечу, тот лишь мрачно покосился на него, — начинает перевешиваться назад, чтобы как-то центр тяжести сместить. Я не могу затормозить, он падает с багажника прямиком на спину и ещё метра три просто так, по этим самым камням, катится, как бревно. Телефон у него отлетел в кусты, будто его швырнуло катапультой, так он ещё и ногами оттолкнулся, когда падал, чтоб, типа, не так сильно было! — Каин фыркнул, едва сдерживая хохот. — А я из-за этого его героического пинка со своим лисапедом улетаю прямиком в колючие кусты и ору там, как дебильный. Слышу, он мне кричит, злой такой, мол, «быстро подойди, сволота!». Ну я, с хером пополам, из этих дебрей выбрался, тащусь, как последний дурак, со своим величавым конём, подхожу к нему, смотрю на его спину — а она вся разодрана, кровище хлещет, мама не горюй! Мы кое-как назад плетемся, он ковыляет, я везу свое битое железное корыто, прошли километра два до бабушкиного дома. Я ему всё залил щедро перекисью — ты бы слышал, как он орал тогда, будто его живьём жарят! — да пластырей налепил полтуши. Он ещё потом месяца полтора лишний раз не двигался, говорит, больно было дышать-то. А до соседей, конечно, эта хохма долетела мигом. И вот тогда-то они мне, смущённо так, про велик и рассказали правду всю. Кто бы мог подумать, — Каин развёл руками с финальным, победным аккордом, — что велик-то был нифига не «чутка пользованный», а старше нас с ним, вместе взятых, года на два, так ещё и соткан не руками мастеров, а кривыми пальцами соседа-алкаша, который кажется, в жизни про тормоза не слышал — инженер говна, ей-богу! Рассказы сменяли друг друга с нелепой, головокружительной скоростью. Парню, казалось, хватало и одного случайного слова в чужой реплике, чтобы с радостным, почти детским возгласом свернуть на совершенно новую, диковинную тему. Он говорил и о своей первой встрече с Сэмом в баскетбольной секции, и о всех учителях, успел перемыть косточки каждому мало-мальски заметному ученику и смачно, с пристрастием пересказал кучу ситуаций, выставляющих Самсона не в самом героическом свете, за что многократно получал несильные, но ощутимые удары по плечу от самого объекта обсуждения. Лишь одна тема оставалась под строгим, негласным запретом — семья и детство. Они не затрагивались ни в его историях, ни в его расспросах. Знакомство, чего уж там, определённо прошло удачно. Юноше с повязкой почти сразу удалось растопить лёд и добиться расположения нового знакомого. Даже его хитрая, немного птичья улыбка, которая поначалу не внушала Иуде ничего, кроме настороженности, к концу вечера перестала казаться такой уж пугающей — она стала просто частью его бурного, хаотичного обаяния. Выдворив Каина из дома — Сэм чуть ли не пинками подталкивал его к выходу, каждые пару минут намекая, что тот уже засиделся — парни наконец-то остались одни. Они поднялись в комнату Иуды, где русый, с ощущением приятной усталости после такого насыщенного дня, сразу же улёгся на кровать, довольно кряхтя и вытягиваясь во весь рост, как кот, нашедший своё любимое место. Сэм же, с лёгкостью опустившись в мягкое кресло неподалёку, наблюдал за ним с тихой, довольной улыбкой. — Как тебе Каин? — спросил он, и в его голосе не было ни тревоги, ни проверки — просто искренний интерес. — Хороший, — одобряюще, с лёгкостью кивнул Иуда, глядя в потолок. — Я зря волновался. Совсем. — А так и не скажешь, что ты вообще переживал из-за встречи с ним, — хмыкнул Сэм, и в его тоне зазвучала лёгкая, игривая подковырка. — Если твоё «волнение» выглядело так спокойно, то интересно, как же сильно ты нервничал из-за меня? Иуда лишь улыбнулся в ответ, и эта улыбка была уже не натянутой, а лёгкой, почти беззаботной. — О-о, ты даже не представляешь, как, — рассмеялся он, и смех его прозвучал свободно, без прежней зажатости. — Но ты не переживай: больше не нервничаю. Ты… лучше, чем я думал. Всего за несколько часов этот день успел полностью перевернуть его представление о Сэме. Пускай Иуда всё ещё не мог довериться ему на все сто, открыть душу — слишком свежа была память о переезде, о страхах, об одиночестве. Но хотя бы тех острых, колючих поводов для тревоги, что сжимали грудь с утра, больше не было. И это — это простое, тихое отсутствие страха — уже само по себе было огромным облегчением и не могло не радовать. Сэм быстро стал значимой, неотъемлемой частью жизни Иуды, и было это взаимно: спустя полгода общения русый уже был для Самсона самым близким человеком. Магдалена, услышав это, недовольно бы нахмурилась и театрально возмутилась, но даже она, как его самая первая и преданная подруга, не стала бы с этим спорить, внутренне, хоть и с лёгкой обидой, уступая Иуде почётное первое место в иерархии друзей Сэма. Поначалу всё было сложно. Все дружеские жесты Сэма — случайные прикосновения к плечу, забота о его обедах, тихие шутки, адресованные только ему, — Иуда отчаянно не воспринимал всерьёз. Он списывал это на обычную вежливость или снисходительность к новенькому. Но Мэгги, с её невероятной социальной чувствительностью, быстро вставила свои пять копеек. — Хоть Сэм и старается вести себя прилично со всеми подряд, в его настоящий круг входят единицы, — заявила она как-то на перемене, глядя на Иуду с понимающей, почти материнской серьёзностью. — И я, как его самая первая и, прости, Ева, лучшая подруга, тебе авторитетно заявляю: ты для него явно больше, чем просто знакомый, сосед или даже одноклассник. Он так на других не смотрит. — Ты ещё скажи, что он больше, чем друг! — подкалывал их Каин, втираясь в разговор с самодовольной усмешкой. — Сразу видно, куда ветер дует! Тут же он получал лёгкий, но меткий тычок локтем в бок от Магдалены, которую такие прозрачные намёки ещё с прошлого года выводили из себя. Тем не менее, и Мэгги, и даже молчаливая Ева частенько позволяли себе едкие, но не злые комментарии в сторону парней, подогревая общее мнение, что между ними творится что-то большее, чем простая дружба. В общем, блондинка всеми силами пыталась расшевелить Иуду, уверить его в искренности и глубине намерений Сэма, который давно принял его в узкий круг «своих». Но все её слова, как бы убедительно они ни звучали, разбивались о толстую стену его сомнений и прошлого опыта. Они забывались почти сразу, оседая в сознании милыми, но необязательными догадками. Переубедить Иуду получилось, но сделать это пришлось самому Сэму. Причём не словами, а действием. В одну из тихих, солнечных суббот, когда Иуда планировал провести день в кровати с телефоном и своими играми, шатену всё-таки удалось вытащить соседа на улицу — через порог, почти что силком, игнорируя все его ворчания и отговорки о «лучшем времяпрепровождении». — Мэгг тебе что-нибудь говорила про наш район? — спросил Самсон, разглядывая фасады невысоких, немного обшарпанных домов. Иуда, всё ещё дувшийся из-за сорванного лежания с телефоном, в ответ сначала лишь молча покачал головой, продолжая смотреть себе под ноги. — Только сказала, чтобы я на охренительные условия проживания тут не рассчитывал, — пожал он плечами, наконец поднимая взгляд на Сэма с выражением преувеличенной тревоги. — А что? Всё настолько плачевно, что без тебя мне не стоит высовываться из дома, а то пришьют в первой же подворотне? — Пришить, конечно, вряд ли смогут, но местечко действительно не самое… гостеприимное, — шатен усмехнулся беззвучно и кивнул в сторону узкого, грязноватого закоулка, к которому они как раз направлялись. Пройдя несколько метров мимо покосившихся заборов и забитых досками окон, они остановились перед неброской, маленькой пристройкой, втиснутой между двумя домами, будто её там забыли. Над дверью висела потёртая вывеска с едва читаемым словом «Аптека». В её окнах горел слабый, желтоватый свет, но внутри никого не было видно — лишь ряды белых стеллажей с ровными рядами коробок. Сама аптека выглядела новой, почти стерильной — во всяком случае, белые стены, ещё не тронутые яркими красками уличных художников или временем, создавали такое впечатление. Она казалась инородным, чистым пятном в этой серой, уставшей улице. Сэм кивком указал в её сторону, и в его голосе появились первые нотки чего-то большего, чем простая констатация факта. — Эта аптека открыта уже несколько лет. Здесь работает мой старый друг, — сказал он, и его взгляд смягчился, — с которым я познакомился ещё в пятом классе. Ему тогда было около шестнадцати, и он подрабатывал здесь ещё задолго до нашей встречи. С тех пор пересидел, наверное, с полдюжины директоров. Всё кричал, что держаться на одном месте столько лет — очень глупо и странно, но… — Сэм слегка пожал плечами, — дело у него прибыльное. Вот он и не торопится уходить. Иуда насмешливо фыркнул, скрестив руки на груди: — Не думал, что простые аптекари зарабатывают столько, чтобы годами на одном месте засиживаться. — И правильно. Об этом я и хотел поговорить, — Сэм заулыбался, но улыбка его была странной — не открытой, а скорее выжидающей, испытующей. Русому это ни капли доверия не внушило, лишь заставило внутренне съёжиться и напрячься. — Ты ведь хотел узнать, что я скрываю даже от Мэгги? — продолжил Сэм, понизив голос до доверительного шёпота, который в этом пустынном переулке звучал зловеще. — Сюда ещё с давних пор завозят списанные медикаменты. В основном — успокоительные, сильные транквилизаторы. Мы, конечно же, товар принимаем с распростёртыми объятиями — зачем добру пропадать? Иуда почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Он сразу начал догадываться, к чему ведёт Сэм, и ему это ужасно, до тошноты, не нравилось. — Продаём мы их местным, — спокойно, будто обсуждал погоду, продолжал Сэм. — Причём стоит это больших денег. Мы товар не афишируем, в основном цепляемся за постоянных клиентов. Но и в ряды новеньких время от времени удочку забрасываем — пытаемся выявить потенциальных покупателей. А потом, убедившись в их… надёжности, уже общаемся исключительно на эту тему. — Идиот, — выдохнул Иуда, и его голос сорвался на высокой, гневной ноте. — Только не говори, что наркотой торгуешь! Он вспыхнул, как сухой хворост, и недовольно, почти агрессивно уставился на друга, ожидая опровержения, шутки, чего угодно — только не подтверждения. — Брось, не наркотики это! — запротестовал Сэм, но в его тоне не было прежней лёгкости, только плоская, деловая убеждённость. — И к продаже я прямого отношения не имею: только передаю имена заказчиков, и то лишь тех, кто уже есть в списке у директора. Мне только нужно товар продать подороже, с чем я, надо сказать, отлично справляюсь. — Даже знать ничего не хочу! — завозмущался Иуда, укоризненно тыча пальцем в грудь парня. Его лицо побагровело от смеси ярости и разочарования. — Поверить не могу! Связаться с… с наркоторговцем! Ну как меня угораздило? — Ну не преувеличивай, — осторожничал Самсон, аккуратно, но твёрдо отводя от себя его руку. — Это всего лишь таблетки, которые никто официально не запрещал — всё-таки их ещё фармкомпании производят, значит, всё в порядке. Никто закон напрямую не нарушал. Это… серая зона. Иуда зажмурился, помотал головой, будто пытаясь стряхнуть с себя эти слова, и раздражённо потёр переносицу. Внутри всё клокотало от противоречий: рациональная часть понимала, что Сэм, кажется, и правда пытается всё преподнести как невинную авантюру. Но другая часть, та, что выросла на строгих «нельзя» Оливии и школьных лекциях, кричала об опасности. — Всё равно это всё как-то мутно звучит, — пробормотал он наконец, открыв глаза и снова повернувшись к Сэму. Взгляд его был прямым, требовательным. — Кроме меня… кто-то ещё знает? Тот неуверенно, почти виновато кивнул, но вдаваться в подробности явно не собирался. Да и Иуда, охваченный внезапной усталостью от всего этого разговора, совсем не был заинтересован в именах и деталях. Тяжело вздохнув, он отвернулся к дому и проговорил сквозь стиснутые зубы: — Плевать. Пойдём домой. Потребовались долгие, утомительные дни тихих разговоров и взрывных ссор, прежде чем Иуда перестал смотреть на Самсона с холодным, подозрительным прищуром и вечно упрекать его за «работу с непонятными людьми в непонятном месте». Гнев постепенно сменился на вынужденное принятие, а потом — на странное, почти болезненное любопытство. Вскоре он, сам того до конца не осознавая, начал вместе с Сэмом принимать участие в «торгах» — сначала лишь наблюдал со стороны, потом подсказывал цифры, а однажды и сам провёл сделку. Пару раз им даже удалось продать товар по двойной, а то и тройной цене, чем Иуда, убеждённый в собственном неотразимом обаянии и врождённом таланте переговорщика, потом ещё очень долго и с удовольствием кичился перед самим собой. Полгода пролетели, казалось, без особых происшествий. По крайней мере, так искренне считали Иуда и Сэм, закрыв глаза на мелкие стычки, украдкой подслушанные угрозы и странные ночные звонки. Но Каин, Мэгги и Ева, успевшие за это время послушать миллионы их приглушённых споров и стать свидетелями не одной громкой ссоры, смело бы поспорили с этой идиллической картиной. Юноши даже не пытались оспаривать их едкие замечания, зато старательно держали планку «нормальности» — ежедневно радовали друзей новыми, театральными разборками на пустом месте, а об истинном, тихом понимании, что росло между ними в стенах их общего дома, не рассказывали никому. Это было их личное, хрупкое и тщательно оберегаемое. Всё изменилось с концом их первой совместной зимы. «Правда или действие», придуманное Самсоном как невинная игра для сближения, по-прежнему разыгрывалось каждое воскресенье с почти ритуальной серьёзностью. И хотя все очевидные вопросы исчерпали себя ещё в первые два месяца, русый с нетерпением ждал выходных, когда мог загадывать действие. Он чуть ли не ежедневно, как по расписанию, созванивался с Оливией. Девушка с ненасытным, птичьим любопытством расспрашивала обо всём — о школе, о друзьях, о погоде, о том, что ел на завтрак, — на эмоциях перебивая его ответы своими восторженными вздохами и звонкими смешками. Казалось, из-за расстояния их отношения стали лишь крепче, прозрачнее. Но даже в этих тёплых, безудержных разговорах о некоторых вещах приходилось умалчивать. О тёмных переулках, о списанных таблетках, о странной, нарастающей тяжести в груди, когда Сэм надолго исчезал из виду. Но главным, самым тяжёлым секретом был кошмар: каждый божий день на протяжении уже целого месяца он преследовал Иуду с пугающим постоянством, оставляя после пробуждения липкий холодный пот, дрожь в руках и раскалывающую головную боль. О нём парень не рассказывал никому. Сначала казалось, что справится сам, что пройдёт. Потом стало слишком страшно произносить вслух тот хаос из образов — красных глаз в небе, чёрных статуй, ледяного ветра, вырывающего из рук что-то самое дорогое. Он старательно умалчивал, каждое утро вскакивая с постели с таким видом, будто ничего не произошло, и запихивал остатки ужаса в самый тёмный угол сознания. Но, как бы он ни старался, долго держать язык за зубами не мог. Слишком явно стали проступать трещины: бледность, рассеянный взгляд, нервное подрагивание век. Да и Сэм начал что-то подозревать, когда в очередной раз, заходя к нему в комнату без стука, находил Иуду неподвижно лежащим и бездумно, пусто смотрящим в потолок, будто разглядывая там следы своего ночного кошмара. Сорвался Иуда спустя те самые полгода общения, когда терпение и страх достигли своего пика. В очередное тихое, розовое от заката воскресенье, когда по небу уже разливалось пламенное весеннее марево, Иуда, тихонько бубня себе под нос, гадал, какое желание выдумать на этот раз. Сэм, в свою очередь, докучал ему вопросом чуть ли не каждый час — «Ну что, придумал уже?», — чем ужасно нервировал и без того раздражённого юношу, но всё же заставлял мозг работать быстрее. И пока в голове Иуды рисовались сладкие, почти дерзкие картины — как Сэм выполняет какую-нибудь его нелепую, эгоистичную прихоть, — мысли о том, как завтрашним утром он в очередной раз проснётся в ледяном поту с криком в горле, голодной, чёрной кошкой подкрались ближе. Они в клочья разорвали эти наивные мечты, но оставили после себя одну, единственную, жгучую и привлекательную идею: настало время. Время рассказать. Не кому-то. Ему. Использовать своё «действие» не для игры, а для крика о помощи. — И что ты собираешься с этим делать? — Сэм, дождавшись завершения сбивчивого, обрывочного рассказа, поинтересовался тихо. Он скрестил руки на груди, как будто пытаясь оградиться от тяжести услышанного, и опустился в кресло напротив друга. Его лицо редко становилось таким серьёзным и озадаченным. — Может, мне тебя к психологу сводить? К хорошему. Это же ненормально — такие сны. — Ну какой психолог? — поморщился Иуда, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я же о другом говорю! Он сделал паузу, и на его губах расцвела странная, торжествующая улыбка, от которой у Сэма внутри всё похолодело. Связи между ночным кошмаром и этой улыбкой он не находил. — Моё желание — переезд к тебе. Самсон запутался окончательно. Его брови съехались к переносице. — Так, — начал он медленно, задумчиво потирая переносицу, будто пытаясь собрать разрозненные куски пазла в голове. — Или я не понимаю, к чему ты ведёшь, или у меня для тебя есть новости: мы и так живём вместе. — Ну как с тобой вообще можно общаться? — Иуда недовольно, с театральным видом вздохнул. — Я говорю, что в комнату к тебе переезжаю. Спать. Наступила тишина. Сэм перестал тереть переносицу и уставился на него, будто тот только что объявил о переезде на Луну. — И будешь спать на полу? — спросил он наконец, голос его звучал плоским, отстранённым тоном человека, который проверяет, не спит ли он сам. — У меня, если ты всё это время не замечал, одна кровать. Одна. — Ничего страшного, — Иуда только пожал плечами с такой безмятежной лёгкостью, будто предлагал поделиться яблоком. — Вместе поспим. Прежде чем Сэм успел возразить, обработать это, найти слова, Иуда, преследуемый его ошарашенным, немым взглядом, молча встал с дивана. Он взял свой телефон со стола и, не оборачиваясь, направился прямо в комнату Сэма. Тот моментально сорвался с места, будто его дёрнули за невидимую нитку, и бросился за ним, сердце забилось где-то в горле. Он был готов ко многому, но к этому — нет. Войдя в комнату, он тут же увидел, как Иуда стоял перед его кроватью, оценивающе разглядывая её, как полководец — поле будущей битвы. Затем поднял палец и указал на правую сторону. — Эта сторона — твоя, — провозгласил он с невозмутимостью аукциониста. — А эта — моя. И, не дав Сэму и секунды на протест, ни капли не смутившись, легко подпрыгнул и плюхнулся на обозначенную «свою» территорию, устроившись на спине, сложив руки на груди и уставившись в потолок с видом человека, только что совершившего самый разумный поступок в своей жизни. – Какая разница, где чья сторона, если в любом случае мы проснёмся в позе лотоса? – Сэм осторожно устроился на самом краю кровати, словно матрас внезапно стал зыбучим песком, способным поглотить его целиком, если сделать неверное движение. Он не сводил глаз с Иуды, ловя малейшую тень реакции на его слова. – И я, на случай, если ты опять пропустишь мимо ушей, сейчас не про медитацию говорю. – Да всё нормально будет! – хмыкнул в ответ Иуда, отмахиваясь от его слов. Голос юноши звучал нарочито легко, но в уголках глаз притаилось что-то напряженное, словно он сам пытался убедить не только Сэма. – Ничего плохого не случится, а ты своими пошлыми шутками только атмосферу портишь. Сэм спорить не стал. Давно усвоил, что когда Иуда включает этот тон — бесшабашный, слегка насмешливый, — переубеждать его бесполезно. Всё равно что пытаться перенаправить русло горной реки одним пальцем. Он лишь молча, с особой осторожностью, прилег рядом, оставив между ними небольшой кусок «нейтральной территории». Прошло минут десять. Тишина в комнате густела, становилась осязаемой, как вата. Её нарушал только прерывистый, неровный вдох Иуды да далекий гул ночного города за окном. Сэм не смыкал глаз, уставившись в потолок, где причудливые тени от уличного фонаря складывались в разнообразные узоры. Он словно чего-то ждал. Ожидание это было тягучим и тревожным. Тишину нарушил первым именно он. – И во сколько ты обычно ложишься? – голос прозвучал непривычно громко в этой давящей тишине, почти как выстрел. – Примерно в три ночи, а то и в четыре часа утра засыпаю, – усмехнулся Иуда, и Самсон почувствовал, как матрас под ними слабо колыхнулся от его движения. – Режим у меня, можно сказать, похоронен, отпет и предан земле. – Понятно, – равнодушно, почти механически пожал плечами Сэм. Он продолжал смотреть в потолок. – Ну, тогда, пожалуйста, постарайся не устраивать ночной марафон переворотов. И не шуми. Меня любой звук может разбудить. Даже слишком тихий. Иуда внезапно перевернулся на бок. Он оперся на локоть, и в полумраке Сэм почувствовал на себе его пристальный, удивленный взгляд, будто луч фонарика. – Это почему? – Иуда задал вопрос удивлённым шёпотом, и в его голосе уже не было насмешки. Было просто любопытство, чистое и неподдельное. А Сэм в ответ лишь усмехнулся. Сухо, беззвучно и даже как-то обречённо. – Кто б знал? Я давно бы решил эту проблему, если бы понимал, где у нее корни, – он сделал паузу, собираясь с мыслями, чувствуя, как заинтересованный взгляд Иуды буквально вытягивает из него слова, словно щупальцами. Было странно и непривычно говорить об этом вслух. – Когда мне было лет семь, родители стали изощрённо шутить надо мной — просто прикола ради придумывали какую-то чушь. Особенно они любили среди ночи, притопывая, пройти по коридору, скрипнуть дверью и шепотом сказать: «Кажется, воры». А потом стоять за дверью и слушать, как я замираю в кровати, отслеживая каждый звук и силуэт, — он замолчал, прислушиваясь к отголоскам того старого, детского ужаса, который до сих пор где-то тихо жил в его костях. — Я мог сидеть так часами, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу дома. Засыпал лишь под утро, когда они теряли интерес, уходи спать и наступала эта полнейшая, мёртвая тишина. В ней уже нечего было бояться. Иногда думаю, может, они меня так и выдрессировали. Не специально, конечно. Но чтобы потом, уезжая в свои бесконечные командировки, быть уверенными, что я услышу их редкий ночной звонок даже сквозь сон. Я всегда слышал. Всегда просыпался от первого же гудка. Он наконец повернул голову к Иуде, встретившись с ним глазами в полутьме. – Но это всё древняя история и неважно, – сказал он, и его голос снова стал ровным, будто он задвигал ящик с этими воспоминаниями обратно в дальний угол. – Главное, что другим это не мешает. Так что можешь спать спокойно. И вновь наступила тишина, но на этот раз не тягучая и тревожная, а заполненная мерцанием экранов. Парни укрылись от неё, уткнувшись в телефоны, создавая каждый свой маленький, светящийся мирок. В них было безопасно — ни ожидания, ни неловкости, ни необходимости искать слова. Усталости потребовалось минут десять, чтобы одержать сокрушительную, но тихую победу над Иудой. Сопротивление было недолгим: сначала его веки стали тяжелеть, моргания — длиннее, затем свет экрана перестал фокусироваться, расплываясь в цветное пятно. Пальцы, листающие ленту, замедлили ход, потом замерли. Телефон, выскользнув из ослабевшей руки, мягко шлёпнулся на одеяло, экран погас. Дыхание стало глубоким и ровным, почти неслышным. Самсон заметил это не сразу. Иуда вёл себя бесшумно, словно и не дышал, пока был погружён в происходящее на экране, так что определить точный момент перехода от бодрствования ко сну шатену не удалось. Он лишь почувствовал сдвиг в самой атмосфере комнаты — ушло то едва уловимое напряжение, которое излучало бодрствующее тело рядом. Сэм отвёл взгляд от своего экрана, осторожно, будто боясь спугнуть, посмотрел на друга. В слабом свете, падающем из окна, профиль Иуды казался вырезанным из тёмного мрамора — резкий, но смягчённый расслаблением. Выдохнув, Самсон медленно, стараясь не скрипеть пружинами, подобрал с одеяла телефон Иуды и отложил его на тумбочку, рядом бросив и свой. Затем, движением почти автоматическим, доставшимся от какого-то глубокого, забытого инстинкта заботы, он аккуратно подоткнул одеяло вокруг заснувшего, особенно у его тонких плеч. Пальцы на мгновение коснулись ткани, но не тела — чётко соблюдая невидимую границу. И только сделав это, он устроился рядом, окончательно сдаваясь ночи, и повернулся на бок, лицом к окну, спиной — к теплу другого человека. Сохранить дистанцию в первую ночь удалось почти идеально. Каждый проснулся на своей условной половине, в той же позе, в которой засыпал. Простыня между ними оставалась холодной и нетронутой, свидетельствуя о строгом, пусть и неосознанном, соблюдении договора. «Кажется, даже не касались», — подумал утром Сэм с лёгким, странным чувством — смесью облегчения и пустоты. Чего нельзя было сказать о второй ночи. Иуда проснулся от того, что мир сузился до тёплой, мягкой темноты. Его сознание, ещё вязкое и мутное от сна, медленно собирало информацию. Было необычно тихо и… уютно. Не в смысле комнаты, а в смысле тактильных ощущений. Его лицо уткнулось не в подушку, а во что-то мягкое, пропахшее чистым хлопком и едва уловимым, знакомым запахом шампуня. Это была футболка. Футболка Самсона. Мгновение ушло на осознание этого факта. Затем пришло понимание позы: он свернулся калачиком, колени почти подтянув к груди, а всё его тело было развёрнуто к центру кровати, к источнику тепла. И это тепло исходило не только от ткани: на его плече, чуть ниже ключицы, лежала тяжелая рука. Не просто закинутая случайно, а лежащая осознанно, с невесомым, но ощутимым давлением, словно придерживающая, не дающая откатиться назад. Иуда замер, не открывая глаз, пытаясь восстановить ход событий. Ничего не помнил. Только сон, глубокий и беспробудный, как колодец. И это пробуждение… внутри чужого личного пространства. Нет, не чужого — внутри личного пространства Сэма. Но граница, так тщательно охраняемая накануне, была не просто пересечена — она, казалось, растворилась ночью без следа. Иуда медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл глаза. В полумраке предрассветного часа он увидел размытые черты спящего Самсона совсем рядом. Тот спал на спине, повернув голову к Иуде, а выражение его лица источало безмятежность и спокойствие, без обычной дневной напряжённой сдержанности. Рука, лежавшая на плече Иуды, казалась совершенно естественной частью этой картины. Иуда не стал двигаться. Он просто лежал, прислушиваясь к своему учащённому сердцебиению и к ровному дыханию Сэма, смешивающемуся с его собственным. Удивительная близость реакции не вызвала — ни панической, ни даже смущённо-смешливой. Не последовало ни поспешного отодвигания, ни едких шуток про странную позу, но что важнее, не возникло и молчаливого, леденящего желания встать, собрать подушку и вернуться в свою комнату, за стену, восстановив нарушенную дистанцию. Они просто лежали. Дыхание синхронизировалось, сердцебиение успокаивалось, а граница, отмеченная холодной полосой простыни, казалось, навсегда стёрлась теплом двух тел. Их отношения вступили в новую, тихую фазу. Царившая в них гармония была особого рода — живой, динамичной, нарушаемой регулярными короткими, почти ритуальными стычками. Они могли спорить до хрипоты из-за последнего куска пиццы или трактовки концовки сериала, и казалось, вот-вот треснет что-то важное. Но через полчаса уже вместе корпели над одним проектом, передавая друг другу наушник, или молча делили одну чашку вечно горячего чая, сидя на подоконнике. Эти конфликты были подобны вентиляции — выпускали пар, не давали застояться, и без них отношения Сэма и Иуды показалась бы им самим слишком правильными, пресными и нудными. Они привыкли к этой искре. Казалось, что эти стычки лишь питали их странную дружбу, делая её не гладкой и хрупкой, а прочной, как сплетённые корни, способные выдержать любую бурю. Ведь всё остальное было идеальным. Совместный быт Иуды и Сэма сложился с той удивительной, почти подозрительной лёгкостью, которая бывает, когда пазл наконец-то встаёт на своё место. Они оказались на редкость совместимы в мелочах, будто кто-то заранее подогнал их привычки под один шаблон. Никто не оставлял грязной посуды в раковине, не воровал вещи из чужого ящика и не включал музыку на полную громкость в поздний час. Обязанности по дому также разделились как-то само собой, без договорённостей и споров. Постепенно, день за днём, они узнавали друг о друге что-то новое, как будто медленно разворачивали сложенный свиток со своей собственной, совместной картой. Эти открытия не были громкими — скорее, тихими, практически интимными откровениями, которые делали их соседство ещё крепче. Иуда выяснил, что Сэм ненавидит оставлять дела на потом и всегда делает всё в день получения, а Сэм обнаружил, что у Иуды весь телефон заполнен самыми разными играми — его крошечные, но родные миры, в которых он прятался всякий раз, когда дома повисала неуютная тишина. Они учились считывать настроения друг друга по едва уловимым деталям: лёгкому постукиванию пальцев по столу у Иуды, когда тот нервничал, или тому, как Сэм начинал накручивать прядь волос на палец, погружаясь в собственные мысли. Одним из таких открытий для Сэма стало то, что Иуда отлично умеет готовить — и не просто разогревать полуфабрикаты, а готовить по-настоящему. Первый раз, когда русый сосредоточенно и молча нарезал овощи на ужин, пока в духовке ждали своего часа стейки с идеальной корочкой, Сэм застыл в дверном проёме кухни, будто увидел чудо. — Лив почти никогда не готовила, — пожал плечами Иуда в ответ на его немой вопрос. — Питалась дрянью из доставки или чем придётся. Так что с десяти лет уход за нашим с ней питанием… как-то сам собой стал моей зоной ответственности. Иначе бы мы с ней, наверное, умерли от пищевого отравления или тоски по нормальной еде. Их жизни вплелись друг в друга с тихой, естественной простотой: утренний кофе, который Сэм варил погуще, как раз по вкусу Иуде; вечерний чай, который Иуда заваривал чуть слаще, как любил Сэм; даже приглушенная музыка, которую они включали на фоне, когда занимались чем-то своим, — казалось, совпадала по настроению, не требуя слов. Их дни текли размеренно и слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Казалось, каждый нашёл в другом идеального соседа — того, кто не раздражает, не лезет в душу без спроса, но всегда чувствует, когда нужно передать соль или принести обезболивающие. Но была одна-единственная трещина в этом идеальном полотне: привычка Самсона, которая не просто не укладывалась в голове у Иуды — она пугала своей несообразностью. Сэм был удивительно, взрывчато вспыльчивым по отношению к окружающему миру. Какая-нибудь неверно брошенная шутка, косой взгляд или, что хуже всего, намёк в адрес кого-то из его круга — и Сэм, обычно такой спокойный и ироничный, мгновенно превращался в отражение холодной, целенаправленной ярости. Он лез в драки с пугающей регулярностью — не по-хулигански, а с каким-то отчаянным, принципиальным ожесточением. Поэтому раз в неделю, а то и чаще, они сидели вечером на кровати Иуды при тусклом свете ночника. Иуда, скрипя зубами от немого возмущения, нежно, с хирургической точностью промывал свежие ссадины, клеил пластыри на рассечённые брови или разбитые костяшки пальцев, ворча себе под нос что-то про «идиотов» и «бесполезную, искусственную храбрость». А Сэм сидел, стиснув зубы от жжения перекиси, и смотрел. Не на свои раны, а на него — на сосредоточенно нахмуренные брови, на дрожь длинных ресниц, отбрасывающих тени на щёки, на белые, аккуратные пальцы, которые были такими бережными даже в моменты ворчания и недовольства. В эти минуты во взгляде Самсона проступало что-то странное, невысказанное — не благодарность и не боль, а какая-то тихая, почти болезненная бережность, будто он мысленно пытался оградить это хмурое, заботливое лицо от всего мира, который снова и снова заставлял его возвращаться домой в синяках. Он никогда не спорил и не оправдывался, потому что в этой тихой, почти ритуальной процедуре была та самая, хрупкая близость, которую он ни за что не стал бы признавать вслух, но ради которой, казалось, был готов снова и снова лезть в драку. Вскоре в их совместную жизнь стали аккуратно вплетаться изменения. Всё начало медленно, но неумолимо меняться где-то после той отметки в полгода, но осознать масштаб этих перемен, их глубину и необратимость, они смогли далеко не сразу. Это понимание приходило обрывками: в слишком долгом взгляде, в случайно переплетённых пальцах при передаче чашки, в молчаливом согласии не отпускать руку после очередной ссоры. Они продолжали делать вид, что всё как прежде, но почва под ногами уже была другой — тёплой, зыбкой и страшной в своей новизне. Но ни ежедневные, привычные как собственное дыхание ссоры, преследовавшие их на каждом шагу, ни странные огоньки, пляшущие в глазах при очередной переглядке, не могли так сильно повлиять на сложившуюся вокруг них личную вселенную, как это сделала одна нелепая, дурацкая случайность.