Prophecy

— Слушай внимательно и не перебивай, а ещё пообещай, что не будешь смеяться, хорошо? — замялся Иуда, безостановочно дёргая ногой, царапая кожу у ногтей и останавливая на Сэме неуверенный взгляд, до этого хаотично метающийся по комнате. В голове роем насекомых кружили и путались самые разные мысли, и ни одна из них адекватной ему не казалась, но откладывать разговор больше нельзя. Это произошло в начале нового учебного года, спустя несколько месяцев с момента, как юноши стали делить комнату и спать в одной кровати. Об этом практически сразу прознали Мэгги и Ева, не стесняясь стократ на дню подшучивать над юношами и смотреть самым ехидным взглядом. Раз уж Магдалена была в курсе, значит, знал обо всём и Каин, хотя умело делал вид, что это не так. Парни, конечно, за это время успели сблизиться: в первую очередь — физически, а вместе с тем начали сходиться и их мысли, принципы и даже самые мелкие привычки. Но какой бы пугающе сильной эта близость ни была, сейчас у Иуды от волнения дыхание спирало, словно перед ним совершенно незнакомый человек, а все слова вставали комом в горле, не давая даже начать свою ужасную речь. Но начать её было необходимо.  — Я дождался твоего выхода из шкафа? — Сэм, развалившись в кресле и сложив руки на груди, смотрел на него с дразнящей, беззлобной ухмылкой. Улыбаться так раздражающе-добро умел только он, и невозможно было передать словами, как это бесило и подкупало Иуду одновременно. Но в ответ, как и всегда, от него послышался долгий, преувеличенно-страдальческий вздох.  — И всё же я не понимаю, как мне с тобой, сволочью, удаётся общаться, с твоими-то шутками, — в недовольстве изогнутые брови сами сводились к переносице, пока грозный взгляд сверлил самодовольно лыбящегося Самсона. — И так, Сэм, помнишь, как раньше ты исполнял одно моё желание на выходных?  — Вспомнила бабка первый поцелуй, — протяжным стоном выпалил Сэм, закатывая глаза с театральным придыханием. Их маленький ритуал прожил недолго, загнувшись ещё на втором месяце совместного быта, но воскресал каждый раз, когда у Иуды в голове вспыхивала очередная импульсивная хотелка, требовавшая немедленного исполнения.  — Вещай, дружище, что я должен купить на этот раз?  — Брось и прекращай от меня откупаться. На этот раз от тебя ничего толком не требуется, нужно лишь какое-то время подыгрывать мне, окей? — нежный лепет и беззаботная улыбка Иуды обстановку не смягчили, а напротив, только навеяли больше тревоги и сомнений. Сердитый взгляд Сэма означал лишь одно: выкладывать нужно полную историю, и подробностей не избежать. — Короче говоря, в пятницу, когда вы с Мэгги вышли из кабинета, не дождавшись меня, ко мне подошла одна девочка, — её, кажется, звали Эмили, — и призналась мне в чувствах, — с лица Самсона тут же исчезли любые, даже самые крохотные намёки на задор и несерьёзность, стоило только произнести имя девчонки. Внутри Иуды всё ещё раз перевернулось, прокатилось и с треском поломалось. Он торопливо, почти захлёбываясь путающимися в голове словами, продолжил: — Я наплёл ей, что уже встречаюсь кое с кем, лишь бы она отстала. Просто растерялся, не знал, как отказать, понимаешь? Сэм всё понял. Причём сразу. Понял суть, подтекст и размер надвигающейся проблемы. Но внешне — ничего. Только это суровое, каменное выражение лица, под которым кипела буря. Он молчал, давая виновнику торжества дожать себя и выложить всё до последней, неудобной детали.  — Я ей сказал, мы встречаемся. Мы с тобой. Два месяца, — на одном дыхании выпалил Иуда, в сотый раз за разговор трогая свои волосы дрожащими пальцами: словно перед директором оправдывался, ей-Богу.  — Два месяца, значит. А почему не год? — пробубнил Сэм, с недовольством обдумывая услышанное. Иуда хмыкнул, но возражать не смел: злиться мог кто угодно, но никак не он сам. — Как, говоришь, звали эту девочку?  — Эмма? Эмили? Нет, погоди, Эмми! Да, что-то вроде того, — задумчиво промямлил юноша, вскинув бровь и взглядом словно ища подсказки на потолке. — Ну, с чёрными волосами такая, невысокая, в красном платье частенько ходит.  — Да, есть у нас одна Эмми, ты прав, — вздохнул Самсон с той неумолимой, удручающей тяжестью, с какой обычно вздыхал после особенно глупых выходок своих друзей. — Вот только парнями она не увлекалась никогда, а сплетнями об отношениях — даже очень. Слышишь в школе какую-то новость — будь уверен, её распространила Эмми, и знают о ней теперь все. Ты уже понял, о чём все будут говорить после твоего признания? — Сэм, всё это время сверлящий взглядом пол, наконец поднял глаза на Иуду. Тот отдал бы полжизни, чтобы не встречаться с этим взглядом сейчас. Он пронизывал насквозь, впивался в каждую косточку и заставлял их ныть от предчувствия беды. — Скажи мне, милый, ты понимаешь, что натворил? Ну это так, по возможности, если до тебя всё-таки дойдёт. И пусть до Иуды, — пускай и благодаря Самсону, — всё наконец-то дошло, легче от этого не стало никому. Иуда запрокинул голову, ударившись затылком о стену, и выдохнул долгое, громкое и отборно матерное слово, в котором была вся его обречённость, паника и ненависть к собственной глупости.  — Поздняк метаться: давай думать, как будем соответствовать выдумкам твоим, — развёл руками Сэм, как ни в чем не бывало улыбаясь. Но Иуде было совершенно не до смеху. А если над ним начнут издеваться? А если Мэгг, Ева или Каин перестанут общаться с ними, даже если узнают, что это враньё? А что будет, если узнает Лив? Или, что ещё хуже, родители Сэма? Они явно не будут рады таким новостям, и ведь достанется только Самсону, хотя в этой ситуации не виноват никто, кроме Иуды, так легко поддавшегося на глупые провокации.  — Если честно признаемся, то нам просто-напросто не поверят — плавали, знаем: авторитет Эмми неоспорим, а все её сплетни — истина в последней инстанции. Будем притворяться парой, да так, чтобы никто не догадался, что вовсе мы и не пара, — Сэм первый нарушил грузно повисшую в комнате тишину. Словно забравшись в беспорядочные мысли друга, он принялся успокаивать его своим будничным размеренным тоном, будто и вовсе злобы на него не держал. Впрочем, разве он мог её держать, когда дело касалось Иуды? — Правду скажем разве что Еве, Каину и Магдалене. Оливии тоже признаемся, что всё происходящее — обычная нелепица. А мои в работе полностью, им совсем не до этого сейчас: если кто и донесёт, так они забудут через минуту. От поцелуев на публику, думаю, как-нибудь отмажемся. Всё в рамках разумного, понял? — Иуда покорно кивнул. — Отлично. Вот и всё, милый, начинаем игру.

***

 — Ты уж с тактильностью не перебарщивай: выглядеть всё должно искренне и по-настоящему, понимаешь? — Сэм на полпути в школу начал объяснять план действий, пока Иуда молча плёлся рядом, сосредоточенно пиная разбросанные по дороге мелкие камешки и вслушиваясь в каждое произнесённое им слово. — Если я вдруг попытаюсь обнять тебя, прикоснуться или что-то еще — не сопротивляйся: мы, как-никак, пара.  — Главное в штаны ко мне не лезь, — назойливой усмешкой отозвался Иуда, — а то я сопротивляться своей "паре" не смогу. — Придурок, больно мне надо тебя трогать! — Сэм залился бархатным смехом, слегка толкнув друга плечом. — Разве не ты всё это устроил? Я же тебе помогаю, так что не верещи.  — Или же, наоборот, полностью затягиваешь меня в это дерьмо.  — Если затяну — вытащу, — обещание Самсон сопроводил дежурной улыбкой, но Иуда в ответ лишь равнодушно хмыкнул, будто речь шла не о его спасении, а о погоде. Дорога до школы заняла пять-шесть минут бессмысленной, нервной перепалки: Иуда сыпал обвинениями во всех смертных грехах, а Сэм отбивался смехом и контр-ударами — мол, виновник всего один, и он стоит рядом. В чём, впрочем, был абсолютно прав. Едва они дернули тяжелую дверь и переступили порог, как на них обрушилась тишина. Вернее, не тишина, а ощутимый гул, который замер, сменившись сотнями взглядов. Колючих, любопытных, злорадных. Сэм был прав: Эмми уже запустила механизм, и теперь он крутился с неумолимой скоростью, перемалывая их репутации в труху. — Через началку, — пригнувшись к самому уху Иуды, прошипел Сэм. Тот стоял как вкопанный, встревая ошалевшим взглядом в окружающих, но не двигаясь: застыл, как испуганный опоссум, которому легче притвориться мёртвым. Потом, не произнеся ни звука, кивнул и, пригнув голову, побежал следом за Сэмом в сторону тихого, спасительного крыла младших классов. Как и ожидалось, в начальных классах на них не обратили ни малейшего внимания. Детские мозги ещё не были забиты склоками и слухами, поэтому малышня с восторженными визгами носилась по коридорам, не видя ни пришедших старшеклассников, ни собственных одноклассников. Но стоило им перешагнуть невидимую, но осязаемую границу между младшим крылом и старшим — мир перевернулся. Взгляды цеплялись за них, как крюки. Шёпот полз по стенам, передаваясь от одного к другому по живой цепочке. Люди пялились без тени стеснения, но отворачивались мгновенно, стоило лишь встретиться глазами с кем-то из парней. Кто-то смотрел с откровенным осуждением, морща нос от притворного омерзения и протяжно шипя «фу-у-у» прямо им вслед. Но большинство просто таращилось с глупым, нескрываемым изумлением, как на экспонаты в зоопарке. Иуда дёрнулся, когда Сэм коснулся его плеча и оставил на нём свою руку — жест защитный, притягивающий, вызывающий. Он не подал вида, но всё его внимание сузилось до точки прикосновения и тихого, напряжённого шёпота, который тут же последовал из-за его спины:  — Ты не бойся в ответ пялиться: таким же наглым взглядом в них впивайся, вот тогда они и сами посыпятся. Иуда сделал слабый, едва уловимый кивок и бросил вокруг презрительный, колючий взгляд, метая его в каждого, кто слонялся поблизости или прилип к стенам. Некоторые действительно сдрейфили, отвернулись, покашливая, и шикая на соседей, чтобы те убрали глаза и заткнулись. Но избежать внимания от одноклассников не вышло. Напускная суровость Иуды работала плохо. Он хмурил брови, строил самую свирепую мину, на какую был способен, но ребята из класса сломали эту защиту за пару мгновений, стоило парням переступить порог кабинета. Его взгляд начал бегать, цепляться за углы, и вскоре отворачиваться с потупленными глазами пришлось уже ему. Единственной, кто даже не попытался на них взглянуть, была Магдалена. Она резко развернулась лицом к окну, едва они вошли, и оперлась на нервно дрожащую руку, пальцами прикрывая надутые губы. От её позы так веяло отчаянной отстранённостью, что парни тотчас замешкались. Они переглянулись с недоумением, когда Мэгг пропустила мимо ушей их робкое приветствие, и ни один не понимал, в чём провинился. Но долго играть в молчанку девочка не умела никогда: уже через пару минут её плечи дрогнули, она повернулась к друзьям и, чуть ли не рыдая, протароторила:  — Почему вы мне даже не сказали? — её голос срывался на высокой, обиженной ноте, полной разрывающей душу боли. — Почему я всё узнаю самая последняя и из школьных сплетен? Мы же друзья! Развернулась к парням и Ева: за половину учебного года она удобно устроилась не только за одной партой с Мэгги, но и в их компании в общем. Взгляд девушки был холодным всегда, и этот раз не стал исключением, но толика понимания и желание разобраться всё равно нашли место в двух чёрных омутах. Сэм тяжело вздохнул, будто придавленный грузом ответственности перед друзьями, и, шёпотом, чтобы услышали только девочки, принялся объясняться:  — Мы с Иудой не вместе. А Магдалене словно пощёчину этими словами дали:  — И даже сейчас ты пытаешься что-то скрыть! - взвыла она, в отчаянии стуча кулаком по столу. — Тебе так сложно признаться нам? Зачем ты пытаешься что-то скрыть? Мы же всю жизнь дружим!  — Мы действительно не вместе, Мэгги, — Сэма, кажется, слушать никто не хотел, потому за него вступился Иуда. Он бросил фразу громко, для уверенности, но тут же затих, когда со всех сторон полезли любопытные взгляды и уши. Он снизил голос до сдавленного шёпота, наклоняясь к Магдалене: — В прошлую пятницу со мной говорила Эмми. Сказала, что хочет со мной встречаться, а я, как дурак, приплёл Сэма, чтобы ей отказать.  — В каком смысле к тебе Эмми подошла? — обида, которую так долго репетировала Магдалена, растаяла, сменившись живым, насупленным недоумением. Она озадаченно смотрела то на Еву, то на Самсона, крутя головой как заводная игрушка. — Точно Эмми? Быть не может, а как же та её подружка? Сэм в ответ лишь беспомощно пожал плечами и кивнул: ситуация и впрямь была похожа на бредовый сон. И тогда Ева подала голос, в котором, как и всегда, звучала деловая нотка: — Иуда, давай по порядку. Как Эмми отреагировала на твой отказ?  — Да никак, в общем-то, — безразлично отмахнулся он. — Не расстроилась, не закричала от счастья. Просто убежала, как только я отказал. Да разве же это важно? Ева в ужасе закатила глаза. Ей тогда все вокруг резко показались неимоверными дураками, которые не могли понять даже её недовольство их же непробиваемой глупостью. Девушке оставалось только терпеливо, словно малолетнему ребёнку, всё разжевывать:  — Сам-то поверил в её признание? Ты ведь и не общался с ней никогда.  — Брось, Ева, — вмешалась Мэгги, отодвигая в сторону две тетради: сперва свою, украшенную множеством блестящих наклеек, а следом чужую, врученную каким-то добровольцем из класса. Блондинке в очередной раз любезно пожаловали свою лабораторную работу, которую она усердно списывала, периодически отвлекаясь на разговоры друзей. — Ко мне тоже подходили ребята, с которыми я и не общалась никогда. В этом ничего особенного нет. Может, ей правда Иуда нравился?  — Ты-то куда, Мэгги? — усмехнулся Сэм. — Ладно этот не в курсе был, но ты же знаешь, что она совершенно не по этой части. Понятно, что Эмми либо проспорила, либо что-то хотела. Ева кивнула — медленно, будто голова её стала вдруг неподъёмно тяжёлой от давящей на неё глупости происходящего.  — Вот и я об этом. Одно мне непонятно: зачем придумывать какие-то глупые отмазки? Сказал бы, что впервые её видишь, но зачем-то наплёл об отношениях, так ещё и с человеком, у которого живёшь. Неудивительно, что все в это поверили.  — Я просто растерялся, — Иуда задумчиво встрепал свои волосы, вот только думать ему нужно было раньше, — а первым на ум пришёл Сэм: каждая собака знает, что мы тесно общаемся, ну я и назвал его, чтобы, ну, знаешь... правдоподобно было, вот!  — Ага, и про два месяца отношений тоже для правдоподобности сказал? — Самсон шутливо покосился на друга, пока обвязывал вокруг волос красную ленту, но Иуда на язвительные ответы был не настроен в этот раз: он лишь поникшим взглядом разглядывал свои пальцы, ими же что-то выстукивая по столешнице. — Ладно, Эмми тоже хороша. Иуда, может, и сделал глупость, соврав об отношениях, но спрос с той, кто это устроил. В любом случае, нам теперь остаётся подстраиваться под сплетни и ждать, пока всё уляжется. Эмми быстро найдет новый повод для сплетен, да и народ через пару дней потеряет интерес. Помучаемся недельку, а там уже и забьют все.  Всё замолкло на мгновение: тишина проползла от задних парт, где внезапно оборвались голоса, и плотным одеялом накрыла весь кабинет. Ева, погружённая в свои невидимые миру расчёты и неизвестные окружающим дела, кивнула в такт словам Сэма, и тут же развернулась к окну, словно её отозвало более важное зрелище — отражение собственных мыслей в стекле. Мэгги, завершив свои научные труды аккуратным росчерком, сорвалась с места и стремительно упархнула, как только хозяин тетради замаячил в кабинете. Класс продолжал гудеть своим монотонным пчелиным жужжанием, каким со стороны казались их стекающие в один шумный поток речи и смешки. Иуда и Самсон знали, что этот шум течёт мимо них, не задевая, и старались не втягиваться в его бурлящее течение, потому и появление Магдалены рядом с их партой осталось на пару секунд незамеченным.  — Ты поговори с Каином, как встретишь его, — её шёпот был ниже, чем звук скользящей по парте линейки, и горячим от срочности. — Он этим новостям тоже не очень обрадовался. Слова, что вертелись у Мэгги на языке, словно отозвались болезненным ожогом, и она резко прикусила губу, развернулась и под звонок ускользнула на своё место рядом с Евой, оставив в воздухе тревожную недосказанность. Весь урок их прошивали взгляды. Даже с первых парт, выгибаясь неестественными змеями и заламывая шеи, ученики умудрялись оборачиваться, стреляя быстрыми, колючими взглядами. Иуду бросало в нервную, мелкую дрожь от этого пристального, немигающего внимания, а Сэм улыбался, когда тот прижимался к прохладной столешнице и горячим, сорванным шёпотом возмущался, что прошло только пару уроков, а его имя прозвучало столько раз, сколько за всю жизнь не вспоминали. А Самсон лишь улыбался — спокойной, ленивой улыбкой человека, наблюдающего за муравейником. Он не поворачивал головы, не отвечал взглядом на взгляд. Его игнорирование было абсолютным, отточенным, и тут уже Иуда быстро сообразил: он, очевидно, с чем-то подобным сталкивался. Быть может, всё так же из-за Эмми. Этот опыт и выковал в нём эту тихую, непробиваемую броню. Проходя мимо гардеробов на очередной перемене, какой-то особо шебутной школьник, красный от своего же остроумия, городил что-то мерзкое и откровенно бредовое о Сэме, раз за разом бросая взгляды в его сторону — быстрые, едкие, как щелчки по лбу. Он активно размахивал руками и поглядывал на юношу с самодовольной рожей, но с деловитым видом продолжал обсуждение, словно никого кроме своих друзей не замечал. Но взгляды всё же пересеклись. Тёмные брови Самсона слабо изогнулись, устремляясь кончиками вниз, а губы тронула слабая улыбка. Такая жалостливо-добрая, практически издевающаяся, но не столь откровенно, как могла бы, растянись она чуть шире. Впрочем, нет. Всё же никакой доброты в этом жесте не было. Такую одновременно вежливую и грубую улыбку дарят разве что назойливым промоутерам, уже трижды услышавшим «нет», но все еще пытающимся сунуть свою бумажку; ну или едва знакомым людям, вроде друзей друзей, с которыми по воле случая оказался наедине, а теперь вынужден терпеть их неловкие шутки. Стоило их взглядам встретиться, как одним своим сочувствующим видом Сэм тут же спустил шутника на землю, словно вырывая крылья и роняя прямо в лужу лицом. Шум вокруг оборвался, как обрезанная струна: громкий смех в горле у парня захлебнулся, превратился в неуверенный хрип, а размашистый жест застыл в воздухе и медленно, по-глупому опустился. Весь этот карточный домик из самодовольства и напускного задора рухнул под тяжестью одного лишь взгляда. Вся суета тотчас прекратилась, а толпа зевак, больше похожих на стаю стервятников, в немом изумлении таращилась то на поникшего школьника, то на два удаляющихся силуэта. Только когда дверь в кабинет захлопнулась, отрезав тот позорный мир, Сэм опустился за парту, сделал глубокий, немного дрожащий вдох, и из груди его вырвался короткий, сухой звук — не смех, а скорее сброс напряжения, стон уставших мышц. Он выругался себе под нос, да тут же принялся болтать о чём-то совершенно другом, совсем не касающимся произошедшего. Теперь-то Иуда был окончательно уверен: Сэм когда-то такого о себе наслушался, что сегодняшние сплетни совсем не казались чем-то сверхъестественным, и больше всего душа Иуды жаждала узнать эту историю. Последние уроки они пережили, как стихийное бедствие — терпели, стиснув зубы. Но удача, похоже, решила, что им мало, и приготовила напоследок пару увесистых подзатыльников. Минут за пять до звонка, пока мисс Эллисон не видела, Сэм и Иуда раскидали по сумкам тетради, и, готовые со звонком сорваться, выбежать прочь из этой проклятой школы, отсчитывали секунды до окончания занятий. Каждый взгляд на часы растягивался в вечность, каждый тик секундной стрелки отдавался в висках нетерпеливым стуком. И вот звонок трелью разлетелся по школьным коридорам. Он своим неприятным завыванием отозвался облегчением и теплотой в сердцах учеников, тут же, словно по команде, подорвавшихся со своих мест. Сэм и Иуда вскочили синхронно, с грохотом задвинули свои стулья, сделали два стремительных шага к заветной двери, но даже не успели дойти до солнечной полоски света в проеме, как командный голос окликнувшей их Аманды тотчас раздавил весь энтузиазм. Гадство. Иуда весь день себе места не находил, чувствовал, как нервы под кожей натянуты, подобно струнам, готовым лопнуть. Каждая перемена, каждый взгляд в его сторону — всё это медленно, но верно закручивало пружину внутри. И вот, когда до выхода оставался один вдох, один рывок, — всё рухнуло. Словно оказался в пасти внезапно выпрыгнувшей из кустов лисы после того, как наконец-то скрылся от преследующей его стаи изголодавшихся волков. Теперь он стоял здесь, перед этой самой лисой, и комок в горле не давал сглотнуть. Взгляд его гранатовых глаз, острый и беспокойный, метался по стенам, цеплялся за плакаты, за пыль на подоконнике — лишь бы не встречаться с глазами мисс Эллисон. Он искал хоть какую-то точку опоры и в конце концов нашел её в профиле Самсона. От этого стало только хуже. На лице Сэма не было ни капли волнения. Ни тени досады в уголках губ, ни напряжения в челюсти. Спокойствие. Абсолютное, ровное, несправедливое спокойствие. Иуде вдруг стало завидно: конечно, он-то сейчас с ума сойдёт от грузом навалившихся мыслей, а Сэму хоть бы хрен по деревне. Только мальчишке совсем было невдомёк, что Самсон на деле-то с ним на пару готов был под землю провалиться, да желательно куда-нибудь поглубже, где разговор с мисс Эллисон их точно не достигнет. Парни готовы были секунды отсчитывать до начала беседы, но толку? Аманда открывала рот — и они оба замирали, перехватывая дыхание. Но звука не было. Только лёгкий щелчок губами, прежде чем она снова склонялась над тетрадью, погружаясь в молчание, которое резало острее крика, и очередной решённый её учеником пример, сразу забывая о стоящих возле неё и умирающих от мучительного ожидания юношах. Она всё время что-то дорешивала, чиркала и искала в чужой тетради, а парни ждали и ждали, когда она проронит хотя бы слово. Тишина в кабинете стала звонкой, почти осязаемой, и с ужасающей силой давила на барабанные перепонки. Секунды тянулись мучительно долго, а мысли у обоих метались от "господи, лишь бы она не заговорила" до "господи, ну когда же она заговорит?" Время словно переставало течь. Оно густело, как холодный сироп, заливая пространство между одним тиком часов и следующим. Иуда чувствовал, как у него деревенеет спина, а подушечки пальцев от напряжения становятся влажными. Сэм же держался неподвижно, но его челюсть с каждой секундой сжималась всё плотнее, пока на скуле проступал твёрдый, белый узел мышцы. Когда её рука наконец взметнулась вверх — резко, как флажок стартера, — они вздрогнули синхронно. Мисс Эллисон дала понять, что скоро закончит и вот-вот что-то скажет. Самсон и Иуда были уверены: скажет что-то нехорошее. И вот, спустя пару минут, что в мыслях парней отразились непосильно долгими часами, Аманда закрыла тетрадь, отодвинула её на край стола, полным серьёзности взглядом скользнула по юношам и... Принялась проверять работу другого ученика, даже не подумав затрагивать злополучную тему:  — Преподавательница по химии жалуется, что ты сильно отстаёшь, — не отрывая взгляда от исписанных примерами тонких тетрадных листов, она указала пальцем на Иуду, — поэтому ты, — вдруг повела кистью в сторону Самсона, — должен ему помочь. В Сэме что-то сорвалось. Не мысль, не эмоция — что-то физическое, глубокое, как пласт земли при обвале. Воздух, который он затаил в груди для крика или для оправдания, застрял. Он ждал расспросов, обвинений, требований всё закончить. А ему... вручали репетиторство. Это было так нелепо, так мелко на фоне его внутренней бури, что защитные механизмы дали сбой. Вместо страха или облегчения его накрыла волна чистой злости. Не на Аманду — на всю эту ситуацию, на школу, на самого себя, за то, что так переживал. Напряжение, копившееся весь день, нашло щель. Голос вырвался из него раньше, чем он успел подумать — низкий, хриплый, не свой:  — А что я сразу? — вырвалось у него грубо, почти по-хамски, потому что иначе он не мог. Собственный звук отозвался в нём жгучим стыдом и яростью, а брови сошлись в резкую, тёмную линию. Вежливость требовала сил, а все силы ушли на ожидание апокалипсиса, который не случился. — Есть же те, у кого оценки лучше. Вон, например, Ева. Тетрадь, тёплая от чужих рук, упёрлась в ладони Иуды. Его пальцы всё ещё мелко дрожали, и картонный переплёт казался невероятно тяжёлым. Аманда, разобрав остальные стопки, наконец повернулась к ним. И взглянула. Не зло, не сердито, а просто устало. Посмотрела с такой усталостью, которая не оставляет камня на камне от юношеского пафоса. Её взгляд, тяжёлый, как наброшенная на плечи мокрая шинель, скользнул по Сэму, и в нём не было ни вызова, ни гнева. Он не давил — просто гасил, и весь этот внезапный «бунт на корабле», весь этот вулканический выплеск мгновенно остыл, съёжился и утонул, как бесполезный осколок в болоте. Осталась лишь пустота и лёгкий, щемящий стыд за собственную вспыльчивость и несвоевременность.  — Тебе сложно, что ли, ну? — её голос звучал ровно, почти буднично, но воспринимался как материнский упрёк. — И Иуде поможешь, и себе плюсик в карму заработаешь, и меня спасёшь от выслушивания жалоб в учительской. А тебе, Иуда, пора мозги на место ставить: заканчивай со своим наплевательским отношением. Химичка рвёт и мечет, клянётся вызвать родителей к директору. Слова «родителей к директору» повисли в воздухе, старомодные и нелепые, как чёрно-белое кино. Иуда моргнул. Потом ещё раз. И внезапно его тело содрогнулось от короткого, сдавленного фырканья, а ещё через секунду он уже хохотал — громко, неудержимо, захлёбываясь, смеясь над всем сразу: над своим страхом, над этой дурацкой, детсадовской угрозой, а ещё над тем, что привести наказание в исполнение, в общем-то, химичка не сможет. Смех вымывал из него напряжение, как сильный дождь — пыль с улицы.  — Может попробовать. Я не расстроюсь, если у неё что-то получится, — Иуда подмигнул Самсону, толкая его плечом в ожидании ответной колкости, но внимание его тут же перехватила Аманда. Она улыбнулась, но эта улыбка была как закрытая дверь, а приподнятая бровь, казалось, отмеряла дистанцию. Лёгкий, игривый настрой Иуды споткнулся об эту стену и рассыпался. — Стойте, Вы же не будете вызывать Оливию? Аманда не ответила сразу. Она выпрямилась, но не как учительница, готовящаяся к нотации, а как человек, внезапно ощутивший тяжесть в плечах. Её взгляд упал на стол, на беспорядочные стопки тетрадей, но видел он явно что-то другое. Пауза затянулась, наполнившись тиканьем часов и далёкими голосами из коридора. Когда она наконец заговорила, голос её звучал непривычно тихо, медленно, будто слова были тяжёлыми камнями, которые нужно было достать со дна:  — Нет, не буду я никого вызывать. С твоей успеваемостью ещё не всё так страшно. — она сделала ещё одну паузу, губы её сжались в тонкую ниточку. — Да и Оливии я... не смогу сообщить.  — Почему? У Вас нет её номера? — обеспокоенно защебетал юноша, тут же хватаясь за телефон. — Я могу отправить Вам его. Он бормотал, листая список контактов и не осознавая, что предлагает исправить то, что не исправить. Аманда медленно, будто через силу, помотала головой. — Не нужно, Иуда. Не в номере дело. — Её голос был тихим, но в нём звучала окончательность, не оставляющая места для споров. — И необходимости никакой нет. Ладно, мальчики, вы меня услышали. А теперь — брысь отсюда. Она махнула рукой в сторону двери, даже не взглянув на них. Её взгляд был прикован к разводам на столешнице, будто она читала в них какую-то свою, давнюю историю. Парни, почуяв освобождение, почти выскочили из кабинета, оставив за спиной тяжёлое, плотное молчание, нависшее над учительницей и её стопками тетрадей.  — Странно это всё, — выпалил Иуда, уже когда школьные ворота остались далеко позади. Он шёл, задумчиво хмуря лоб, будто пытаясь сложить разрозненные пазлы. — Ну ладно, нет номера. Но если он есть, тогда в чём дело? Бред же, скажи? Сэм безучастно повёл плечами: он научился не вникать в чужие драмы ещё давненько, когда пару раз отхватил за своё рвение вмешаться, теперь он инстинктивно тянул за собой и Иуду, пытаясь оградить его от того же горького опыта.  — Даже если это что-то и значило, нам не стоит мозги напрасно греть. Ты бы радовался лучше: Аманда сказала, что связаться с Оливией не сможет, поэтому, даже если мисс Эллисон обо всём узнает, до Лив слухи не дойдут. А они люди взрослые, со своими проблемами сами разберутся, тебе не стоит ломать голову над этим, детка. Словно кто-то резко нажал на паузу или ударил в солнечное сплетение. Иуда остановился, и всё его существо на миг погрузилось в белый шум. Внутри поднялась буря противоречий: пьянящая волна чего-то сладкого и важного накрыла с головой, и тут же её отравила едкая капля обиды и неуместности. Он чувствовал себя и обласканным, и осмеянным одновременно, и эта нестыковка выбила почву из-под ног. Вся эта какофония ощущений и мыслей, старательно подбирающая себе место, спустя мгновение отразилась в суровом взгляде и предательском румянце на щеках.  — Ты меня… как назвал? — голос его звучал глухо, с искренним, почти детским возмущением, которое было так нелепо и уязвимо, что Сэм не сдержался. Из его горла вырвался короткий, звонкий смех.  — Да никак, успокойся! — Сэм набросил ему руку на плечи, притянул к себе и наклонился так, что губы почти коснулись уха. Шёпот был быстрым и деловым: — Там Эмми идёт. Подыграй, а? Иуда метнул взгляд через дорогу и увидел её — Эмми. Она шла неспешно, нарочито замедленно, и её пристальный, немигающий взгляд был словно булавка, приколовшая их к тротуару. Она ждала. Ждала, когда они заметят, когда обратят внимание на неё. И когда их взгляды наконец встретились, её лицо расплылось в беззаботной, лучезарной улыбке. Небрежный взмах рукой — и она, не дожидаясь ответа, развернулась и скрылась за углом, будто её единственной целью было это маленькое представление. Иуда выдохнул так глубоко, что у него закружилась голова. С плеч действительно свалилась гора — неприятный, вымученный разговор был избегнут. Но ощущение легкости было неполным. Потому что тяжёлая, тёплая рука Самсона всё так же лежала на его плече, будто забыв о своей изначальной, служебной роли. Иуда перевёл на него взгляд, полный наигранного негодования, но Самсон лишь рассмеялся в ответ — тихим, довольным смешком, и не отстранился. Наоборот, его рука слегка потянула Иуду ближе, сократив и без того маленькую дистанцию между ними. И в этом жесте не было необходимости, не было игры для посторонних. Было что-то другое. Что-то, из-за чего у Иуды снова защемило под рёбрами. И эту немую, тёплую хватку Самсон не отпускал до тех пор, пока тень от родного дома окончательно не накрыла их. Впрочем, весь этот инцидент с Эмми совсем не повлиял на бытовые привычки парней, а потому эту ночь, как и все предыдущие, парни провели вместе. Вот только Иуда периодически ворчал, мол, если Сэм ещё хоть раз назовёт его каким-то ласковым прозвищем или пошутит об их отношениях, то он лучше в одиночестве проснётся в другой комнате от ночных кошмаров, чем будет это терпеть. Но сколько бы Сэм ни подначивал, ни подкидывал двусмысленных фраз, Иуда никуда не уходил. Он лишь закатывал глаза, клятвенно обещал «вот сейчас, серьёзно» — и оставался на месте, как приклеенный.  — Как тебе вообще сегодняшний день? — спросил Иуда, уже через пять минут после очередной громкой клятвы уйти. Голос его потерял напускную строгость, в нём слышалась только усталость. — Меня эта постоянная заметность выматывает. Ещё пару таких дней — и у меня крыша поедет.  Сэм посмотрел на него, и в его взгляде, обычно таком насмешливом, на миг отразилась глубокая усталость. Он протянул руку, поправил сбившуюся прядь на лбу у Иуды, и его голос прозвучал непривычно мягко и печально: — Поверь, милый, нас будут обсуждать ещё ой как долго. В прошлый раз я тоже думал, что через неделю всем надоест. А неделя стала месяцем. А месяц — двумя.  — Да ну? В прошлый раз? — Иуда тотчас отложил телефон в сторону. И пока Сэм готов был вырвать себе язык, отмотать время назад или сделать что-либо ещё, лишь бы не ляпнуть эту глупость, Иуда смотрел на него взглядом изголодавшегося хищника, загнавшего добычу в тупик. От бурлящего внутри наслаждения Иуда готов был облизываться: и ведь ему даже делать ничего не пришлось — Сэм зашёл в этот капкан самостоятельно, даже добровольно, а теперь думал, как бы выйти из него с наименьшими потерями.  — Ну, примерно год назад, а, может, даже больше, — Самсон безучастно пожал плечами, развязывая ленту, обмотанную вокруг аккуратно собранных в хвост тёмных волос, и опустился на кровать, усаживаясь рядом с другом. Сэм тяжело вздохнул, надеясь, что это ставит точку. Но Иуда не отступал. Сначала — легкий, почти невесомый толчок локтем в бок. Потом — еще один, уже настойчивее. Затем — целая серия этих коротких, требовательных тычков, которые становились всё сильнее, будто он выбивал правду из закрома. Но хуже всего был не локоть, а взгляд. Непроницаемый, острый, полный такого голодного любопытства, что от него мурашки бежали по коже. Иуда изображал из себя существо, которое зачахнет и умрет сию секунду, лишившись этой истории. И когда его лицо исказилось в маску предсмертной агонии, а толчки превратились в отчаянное постукивание, Сэм почувствовал, как его сопротивление тает из-за этого детского, почти болезненного ожидания в глазах друга, которое он просто не смог вынести. — Произошло это, когда в нашу параллель перевелась Тесс. И Сэм принялся рассказывать. Сперва о том, как быстро вокруг новенькой стали виться всевозможные ребята самого разного полёта: кто помладше, кто постарше, ребята посимпатичнее и те, что чуть страшнее их; из числа распущенных двоечников и из рядов олимпиадников-отличников, независимо от пола, дохода и характера — все хотели прикоснуться к набирающей популярность музыкантке. Как бы Тесс ни старалась делать вид, что рада видеть в своём списке друзей каждого, учтиво, но очевидно натянуто улыбаясь даже самому неприятному фрику, в круг своих приближённых она рассматривала лишь тех, кто постарше, покрасивее и побогаче. В очередной раз находясь в компании такого рода, окружённая группой девчонок, поддакивающих и безустанно задающих глупые вопросы, Тесс, сама того не ожидая, поймала себя на мысли, что ей совершенно нечего рассказать подружкам о своих отношениях. Пораскинув мозгами, которые совсем не привыкла перегружать, она выдала единственное знакомое имя, которое гуляло по школьным коридорам так же часто, как и её собственное. Уже к концу учебного дня Сэм прослыл её парнем, но узнал об этом не из чужих разговоров, а от самой Тесс: девушка достаточно быстро поняла, какую глупость сделала, и если остановить поток школьных сплетен было ей не под силу, то опередить их и первой рассказать Самсону ей всё же удалось. Задержав его после занятий, Тесс в непродолжительном разговоре чётко заявила о своих намерениях, а юноша даже сопротивляться не стал. Сэм так и не смог внятно объяснить, что заставило его согласиться на это одновременно грубое и наивное предложение встречаться, но отношениям с Тесс он отдался полностью. Впрочем, назвать это "отношениями" было сложно — уж больно громкое название для периодических встреч в кинотеатрах и кафе, на которых Сэм безуспешно старался разговорить Тесс, но все его попытки были раз за разом перебиты сперва очередной её хотелкой, а потом и звонким банковским уведомлением, сообщающим об успешной покупке. Частенько они пересекались и в школе, но подходила Тесс лишь иногда, словно специально поджидая, когда рядом с Сэмом будет слоняться Магдалена. Тогда она заводила разговоры ни о чём, хихикая невпопад и трогая руки Сэма, да косилась хитрым взглядом на блондинку. А Мэгги словно в припадке колотило, пока Тесс околачивалась рядом, а отпускало лишь после того, как сопровождала злобным взглядом её удаляющийся силуэт. Она неоднократно твердила Самсону, что водиться с новенькой не следует, но замолкала сразу же, как из неё пытались выбить подробности. Магдалена лишь хмурилась в ответ, злобным шёпотом приговаривая, что доверять Тесс не стоит, и переводила тему. Вскоре к Магдалене присоединились и остальные: Эмми, изначально и распустившая слухи об их отношениях, стала всё чаще подходить к Сэму с какими-то нелепыми загадочными фразами и предостережениями, без внятных подробностей рассказывая о неадекватных проделках Тесс, да ещё и Каин начал отвешивать совсем не шуточные подзатыльники, требуя "прекратить эту херню".  Прошло пару месяцев с начала столь сомнительных отношений, когда родители Самсона, спонсировавшие все эти неудачные пародии на свидания, уехали в очередную продолжительную командировку и больше не могли выделять Сэму достаточно денег, чтобы как прежде одаривать Тесс подарками и походами по магазинам. Она, в свою очередь, становилась всё более отстраненной и грубой, пока окончательно не разорвала все связи с Самсоном, на следующий после расставания день заявив своим подружкам и пустив ещё один слух, теперь уже об отвратительном отношении Сэма к ней.  — Понятия не имею, как Тесс умудрилась насолить и Эмми тоже, — Самсон подводил историю к её логическому завершению, пока Иуда извивался рядом, предвкушая финал, —  но та не растерялась и быстро замяла наше расставание новостью об участии Тесс в распространении чужих интимок. К концу того учебного год она отчислилась, якобы из-за проблем с оценками, но все и так прекрасно знали, в чём было дело. — И что? И это всё? — слова вылетали у Иуды сдавленно, пока он нервно покусывал нижнюю губу. Его взгляд не отрывался от Сэма, жадно выискивая любую зацепку, любой намёк. — Никаких… подробностей? Сэм коротко усмехнулся, но в звуке не было веселья — лишь усталая оборона. — Подробностей? — переспросил он, отводя глаза. — А что именно тебе надо? Иуда плавно двинулся ближе, словно боясь спугнуть загнанную прежде добычу, но любопытство не давало с такой же аккуратностью подбирать слова: — И ты правда… не расскажешь вообще ничего? Что у вас было? Где вы были? Вы… — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, и его голос стал тише, но оттого ещё настойчивее, — вы целовались, Сэм? Эти вопросы — лёгкий намек, но ощущались они выстрелом в лоб, бесцеремонным и резким. Жар поднимался по шее, и каждый выдох казался струей прохлады на раскалённую кожу. Взгляд Иуды скользил по ней, цепляясь за линию губ, за темноту зрачков, выискивая там подтверждение, слабость, правду. — И не один раз, — выдохнул Сэм, и его шёпот был не признанием, а оружием. Намеренно медленным, провокационным. Он видел, как зрачки Иуды расширились, поглощая свет, как в них вспыхнул тот самый ненасытный, тёмный огонь. Он лил масло в этот огонь и наслаждался отблесками пламени на лице друга. Иуда наклонился чуть ниже. Теперь он смотрел на Самсона сверху вниз, из-под тёмной бахромы ресниц, и в его взгляде не было ни игры, ни шутки. Только острая, режущая прямота.  — А ты со всеми своими псевдо-партнерами целуешься, да?  Сэм подался вперёд, усмехаясь чуть ли не в губы Иуды: словно этих "партнёров" у него было много.  — Пока только с Тесс, но это, знаешь ли, дело поправимое. Слова Сэма повисли в воздухе не звуком, а обещанием. Густым, тёплым, пахнущим опасностью и мёдом, — чем-то таким запретным, от чего больше не оторвёшься, если рискнёшь попробовать хоть раз. Он подался вперёд. Медленно, так медленно, что Иуда мог бы отстраниться десятки раз, но не сделал этого. Не смог. Усмешка Сэма, — вечно дразнящая и прячущая всё самое важное за ширмой азарта, — больше не была просто игрой: она стала физическим ощущением — тёплым выдохом, который коснулся губ Иуды раньше, чем что-либо ещё. Раньше, чем пальцы. Раньше, чем губы. Раньше, чем само осознание того, что это наконец происходит. Этот выдох не был просто воздухом — он был пробой. Лёгким, почти робким дуновением, смешавшим их дыхание в единое целое. Иуда вдруг ясно почувствовал вкус Сэма: сладковато-горький, как тёмный шоколад и дым, с отголоском сегодняшнего терпкого кофе, приготовленного для него самим же Иудой, и чего-то неуловимого, уникального, принадлежащего только ему. Расстояние между ними измерялось уже не сантиметрами, а биениями сердца. Два, три неистовых удара, отдававшихся в висках и в кончиках пальцев. Мир за окном, тиканье часов — всё это растворилось, потеряло смысл. Осталось только пространство между их губами, заряженное статическим электричеством, которое щекотало кожу. Иуда не успел зажмуриться — он видел каждую деталь. Каждую чёртову деталь, которая врезалась в память раскалённой печатью, чтобы потом сниться ночами. Он разглядел длинные, чуть влажные ресницы Сэма, отбрасывающие лёгкие тени на острые скулы. Видел и лёгкую дрожь на его нижней губе, — от дыхания, от близости, — ту самую, которую Сэм, казалось, не мог унять, как ни старался. А ещё искру в тёмно-карих глазах — не насмешливую, совсем нет: глубокую, почти тонущую, приглашающую упасть в эту бездну вместе и раствориться. Они уже не дышали по отдельности, пускай и делили один и тот же воздух — нагретый, влажный, насыщенный запахом кожи, ткани, нервного возбуждения, которое витало между ними электричеством перед грозой. Тепло выдоха Сэма ласкало чувствительную кожу над губой Иуды —медленно, нежно, невыносимо, — и от этого по спине пробежали мурашки — не томительной россыпью, а единой горячей волной, рассыпающейся на миллион искр, добравшись до поясницы, до лопаток, до самого низа живота. А потом — прикосновение. Сначала не губ. Сначала — пальцев. Тёплые, чуть шершавые подушечки ладоней Сэма, нежные и в то же время уверенные, коснулись его щёк. Это не было попыткой удержать силой — это было принятие. Самое полное, самое абсолютное, какое только может быть. Ладони обняли скулы — так бережно, будто держали саму душу Иуды, боясь, что она вот-вот ускользнёт. Большие пальцы провели по выступам костей, изучая, запоминая, вбирая в себя каждую линию, каждую тень, каждый миллиметр бледной кожи. Они скользнули выше, к вискам, едва уловимо огладили их с той бескрайней заботой, от которой у Иуды перехватило дыхание окончательно и бесповоротно. В этом прикосновении была целая вселенная: надежда, страх, вопрос, а ещё бесконечная нежность, которую они так тщательно, так отчаянно прятали за шутками, вечными спорами и притворной грубостью. Иуда почувствовал, как всё его тело откликнулось на это прикосновение тихим, глубоким гулом, подобно натянутой струне. Веки налились свинцовой тяжестью, но не от усталости, а от переполненности и абсолютного доверия. Губы сами собой приоткрылись в лёгком, непроизвольном вздохе, приглашая, принимая, желая. Он уже чувствовал тепло губ Сэма на расстоянии меньше миллиметра — это была не догадка, а физическая уверенность, волна жара, идущая от одного тела к другому, минуя преграды, воздух и реальность. Он уже знал, как это будет. Знал так отчётливо, будто уже проживал это сотню раз — в мыслях, во снах, в тех запретных мгновениях между сном и явью, когда позволял себе представить то, что никогда не случится. Как мягкость нижней губы Самсона коснётся его собственной — сначала самым краешком, пробуя на вкус, проверяя, взаправду ли это. Как это прикосновение будет почти невесомым, робким — таким, от которого хочется зажмуриться и совсем не дышать, чтобы не спугнуть. Как последует лёгкое движение, пробующий нажим, что уже вскоре станет чуть увереннее, чуть требовательнее, но всё ещё останется бесконечно нежным. Как сладкий вкус его рта смешается со вкусом Иуды, заполнит всё, вытеснит страхи, сомнения, притворство. Иуда знал, как он сам ответит — сначала робко, неуверенно, а потом смелее, отчаяннее, вкладывая в это движение всё, что копилось в душе месяцами, всеми ночами без сна, всеми взглядами украдкой. Как пальцы Сэма на его затылке сожмутся чуть сильнее — со всей присущей ему аккуратностью и заботой, но так собственнически, закрепляя право на это мгновение. Как мир исчезнет окончательно — не останется ничего, кроме губ, дыхания, тихих всхлипов, которые Иуда будет уже не в силах сдерживать. Как слёзы — глупые, ненужные, счастливые — защиплют его глаза, потому что слишком много всего сразу, слишком много счастья для того, кто никогда не верил, что такое счастье вообще бывает. Как внутри что-то оборвётся — и одновременно срастётся, заживёт, станет целым. Всё это он уже знал. Всё это уже чувствовал, уже проживал — за миллиметр до того, как это случилось на самом деле. Тело гудело от предвкушения, от этого сводящего с ума "ещё чуть-чуть", от того, что ещё секунда — и всё изменится навсегда. И вот, в самый последний миг, когда напряжение достигло пика, когда воздух между ними зазвенел от переполненности, когда ещё секунда — и всё разрядилось бы вспышкой, взрывом, концом и началом одновременно, — Иуда отпрянул. Не рывком. Не от страха. Плавно, как во сне, будто невидимая резинка, всё это время натянутая до предела, вдруг дёрнулась, рывком вернув его на место — в реальность, в пустоту. Спина коснулась матраса, голова упала на подушку — слишком мягко, тихо и обречённо. Он лёг рядом с Сэмом, смотря в потолок, и ощущал на щеках жгучие, будто выжженные отпечатки тех самых ладоней — они словно горели, пульсировали и напоминали о том, чему он не позволил случиться. Воздух снова стал холодным, пустым, чужим. Расстояние между ними, всего в пару десятков сантиметров, казалось теперь пропастью. Которую, может быть, уже никогда не переступить. В комнате повисла тишина, густая и звонкая, в которой ещё долго висел несостоявшийся поцелуй — призрак того, что могло бы быть, но так и не случилось  — Блять, — выдохнул Сэм. В этом одном слове было всё: и тлеющая досада, и усталость, и странная, щемящая пустота там, где секунду назад было пограничное напряжение. — Прости, — рядом раздался сдавленный, нервный смешок Иуды. — Это... перебор. — Забей. Всё норм. — Голос Сэма звучал приглушённо, будто из другой комнаты. — Ничего же не случилось. Нервное хихиканье Иуды, сначала робкое, постепенно набрало силу, превратившись в тихий, искренний смех — смех облегчения, смех над самим собой, над всей этой абсурдной, наэлектризованной ситуацией. И когда он наконец открыл глаза, в них не осталось и следа того гипнотического, жадного блеска. Только знакомая, тёплая, дружеская издёвка, которой он окинул Сэма с ног до головы. Потом он ухватился за край одеяла и с комфортным вздохом завернулся в него, как в кокон. Да, всё вернулось на круги своя. Почти. — Спокойной ночи, придурок. И тогда, вопреки всем неписаным правилам и ожиданиям Сэма, Иуда не отодвинулся на край кровати, на безопасное расстояние. Нет. Он устроился ближе. Их плечи почти соприкасались в темноте. Он просто сомкнул веки, и его дыхание почти сразу стало ровным и умиротворённым. Сэм смотрел на его профиль, освещённый лунным светом с улицы. И через мгновение, так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком, ответил: — И тебе, милый. Это слово прозвучало уже не как вызов, а как что-то мягкое, почти бережное. Оно было тихим. Как клятва. Как благодарность. Но сон стал для Сэма чем-то недосягаемым, недоступным. Как ни ворочался, как ни пытался утонуть в тёмной тишине комнаты, покой не приходил. Он жмурился до рези в глазах, гнал прочь любые мысли, но стоило сознанию начать уплывать — и через несколько минут его резко выдёргивало обратно, в состояние липкой, тревожной ясности. Сперва он сбросил это на дурацкую привычку, кропотливо выращенную его родителями, потом на стресс, а после... да на что угодно, лишь бы не признать правду. А правда была в том, что он не мог «забить». Все мысли увязли в грузно повисшем в воздухе вопросе: "Что за хрень только что случилась?" Его разум, против воли, снова и снова прокручивал плёнку. Паузу, насыщенную дыханием. Тепло чужих ладоней на своих щеках. Миллиметр, который так и не был преодолён. И каждый раз, когда мысленный взгляд останавливался на лице Иуды — на его полуоткрытых губах, на длинных ресницах, — в груди у Сэма сжималось что-то горячее и беспокойное. И тогда, будто ища ответ на поверхности, его рука сама потянулась в темноте. Сама легла на тёплую макушку рядом. Пальцы, почти без его ведома, погрузились в мягкие, шелковистые волны каштановых кудрей. Они вязли в этой густоте, спутывались в прядях, и с каждым таким непроизвольным движением — лёгким, поглаживающим, почти инстинктивным — внутренняя буря понемногу стихала, уступая место странному, гипнотическому спокойствию, но оставалась в голове стопкой глупых, мучающих сознание вопросов. Что это, в самом деле, было? Какой-то дурацкий, спонтанный эксперимент? Проверка на прочность? Зачем Иуда полез в это пекло — своими вопросами, своим гипнотизирующим взглядом, своим телом, наклонённым так близко, что пахло его шампунем и чистотой кожи? Зачем разжёг этот костёр, если собирался тут же залить его ледяным отступлением? Зачем подошёл так близко, что стало трудно дышать, зачем смотрел такими глазами — будто видел что-то сокровенное и страшное? И почему, в самый решающий миг, вдруг испугался? Испугался его? И что было бы, если бы... Нет. Эту мысль Сэм гнал прочь, но она возвращалась, как навязчивая мелодия. Что, если бы он сам не замедлил? Что, если бы Иуда не отпрянул? Что за миг повис бы тогда между ними — взрыв, ожог, падение? Или просто неловкое прикосновение, за которым последовала бы ещё более неловкая тишина? Сэм перевёл взгляд на спящего. Лицо Иуды в лунном свете было размытым и безмятежным. Губы, которые всего час назад могли бы... были сейчас мягко приоткрыты в беззаботном сне. И при виде этой картины в груди у Сэма что-то осело тяжёлым, холодным камнем. Пустота расползалась изнутри, выедая всё на своём пути, и в её центре зияла обида. Он сам для себя не мог понять, что изводило его больше, на что именно он злился: неужели на то, что его оттолкнули? Или на то, с какой душераздирающей простотою Иуда всё это отменил? Как будто стёр ластиком. «Перебор», «забей», «ничего не случилось». Эти слова резали теперь больнее, чем само отстранение. А может, всё дело в том проклятом смехе? В том, как он прозвучал — сначала нервно, а потом так... свободно. Как выдох после опасности. Выходит, Сэм и был той опасностью. Предметом, от которого отшатнулись с облегчением. Раздумья утонули во внезапно раздавшемся рядом тяжёлом дыхании. Оно то и дело захлебывалось низким рычанием, а после вырывалось отрывистыми, дикими вскриками.  — Всё хорошо? — Сэм пронзил темноту взволнованным шёпотом, надеясь получить ответ от уже проснувшегося юноши, но кроме очередного сдавленного стона ничего не последовало. — Иуда, хватит. Просыпайся! Сквозь одеяло он ухватился за тонкое плечо Иуды, вздрагивающее в такт изводящему его кошмару. Понадобилось несколько грубых толчков, прежде чем тёмные ресницы дрогнули, роняя тяжёлые капли слёз, а глаза наконец распахнулись. Иуда в последний раз вздрогнул всем телом, взметнулся на кровати и ещё долго, сгорбившись, сидел, жадно хватая воздух ртом и запихивая его в лёгкие, словно всю ночь его беспощадно душили. Он не проснулся — он выбрался, и наконец-то мог вздохнуть полной грудью, насладиться холодным воздухом, которого, кажется, был лишён несколько столетий. Только когда его грудь перестала судорожно вздыматься по несколько раз в секунду, а дыхание стало ровнее, Самсон осмелился накрыть его руку своей. Тонкие пальцы Иуды отозвались леденящим холодом, но Сэм и не думал отстраняться: он готов был просидеть так полчаса, час, хоть целый день — застыть в такой позе до тех пор, пока чужие руки не оттаят от изнурительного кошмара.  — Ты как? Иуда не ответил, только прижался к нему всем телом, крепко обвил руками крепкие плечи и пуще прежнего заревел. Слёзы, встретившие его после кошмара, были всего лишь пережитком увиденного ужаса, резко схватившего хрупкую душу и так же неожиданно отступившего в ночную темноту. А сейчас по его впалым щекам крупными каплями скатывалась и впитывалась в простынь многолетняя тоска, смешанная с животным страхом. Иуда продолжал цепляться за чужие предплечья, с каждым разом сильнее сжимая рукава тонкой футболки, и боялся отпустить, боялся потерять — потерять ещё раз.  — Ты здесь? — Иуда шептал хриплым от сдавленных криков голосом, что вновь и вновь терялся в истеричных всхлипах. — Скажи, что ты здесь. Ночную прохладу тут же согрел бархатный, едва слышный смех — такой родной и поистине необходимый, чтобы наконец побороть поглощающую мысли и сердце тревогу.  — Где же ещё мне быть? Здесь я, здесь ты. Это наша комната. Больше ничего и никого, кроме нас. Наша комната. Губы задрожали ещё сильнее, а руки, всё ещё пронзенные мелкой дрожью, скользнули вверх по чужим плечам, задержались на теплой шее и наконец приникли к щекам Сэма. Не погладили, не коснулись — а приникли, с почти болезненной осторожностью. В прикосновении холодных ладоней была такая жажда, словно он через кожу вкушал сам факт его существования. Он притянул лицо Сэма к своему так близко, что лбы практически соприкоснулись, а дыхание слилось — рваное, солёное от слёз — с ровным. Но не для поцелуя. Для проверки. Пальцы впились в скулы, мягко, но неумолимо фиксируя, не давая отвернуться, не давая исчезнуть. Время остановилось, уступая место этому жесту максимальной близости, концентрации и... собственности. Ты мой, ты здесь, ты никуда не денешься. Иуда заглянул ему прямо в глаза. Сквозь мутную пелену собственных слёз, сквозь остатки сна, он впился взглядом в зрачки Сэма, ища в них отражение себя, а главное — доказательство, что он тут, что это не мираж. И судорожно, раздирающим сердце шёпотом, в котором клокотала вся невысказанная агония пережитого ужаса, Иуда выдохнул прямо в его губы: — Они... не дали мне проститься. Понимаешь? Они просто... забрали тебя. А я... я даже не успел сказать тебе... Голос сорвался на полуслове, а слова застыли на дрожах от обиды губах. В пристальном и безумном от боли взгляде читалось не просто горе, а бесконечная обида на это кощунство. Нет, сон забрал не Сэма. Он безжалостно отнял что-то, возможно, даже более важное — последнее право, последнее слово, последнее прикосновение. Руки застыли на чужом лице, отчаянно пытаясь вернуть себе украденное прощание, превратив его в бесконечное, ненасытное «здравствуй». — Что-то огромное, холодное и будто неживое, как древняя статуя, подпирающая небо... оно... — голос Иуды сорвался, он сделал судорожный глоток воздуха, — оно прошлось по горлу, понимаешь? Просто перечеркнуло тебя. А я сидел с твоим телом на коленях посреди этой проклятой пустоши. И те красные глаза с неба — они смотрели на нас, как всегда. Но в этот раз они смотрели согласием. Я точно знал — всё. Конец. Пора прощаться. Он прильнул к плечу Самсона, растирая кулаками слезы по лицу так яростно, будто пытался стереть с кожи само воспоминание. Тело снова и снова выгибалось от новой волны судорог, хотя Сэм уже чувствовал под ладонью, как истощается эта буря. — А они меня просто оттащили. Не дали даже дотронуться в последний раз. А я чувствовал, как ты остываешь. Слышал, как ты вздохнул в последний раз. Видел, как лишается жизни твой взгляд, как становятся стеклянными глаза. Всё было по-настоящему, Сэм. Я там потом вечность ждал. Ждал, что ты появишься. Но ты не приходил. И я... я просто не знал, что так бывает. Что без тебя может быть такая... пустота. Не плохо, а пусто. Самсон прижал его крепче, губами почти касаясь виска. Душу бесцеремонно царапал стыд за все мысли, душившие его перед тем, как Иуда проснулся. Сэм готов был отдать всё, лишь бы вернуть ему тот беззаботный смех, который ещё пару минут назад обидой осел в сердце. Низким, ровным шёпотом он пытался спрятать Иуду от кошмарных воспоминаний: — Но я здесь. Я с тобой. Чувствуешь? Это моё дыхание, это моё сердце. Ты не потеряешь меня. Никогда.

***

 — Как ваша первая брачная ночь? — губы Магдалены растянулись в ехидной улыбке.  — Мы почти поцеловались, — безучастно бросил Сэм, цепляя сигарету из протянутой Евой упаковки.  — Почти? И как это расценивать? — брюнетка достала последнюю "бычку" из помятой пачки, зажала её губами и прикурила от тлеющей сигареты Магдалены. Она отстранилась, спиной прижимаясь к холоду кирпичей старой пятиэтажки: топот и голоса её жильцов давно затерялись в тишине, а посещали этот дом-призрак, казалось, только жаждущие приключений подростки: впрочем, именно ими ребята и являлись. — Иуда, что ли, не позволил? Самсон швырнул на неё острый взгляд и тут же буркнул, отводя сигарету от лица:  — Да он первым и полез. Рядом послышался тихий смешок Магдалены: она облюбовала ступеньки, ведущие к двери в соседний дом, что был как две капли воды похож с тем, что располагался рядом. Зеркально стоящие дома таили между собой небольшой дворик, в который когда-то жители попадали через чёрные ходы. Но теперь, когда дом растерял своих обитателей, про укромное пространство, с двух сторон закрытое опустевшими зданиями-великанами, а сверху спрятанное листвой растущих рядом деревьев, прознали ученики школы неподалеку. Блондинка жадно затянулась сигаретой:  — Так если он сам полез, что ж ты его продинамил?  — Никого я не динамил, — Сэм, выпустив из лёгких большую порцию дыма, принялся прокручивать в голове почти-поцелуй-с-Иудой. — Мы просто поторопились и поняли, что ещё слишком рано для подобного. — Слишком рано, значит, — отстранённо бросила Ева, смотря куда-то вдаль и равнодушно пиная валяющиеся окурки и пустые шприцы. — То есть когда-нибудь «рано» сменится «в самый раз»? Уголки губ Сэма дрогнули в полуулыбке.  — Наверное, — он задумчиво пожал плечами, когда почувствовал на себе пытливые взгляды, и тотчас прекратил по-детски наивно улыбаться с какой-то глупой надеждой в глазах. И тут же стало пусто и прохладно что в его взгляде, что в его словах. — Не знаю, всё может быть. Мы это сделали на эмоциях, да и в нас не влечение говорило, а желание быть удобными для людей, уверенных в наших отношениях. О каких чувствах может идти речь?  — Человек, сомневающийся в своих чувствах, не будет так похож на раненого зверя, — пробубнила Мэгг, болтая ногами. Она вечно искала скрытые смыслы и ловила чужие интонации, даже когда в них не было подтекста, и часто её догадки становились безрезультатными выстрелами в воздух. Но на этот раз она была уверена, что попала, и скрывшаяся с лица юноши улыбка точно ей об этом говорила: попала, ранила.  — Всё ты знаешь, Сэм: признайся, что это ты недожал, а не вы с Иудой что-то там решили, — бросила Ева, своей прямолинейностью подбив и пошатнувшуюся уверенность Самсона, и деликатный подход Магдалены. Попала, ранила. Убила. Ева отправила бычок в урну точным броском, а после то же самое сделала и Мэгги, отряхнув пепел с юбки, — металл звякнул в ответ, глухо и одиноко. И замолчали. Тишина повисла между ними тяжёлой, недышащей тканью. Три минуты: Сэм отсчитывал их по судорожным глоткам собственного дыхания, и каждая казалась отдельным маленьким адом. Не три минуты, а три вечности, сопровождаемые выжидающими девичьими взглядами, вынудили Сэма оправдываться:  — Да я ведь уже сказал, что...  — Какие же вы ублюдки, а! — крик Иуды, сдавленный от ярости, взрезал предрассветную тишину. Дрожа всем телом, он в три шага преодолел расстояние до Сэма и вырвал у него из пальцев сигарету. — Ты совсем охренел?! Сэм в ответ лишь расплылся в улыбке — такой ласковой и обыденной, что у Иуды свело челюсти от желания врезать ему тут же. — Привет, дружок. — И тебе не сдохнуть! Пять утра, Самсон. Ты в своём уме вообще? — Вот именно — пять, — спокойно парировал Сэм, — а ты-то почему на улице? Это добило Иуду окончательно. Он уже открыл рот для нового взрыва, но его выговор прервал неестественно громкий кашель: Ева и Магдалена, неловко топчась на месте, большим пальцем ткнули в сторону улицы и быстро ретировались, более не желая быть свидетелями разговора между парнями.  — Ты ушёл. Молча, — из Иуды будто выдернули стержень. Ярость в голосе потухла, обнажив под собой сырую, ноющую боль. — Ты знаешь, что со мной делают эти твои исчезновения. А ты... ты вышел покурить. И даже написать не мог, что ли? Сэм не нашел, что ответить. Лишь опустил глаза, и в их карих глубинах заплясали вина и беспомощность. Губы шевельнулись, выдохнув неслышное «прости». Иуда сдавленно вздохнул, будто этот вздох выносил из него последние силы, позволил Сэму забрать тлеющую сигарету из своих рук и грузно опустился на холодные ступени, ещё хранившие призрачное тепло от недавнего присутствия Магдалены.  — Ещё до того, как ты приехал, мы с Мэгги периодически приходили сюда в это же время.  — Тоже курили? — глухо отозвался Иуда, сонно хлопая глазами и чуть ли не засыпая в ожидании Самсона.  — Нет, совсем нет. Раньше просто слонялись неподалеку и разговаривали, а уже в этом году, когда стали общаться с Евой, пристрастились к сигаретам: курение Евы — протест против родителей, Магдалена общается с сомнительными ребятами, а тут ещё и у подружки стрельнуть сижку можно, вот так и получилось. А я, скажем, за компанию. Сидя уже с закрытыми глазами и подпирая голову рукой, едва вороча языком, Иуда пробубнил:  — Ну и идиот ты, Сэм. Спортсмен же, а такой ерундой занимаешься, пускай даже и за компанию. Бросай ты это дело. Самсон только покрутил в руках сигарету, когда подходил к побитому мусорному ведру, и молча бросил туда тлеющий окурок. Он так ничего и не сказал Иуде, пока они шли домой, но где-то внутри был уверен: эта сигарета была последней. Они только отошли от дворика, как непродолжительной вибрацией отозвался телефон в кармане джинс Сэма: на лишённом яркости экране — сообщение Магдалены. Иуда плёлся рядом, едва волоча ноги, а весь мир для него сейчас сжимался до размеров асфальта под кроссовками. Замечать уведомления Сэма у него не было ни сил, ни желания. «Иуда так из-за сигарет взъелся?» Простодушный, почти по-детски наивный вопрос, но за ним чувствовалось искреннее беспокойство — Сэм это знал. Уголки его губ дрогнули в усталой улыбке, отражённой в тёмном стекле экрана. Нет, Иуда не злился. Да и сигареты здесь ни при чём. Это было что-то глубже, старое и ноющее, как плохо зажившая рана. «Ага», — отстучал он в ответ. Коротко. Безлико. Так было проще. Никто не захочет углубляться. Он аккуратно обнял Иуду за плечи, гладя его не прикрытые рукавами футболки руки, что от утренней прохлады покрылись роем мурашек. В спокойной прогулке до дома, когда как мог согревал самого близкого человека, засыпающего в объятиях, Сэм разглядел то немногое счастье, которым на самом деле обладал. И хотелось простоять так до следующего утра, чтобы вновь гладить его руки, улавливать размеренное дыхание, отдавать накопившуюся за годы одиночества заботу, что хищником вырывалась из клетки и покорно сворачивалась на коленях того единственного, с кем хотела быть всегда. И чтобы вокруг никого, чтобы этот рассвет только для них был, и во всём этом спокойствии утонуть можно было лишь вдвоём. Они растворились в тишине, которой окружили себя сами, чувствуя лишь прикосновения рук, и не замечая ни оглушительного для раннего утра пения птиц, ни слабого ветра, ни направленного на них озлобленного взгляда.

***

 — Стой, Иуда! — поблизости брякнул обеспокоенный голос Эмми: не скрывая страха и тревоги в глазах, она неслась к нему со всех ног. Постоянно метая взгляд по уже тёмному школьному коридору, Эмми шепотом принялась объяснять причину волнения. — Там три одиннадцатиклассника с тобой поговорить хотят. Они были в переулке, недалеко от школы: где магазин заброшенный и курилка старшеклассников, понял ведь? Представить не могу, зачем ты им понадобился, но ты не ходи туда лучше. Я этих троих знаю, они доверия не внушают совсем, постоянно с кем-то скандалят и в школе находятся на птичьих правах — их выгонят сразу, как они снова накосячат. Да и Сэм сейчас ушёл куда-то... Не ходи ты туда, Иуда. Пока Ева и Мэгги не вернутся, рисковать и ходить на встречу с сомнительным ребятами уж точно не стоит, — слова звоном отдались в голове Иуды и запульсировали тупой, навязчивой болью: уже три дня Ева не появлялась. Ни в школе, ни в сети — просто исчезла, и весточки не оставив. А на следующий день безмолвие поглотило и Мэгги. Учителя лишь пожимали плечами, списывая всё на приближающийся конец учебного года. Они давно перестали бороться с нежеланием учеников посещать уроки в конце весны, а потому смиренно закрывали глаза на опустевшие парты: даже родителям писать не стали. Да и те панику поднимать не стали: отец Магдалены был сейчас где-то далеко, вместе с родителями Самсона, а мать давно свыклась с затянувшимися ночёвками дочери, о которых та иной раз могла и промолчать. А что происходило в семье Евы и почему её отсутствие не вызвало никаких вопросов — тайной оставалось даже для самых близких её друзей. Пропажа девушек растворилась в обыденности, и лишь у некоторых школьников в груди сжимался ледяной комок всякий раз, как имена исчезнувших всплывали в разговоре. — Ты, конечно, делай, как посчитаешь нужным, но я бы не пошла, а уж тем более одна. Эмми, ещё раз мельком окинув пустой коридор испуганным взглядом, резко развернулась на каблуках и быстрым шагом удалилась, не оборачиваясь и не прощаясь. Её страх повис в воздухе густым, липким предчувствием, с которым Иуда остался наедине. Он прокрутил её слова ещё несколько раз, попытался всё взвесить здраво, но внутри поднимался тупой, упрямый напор, который юноша сам себе старался оправдать и объяснить. Парни всего на год старше, что они могут сделать? Убить — не убьют, а покалечат — так отхватят потом от Сэма. Да и с чего Эмми взяла, что они просто так не позовут поговорить? Шаткая, наивная логика перевесила. Бросив рюкзак в пустом кабинете («всё равно вернусь»), он вышел из школы. Подойдя к закутку, Иуда действительно застал там троих. Семнадцатилетние парни средней руки — не качки, но и не дрищи. В зубах одного из них, стоявшего посередине, была зажата сигарета: не смотря на дым и отвратный запах табака, сказать, что юноша курил, было невозможно, и весь процесс скорее походил на неумелое жевание сигары — спектакль, не более. Справа от него маячил тип со странным, слишком ровным порезом у брови — не царапина, не шрам, а словно кто-то аккуратно провёл лезвием. У стены, нахально развалившись, стоял третий, с пластырем на носу. На всех трёх лежал один и тот же отпечаток — ухмылка, слепленная по одному образцу: кривая, вымученная и абсолютно пустая. Иуда сглотнул ком в горле, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделал шаг. Отступать было поздно: парень с сигаретой уже поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло туповатое удовлетворение. Жертва явилась.  — Гляньте, в натуре не зассал! — захлебнулся язвительным смешком парнишка с пластырем, моргая так часто и нервно, что это было похоже на тик.  — А чё это ты без своего ебыря сюда припёрся? — скрипуче смеясь, крикнул парнишка по центру. — Кто тя, сироту, по кускам собирать будет?  — Походу и на смелость насосать умудрился, — поддакнул парень со шрамом, звонко шлепнув центрового по плечу. Их смех разрезал воздух — скрипучий, неестественный, как звук ржавых качелей. Хохотом они то ли пытались задеть и разозлить, то ли доказать самим себе, что они — сплочённое племя, а не просто трое пацанов, по отдельности не представляющих ничего интересного. И в этот миг ледяная ясность острым осколком вонзилась Иуде в сознание: Эмми была права. Это была глупость, граничащая с самоубийством. Он медленно, почти против воли, скользнул шустрым взглядом по округе. Задний двор, зажатый глухими стенами, окна пустые, слепые. Ни души. Только зловещая тишина вокруг, будто само место затаило дыхание, покорно нацепив маску соучастника. — Чё трясешься там? Не бзди, мы же не твари, — неожиданно сменил тон парень с пластырем, бесцеремонно занявший позицию главного. Он кивнул, как подзывают собаку: — Дуй сюда. Ручки-ножки целыми останутся. И он пошёл. Решил, что сейчас точно не стоило делать ничего лишнего: вдруг они действительно не собираются вредить, а выкрутасы сделают только хуже? Разум кричал об опасности, но тело подчинилось приказу — а вдруг... вдруг правда отпустят, если не дергаться? Это была последняя, дурацкая надежда. Он не успел сделать и трёх шагов. Толчок, мелькание асфальта, удар — всё смешалось. Его резким движением с силой прижали к шершавой кирпичной стене, холод которой просочился сквозь ткань мгновенно. Предплечье впилось в горло, перекрывая дыхание не полностью, но достаточно, чтобы в ушах зазвенело. Они не собирались его душить по-настоящему — нет. Это была демонстрация силы, призыв подчиниться. Страх, острый и неумолимый, как ледяная игла, вонзился в каждый нерв.  — Та шлюха, которую мы к тебе послали, всё правильно говорила — не ходи. А ты что? Ослушался? — парень огрызнулся прямо в лицо Иуде, его улыбка в издёвке обножила зубы, а в голосе заклокотала неприкрытая, дикая злоба. — Здесь с тобой никто церемониться не будет, уёбок. Ты же в курсе, что мы против этой темы? Ты же больной на всю голову, фрик ёбаный. Ущербный. Доходит? — он отрывисто ткнул пальцем Иуде в висок. Раз. Два. Три. Короткие, жёсткие тычки, словно он забивал гвоздь в стену. — До тебя вообще что-то доходит, дегенерат? До Иуды дошло только одно: здесь его слова — крючок, за который его вытащат и добьют. Поэтому он вжался в стену, стиснув зубы так, что на скулах выступили белые островки, и продолжал глотать оскорбления.  — Что же ты злишься, а? Разве тебе такое не нравится? Терпи, падла, — парень с пластырем сменил смех на озлобленное рычание, от гнева чуть ли не плюясь. — Терпи и улыбайся. Он придвинулся вплотную, и его дыхание, пропитанное табаком и злобой, обожгло Иуде щёку.  — Что, даже спорить не будешь? Да ты, я смотрю, и правда привык, когда тебя только ебут и рот членом затыкают. Ну и тварь.  — Так давайте позаботимся о его комфорте, а? — голос Порезанного прозвучал сладко, как сироп, но глаза оставались пустыми. — Создадим комфорт. Вернём его в родную стихию. Ведь все мы тут только помочь хотим.  — Ну и я об этом! Я же говорю, что мы ничего плохого не сделаем. Мы же помочь хотим, — подхватил Главный, и его улыбка расползлась по лицу. — Распределимся: двое сзади пристроятся, один спереди — для контакта. Ну как, устраивает? Помнём, пощупаем... — он наклонился ближе, и его шёпот стал липким и ядовитым, — а потом отпустим. Разве тебе не интересно, как охуеет твой ёбарь от такой картины? Их смех вновь раздался в пустоте двора выстрелами. А в глазах Иуды, широко распахнутых от ужаса, впервые за всю встречу заметались настоящие искорки паники. Где-то глубоко внутри вздыбилось дикое, слепое желание броситься, драться, кусаться — но разум тут же пригвоздил его к месту. Добьют ведь дурака, если дёргаться начнет. Волнение, горькое и липкое, подступало к горлу. Парень с пластырем, ловя каждую дрожь его ресниц, обрадовался, как рвущаяся на волю собака, нашедшая слабину в хозяйском заборе. — Ой, что это мы так перепугались? — просипел он с наигранным сочувствием. — Боишься, что твой принц после нас брезгливо морщиться будет? Конечно будет. Ему ведь девственничка подавай, чистенького, а не... использованного всеми подряд. Ему достаточно будет пальцами щелкнуть, как очередь выстроится из тех, кто поглаже и посвежее. А ты? Ты и мужика лишишься, и крыши над башкой. Устраивает такой сценарий? Приступаем к исполнению?  — А чё ты злишься так? — Иуда больше не сдерживался. В его груди злость бушевала настоящим ураганом, но не спешила обрушиваться на парней, и вот она внезапно кристаллизовалась в холодную, режущую точность. Они посмели впутать Самсона — и это переполнило чашу. Уж слишком долго его прогревали издёвками и слабыми ударами. — Сам, наверное, мечтал о нетронутом мальчишке, а теперь приходится довольствоваться тем, что осталось после Сэма? Или... — тут Иуда сделал паузу, и его губы искривились в ядовитой усмешке, — ты по Сэму сох? Бедолага. Надо было мне с тобой посоветоваться, прежде чем к нему переезжать. Тебя же ревность и зависть разрывают изнутри. Выступление Иуды продлилось достаточно долго: он выпалил всё едким, отточенным потоком, не давая им вставить слово. Но закончить не успел. Как обжигала ярость его душу, так теперь щёку жгло от грубого удара. Он был коротким, жёстким, и мир на миг провалился в звонкую пустоту. Пацан с пластырем дрожал от гнева, будто через него разряд тока прошёлся, сильнее сжал в руках воротник серой футболки Иуды и уставился ему прям в глаза. С трясущейся от раздражения челюстью, которую кое-как сумел взять под контроль, он прошептал ему прямо в лицо:  — Да я тебя, шлюху, сейчас мордой в асфальт впечатаю, слышишь?  — Тогда я тебя рядом с ним и закопаю, подонок.  Голос пришёл не со стороны — он возник из самой темноты, низкий и не оставляющий сомнений. Для Иуды он прозвучал как удар по натянутой струне — и всё внутри оборвалось, сменившись глухой, ошеломляющей тишиной покоя. Его тотчас залило волной такого абсолютного, слепого облегчения, что ноги на миг подкосились. Это было не спасение — явление самого ангела-хранителя. Самсон стоял в нескольких шагах, не двигаясь. Его взгляд, полный тихой, беспощадной ненависти, метался от одного парня к другому, взвешивая, оценивая, словно выбирая, с кого начать, и мысленно оставляя метку на каждом. Но взгляда для Иуды не нашлось — будто тот был уже в безопасности, а эти трое — единственная реальность, требующая уничтожения.  — Я уж думал, что ты опоздаешь, — гримасничал главарь, с небрежностью отняв руку от чужого горла. Иуда сполз по стене, давясь воздухом, который врывался в лёгкие едкими, жгучими порциями. — Ты б его видел, когда мы план действий озвучили. Глаза, блядь, как у затравленного зайца. Уже, наверное, репетировал, как нас всех по очереди обслуживать будет. Жаль, всё веселье нам обломал. Воздух только начал жечь лёгкие Иуды, как в спину его впечатался слепой, злой толчок: парень со шрамом, толком не произнесший ни слова за всё время, вложил в удар всю накопившуюся агрессию. Самсон замолчал мгновенно. Взгляд сорвался с трёх раздражающих лиц и прилип к Иуде, а всё его тело среагировало раньше мысли. Он сделал один резкий шаг, точным движением не хватая, а подставляясь под ослабевшее тело. Руки Сэма обхватили Иуду: одна прижала ладонью к животу, чуть ниже рёбер, чувствуя, как тот вздрагивает на каждом вдохе; другая легла на верхнюю часть груди, возле острой ключицы, а пальцы врезались в тощее плечо не для того, чтобы удержать, а чтобы ощутить — цел, жив, здесь. На миг Иуда почувствовал не грубый кирпич, а твёрдые мышцы, не враждебный запах перегара и дешёвых сигарет, а знакомый, горьковатый от дыма запах Сэма. И тишину. Не ту, что от страха и боли въедалась в голову, а защитную, плотную, как будто его только что закрыли непробиваемым щитом, оберегая от всего этого ада.  — Уж если ты так хочешь развлечься с кем-то, то обратись к своим друзьям, — голос Сэма звучал низко, плоско, как лезвие, прижатое к горлу. Рука скользнула с рёбер на талию и сжалась на ней стальным обручем, сковывающим и заявляющим права. Иуда, прильнув к его плечу щекой, видя лишь резкую линию его скулы краем затуманенного зрения, всё равно чувствовал: Сэм никогда не был таким. Даже в самых жестоких стычках тот шутил, злился, кричал. Сейчас — нет. Это была не злость. Это была тихая, сконцентрированная готовность убить. Казалось, стоит кому-то пошевельнуться в их сторону, и эта человеческая оболочка порвётся, выпустив наружу что-то древнее, звериное и безжалостное. Гнев сменился на холодный, бездонный мрак. Ощущение было таким же четким, как удар в спину: Сэм разорвёт всё на куски, если они только протянут палец в сторону того, кого он заслонил собой. — Не впутывай нас в свои больные фантазии.  — Да вы ебаные педики — это уже делает больными именно вас, — гаркнул кто-то из компании. — Ну ничего, мы вас вылечим! Сэм готов был засмеяться от умиления, когда парнишка от злости сжал кулаки: на него словно маленькая собачонка тявкала, нервно виляя хвостом и вертясь у ног хозяина, но так ничего и не предпринимая.  — Ваше «лечение» всем уже знакомо, — голос Самсона приобрёл опасную, сладковатую ядовитость. — В прошлом году вы уже пытались «вылечить» Аманду — за ту самую докладную о воровстве, да? Напасть втроём на женщину — чудесная идея, но стоило сначала узнать, как долго она на ринге отпахала, а потом уже лезть с ней в драку. Она вас тогда не додавила только из-за работы. А у меня никаких обязательств нет. Я вас, щенков, однажды уже пощадил. С тех пор у вас, смотрю, только наглость подросла. Парень с сигаретой выдвинулся вперёд, скаля зубы в гротескной гримасе храбреца.  — Нам твоей сучке показать, что у нас за это время подросло? Они обменялись взглядами — быстрыми, нервными, полными злобного согласия — и уставились на Самсона. А тот и не волновался будто, улыбнулся им расслабленно и так же весело пробурчал:  — Да ну, неужто вы втроём подумали об одном и обиделись? Что, на троих один нейрончик дёргается? — «Один на троих»? — зашипел Курящий, а голос его сорвался на визг. — Ты про то, как мы твою шлюху использовать собирались?  — Вы вообще в своей логике не сбились? — пожал плечами Сэм, пока в его голосе звенела неподдельная, изумлённая насмешка. — Насилуете парня, чтобы доказать, как вам не нравятся геи? В следующий раз, что, машины будете ломать назло автомеханикам? Иуда не сдержал короткого, сдавленного смешка. Его умиротворяла эта незыблемая уверенность Самсона, его отказ даже напрячься. Сэм не готовился драться — он издевался, и это было страшнее любой боевой стойки. Казалось, ещё немного — и они уйдут, униженные и бесконечно оскорбленные. Но взгляд Иуды, скользнувший по искажённым злобой лицам старшеклассников, вынес приговор. Уходить никто не собирается. Там, на искаженных злобой лицах, бушевала не обида, а униженная ярость, и ей нужна была кровь, а не словесные перепалки. На мирный исход рассчитывать не приходилось.  — Что-то ты дохуя борзый, — выдавил сквозь зубы тот, что жевал сигарету, и, наконец, швырнул её под ноги, вдавив в грязь каблуком с таким зверством, будто давил саму мысль Сэма. — И давно это ты нас бояться перестал? — Да я вас, шавок, сроду и в расчёт не брал, — рассмеялся Самсон, и в его смехе зазвучала холодная, почти скучающая уверенность. — Мы ещё тогда всё с вами решили, когда вас, покалеченных, отсюда друзья выносили, да с такими взглядами униженными, будто я их лицом об землю вытер. Я один сильнее вас троих. С какой стати мне бояться? Парни переглянулись — и на их лицах заиграли одинаковые, кривые улыбки, словно их всех тянули за одни ниточки. А у Иуды в животе лёд разросся деревом и тут же разломался, осколками впиваясь в тело. Внезапно, остро и физически стало страшно — так, что перехватило дыхание и заныло где-то под рёбрами. Всё вокруг вопило, что надо бежать, а запах беды ощущался кожей. Иуда дёрнул Сэма за рукав толстовки — раз, другой, пальцы отчаянно впивались в ткань. Но тот будто окаменел: его взгляд был прикован к приближающемуся Главному, и в нём не было и тени сомнения, только вызов.  — А что на это скажешь? — Главный достал из кармана короткий нож, небрежно подбросил его в воздухе и поймал за рукоять. Лезвие тускло блеснуло под солнечными лучами и легло ровным указательным жестом в сторону Иуды. Всё. Конец. Поговорили. Внутри у Иуды что-то щёлкнуло и отключилось. Стало тихо, пусто и невесомо, будто сердце действительно остановилось. А Сэм не унимался: — Так мы же «просто беседуем», — его голос звучал преувеличенно спокойно, будто он обсуждал погоду. — Зачем тогда нож? Доказываешь, что я тебя должен бояться? Главный расплылся в самодовольной улыбке. — Его я уже взял, от этого никуда не деться, — монотонно бубнил он, вертя нож так, что свет плясал на лезвии. — А вот где он окажется — зависит только от вас. От Сэма раздражение и тревога исходили волнами, но все негативные эмоции он постарался искоренить прежде, чем взглянуть на Иуду. А тот лишь напуганно смотрел в чужие тёмные глаза, растерянно моргая и совсем не понимая, что делать дальше.  — Убегай, я со всем разберусь, — выдохнул ему прямо в ухо Сэм, его голос был ниже шёпота, но твёрже стали. Иуда тотчас замотал головой, а тело его напряглось для броска навстречу лезвию — лишь бы не оставлять его одного.  — Если нежиться собрались, то валите к чёртовой матери! — крикнул кто-то из троицы. — Минуту на розовые сопли мы вам организуем. Не задерживайтесь, один хер не надышитесь, как говорится. Самсон бросил в их сторону короткий раздраженный взгляд, но дерзить не стал. Вместо ответа он отвёл Иуда в сторону, подальше от озлобленных глаз, и развернул к себе. Он взял его холодные, дрожащие ладони в свои, обхватил их полностью, и опустился на корточки так, что их лица оказались на одном уровне. Это была не просьба. Это была мольба. Его взгляд впился в испуганные глаза Иуды, ища в них хоть каплю понимания. Сзади послышалось фырканье, звяк зажигалки, и голоса троицы поплыли в сторону, растворяясь в равнодушном обсуждении. У них была эта минута. Цена каждой секунды росла.  — Даже не начинай, — перебил его Иуда, и голос его сорвался на высокой, истеричной ноте. — Ты же слышал! Он перережет тебя, как щенка, и даже не запомнит твоего лица! А что мне делать после этого? Скажи! Сэм вздохнул. Так глубоко, будто этот вздох являл собой всю усталость мира. Это был тот самый обречённый, тяжёлый звук, который появлялся только в их самых беспросветных ссорах, когда Иуда говорил что-то настолько нелепое, что это парализовало саму способность злиться. — Иуда, слушай. Всё будет в порядке. Клянусь тебе. Ты просто не понимаешь... — он замолчал на секунду, собрался, попытался вдохнуть в слова ту самую железную уверенность, что держала его всё это время. Но слова вышли плоскими и пустыми, как бумажная стена перед паникой, что поселилась в глазах парня перед ним. Без толку.  — Нет, Сэм, это ты не понимаешь, — Иуда давился влажным от сдерживаемых слёз шёпотом, который рвался сквозь горький, колючий ком в горле. — Не испытывай судьбу. Если он что-то сделает с тобой, то и меня в покое не оставит, так для чего эти бессмысленные жертвы? Ты... — голос окончательно сдавило, слова вырывались прерывистыми, обжигающими горло толчками, — ты здесь — вся моя жизнь. Без тебя я... я сдохну. Понимаешь? Самсон слушал. Молча. И смотрел на него тем самым взглядом — беззащитным, сосредоточенным, щенячьим, который берёг только для него. Его пальцы, тёплые и неуверенно дрожащие, гладко водили по ледяным костяшкам Иуды, будто пытались согреть или стереть сказанное. Внутри у него металась и билась одна-единственная мысль: план. Тот самый, что слепился наспех, в первые секунды этой кошмарной встречи. План, в котором он был уверен на сорок, от силы пятьдесят процентов. Но позади был нож, слева и справа — стены, а впереди, глядя на него полными ужаса глазами, — вся его причина дышать и продолжать бороться. Другого выхода не было.  — Хорошо, я кое-что придумал, Иуда. Но если моя затея не сработает, то просто беги домой, ладно?  — Нет, Сэм, нихрена не ладно! Я же тебе... — Всё. Будет. Отлично, — проговорил Сэм, вбивая каждое слово с такой напряжённой чёткостью, будто они были гвоздями, которыми он пытался прибить к реальности и Иуду, и собственную уверенность. Самсон поднялся, отпустил его руки и, кажется, обнял. Этот самый обычный жест Иуда выучил наизусть за всё время, что они общаются, и сейчас был уверен, что всё-таки что-то не так. Нет, Сэм так не обнимается — Иуда это знал точно. Самсон всегда обнимал его плечи только одной рукой, но делал это так крепко, что Иуда никогда не сомневался в своей защищённости и безопасности; другую же ладонь Сэм укладывал ему на затылок, успокаивающе перебирая волнистые пряди длинными пальцами. А сейчас... Сейчас он просто держался за его плечи. Его объятие было пустым, неуверенным, тело прижалось на секунду неловко и торопливо, будто он уже мысленно отталкивался, чтобы броситься куда-то. Его взгляд не отдыхал на Иуде, а метался по сторонам, выслеживая движение за спиной. Это было не объятие. Это была прощальная формальность. И от этого внутри у Иуды всё замёрзло.  — Так, только не паникуй, — Сэм припал к его уху так близко, что губы коснулись кожи, а шёпот был горячим, влажным и абсолютно беззвучным для всех, кроме Иуды. — Я всё контролирую. Ничего не будет. Сделай всё, что скажу, ясно? Иуда кивнул — коротко, слепо, и Сэм, словно получив последнее подтверждение, резко отстранился. — Бежим. — Что? — выпустил Иуда, но вопрос повис во внезапно поплывшем перед глазам. воздухе. — Бежим! — выдохнул Сэм уже громко, на разрыв, и его рука впилась в Иуду мертвой хваткой, капканом захлопнувшись на чужом запястье. Он дернул его за собой с такой силой, что у того подкосились ноги, и они сорвались с места, врезаясь в пространство между домами.  — Твою мать, а! — взвыл сзади чей-то голос, сорванный яростью. Парни замешкались на долю секунды — молчаливый совет обезумевшими глазами. Главный метнул взгляд, остальные поймали его. Сорвались с места. Не как люди, а как озверевшая от голода стая, от которой удирала добыча. Иуда оглядывался через каждые пять ударов сердца. Потом — через три. Потом его шея и вовсе застыла в неестественном полуобороте, потому что они уже маячили в поле зрения — три смазанных, неумолимых силуэта. Они бежали отвратительно быстро, пожирая асфальт длинными, размашистыми шагами. Расстояние таяло на глазах. Они прибавили. Ещё. Ещё. Иуда готов был клясться, что его сердце не билось вовсе. Оно замирало в ледяной пустоте на вечность между ударами, а потом взрывалось адской болью, пытаясь выпрыгнуть через горло. Страх был уже не эмоцией. Он был консистенцией воздуха, вкусом во рту, весом, давящим на лёгкие. Бежать становилось невозможно. Останавливаться — смертельно.  — Сэм! — взвыл Иуда, и в его голосе зазвенели уже не страх, а предсмертная мольба. Он почти вплотную видел их искаженные яростью морды, слышал хриплое дыхание. Они были рядом. Самсон с силой дёрнул его за запястье, кивнув на узкий проход между домами — тот самый переулок рядом с аптекой, за работу в которой Иуда когда-то готов был задушить Сэма голыми руками. Они неслись к проходу, и Иуда, задыхаясь, выкрикнул срывающимся на визг голосом: — Тупик! Там тупик! Но было уже поздно. Сэм влетел в переулок, опираясь на тишину — погоня, казалось, стихла, ублюдки отступили или потеряли след. Он прислонился к стене, зажмурился, провёл ладонью по лицу, пытаясь втолкнуть в лёгкие воздух, а в груди уже расползалось глупое, слабое облегчение. И тут сзади взрезал тишину резкий, оборванный крик Иуды. Внутри у Сэма что-то сломалось с сухим щелчком. Он не обернулся. Не сразу. Впервые в жизни его сковал животный, немой страх, и каждая клетка тела умоляла его не двигаться, отсрочить тот миг, когда мир перевернётся. Иуда вошёл в переулок медленно, как лунатик. Он побрёл к глухой стене напротив аптеки, сполз по ней вниз, оседая на землю. Дыхание вырывалось из него рваными, хлюпающими толчками. Дрожащие руки скомкали волосы на голове, но он не чувствовал этого. Его взгляд был стеклянным, застрявшим где-то внутри, и был устремлён вниз — на свою ногу. На расползающееся тёмное, мокрое пятно и кровавую полосу, стекающую по бледной коже.  — Иуда... это... — голос Сэма сдавило, он осел до хриплого, беззвучного выдоха. Он рухнул на колени рядом, пальцы заметались над раной, не смея коснуться. — Как... Как, блять, так? — Тот с ножиком... меткий оказывается, — выдохнул Иуда и, потеряв остатки сил, уронил голову ему на плечо. Только теперь Сэм увидел короткую, грязную рукоятку складного ножика. Лезвие вошло глубоко, по самую основание. Кровь сочилась густо и неумолимо. — Они скоро будут, — прошептал Иуда в ткань его толстовки. — Надо валить. Как будто в ответ, где-то совсем близко зашуршал быстрый бег, зазвенели голоса. Сэм вздрогнул, и взгляд его метнулся на аптеку. — Пойдём. — его голос приобрёл странную, металлическую твёрдость. — Я знаю, как туда попасть. Он подхватил Иуду, взвалил его руку на свои плечи и помог доковылять до запертой двери, за которой, возможно, пряталось их спасение.  Старая на вид дверь выделялась на фоне относительно свежей постройки, позоря вполне приличный фасад. Самсону даже не пришлось прикладывать усилия, чтобы её открыть: хватило лишь одного рывка, чтобы деревянная старушка, шумно поскрипывая, поддалась. Через заляпанные пылью окна Иуде прежде не удавалось разглядеть внутренности небольшого помещения, но сейчас было совсем не этого. Его помутневший взгляд скользнул по пустому прилавку, запылённому стеллажу с лекарствами и запотевшим витринам с бутылями, когда его дёрнул за рукав Самсон.  — Спрячемся от них на складе, — Сэм бросился к шкафчику с небольшим кодовым замочком на двери. Пальцы пробежали по цифрам с автоматической точностью, и уже через пару секунд замок приветливо щёлкнул. Самсон не глядя выдернул изнутри связку ключей, нашёл нужный, воткнул в замок соседней двери и дёрнул её на себя: делать всё приходилось быстро, ведь с каждой секундой шаги становились всё отчётливее и громче. — Заодно обработаем твое боевое ранение.  — Да плевать, хоть на пол меня там брось и оставь — лишь бы эти мрази меня не тронули, — заныл Иуда сдавленным от боли и паники голосом. Он вцепился в толстовку Сэма так, что побелели костяшки пальцев, позволяя тому протащить себя внутрь. На пол он рухнул сам, едва дверь захлопнулась за их спинами. Темнота склада, набитого высокими, угрюмыми шкафами, накрыла его. Он медленно, как под грузом, сполз по стене, осев на холодный, запылённый кафель. А Самсон уже метался между стеллажами, и с каждой секундой его бурчание нарастало, становясь всё злее и беспомощнее  — Да что за херня, а! — донёсся до него сдавленный, неверящий крик Сэма. Тот метался между стеллажами, шаря ладонями по голым, шершавым доскам. Его пальцы встречали только густую, пуховую пыль. Полки не просто пустовали — они выглядели так, будто никогда и не знали товара, а десять лет здесь ничего и никого не было. — Вчера здесь док сидел, я же сам видел! Куда всё делось за ночь? Иуда молча наблюдал за этой бессмысленной суетой, прислушиваясь. За дверью гудели голоса, топали ноги. Ближе, ближе с каждым мгновением. Становилось ясно — помощи от Сэма не будет. Тот погряз в своём абсурдном кошмаре с исчезнувшими бинтами. Оставалось одно: сжать пальцами торчащую из ноги холодную рукоятку ножа, чувствуя, как пульсирует боль сквозь сталь, и ждать. Ждать, пока Самсон вынырнет из этого ступора и что-то придумает.  — Бестолково всё, — выдохнул он спустя несколько долгих, тихих минут и с размаху швырнул кулаком в ближайший шкаф. Дерево глухо аукнулось. — Ни спирта, ни бинтов, ни даже хуевой таблетки! Ничего! Иуда молчал, вдавливая ладони в рану так, что побелели пальцы, но кровь просачивалась сквозь них упрямыми, тёплыми струйками. А в груди у Сэма всё сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Осознание собственной бесполезности накрыло его с такой силой, что на миг перехватило дыхание. Он не мог остановить поток крови. Не мог даже прикоснуться — боялся сделать больнее. И всё из-за этих проклятых, исчезнувших бинтов, которых не могло здесь не быть. Кто-то словно вынес суровый приговор его способности защитить, но Самсон готов был до последнего вздоха его оспаривать. — Раздевайся. Сейчас же, — резко бросил Сэм командирским голосом, вдруг утратившим все оттенки. Приказ был настолько неожиданным, что Иуда вздрогнул всем телом и рефлекторно дёрнул рукой — нож с мокрым, отвратительным звуком вышел из раны. — Чего? — захлопал он глазами, не видя даже своей ладони, залитой тёплой и липкой кровью. Но тело уже слушалось — он, бормоча что-то несвязное про «неподходящую атмосферу» и «не лучшее место», с трудом стащил с себя футболку. Сэм уже был рядом, рухнув на колени перед ним. Представший перед ним вид заставил все внутренности обледенеть. Всё было гораздо, неизмеримо хуже, чем он предполагал. А этот нелепый, панический рывок, которым Иуда вытащил нож, только распахнул рану, любезно позволив крови хлынуть с новой силой.  — Черт тебя дёрнул, Иуда, достать эту хрень! — зашипел Сэм, не переставая сыпать проклятиями. Он схватил свою толстовку, с силой стянул её через голову и швырнул комом на колени Иуде. А тот продолжал свой полный бреда монолог:  — Ты что, серьезно? — Иуда таращился, наблюдая, как Сэм, придвинувшись вплотную, раздевается. Его мозг, отказавший от осознания раны, цеплялся за единственную доступную логику. Он потянулся к пуговице на брюках Сэма, неуклюже скользнул по ней пальцами. — Может, всё же в другой раз? Потом, когда домой вернёмся, а? Ну вот совсем сейчас не до этого...  — Ты чё несёшь? Футболку мне свою давай, а сам надевай мою кофту, — Самсон схватил его руки и отвёл в сторону, подальше от своих брюк, совсем не понимая, чего тот добивался. У Иуды все силы ушли на бессмысленные оправдания и просьбы, а потому он молча всучил другу свою серую футболку, щедро украшенную багровыми пятнами, и, кое-как разобравшись с чужой одеждой, тут же утонул в огромной для него толстовке. — Потом новую тебе куплю. Тишина повисла тяжёлым, звенящим полотном на одну долгую минуту. Внезапно её разорвал звук — не просто треск, а оглушительный, сухой хлопок рвущейся хлопковой ткани. Футболка сопротивлялась на миг, а затем подалась, разрываясь в руках Самсона на длинные, неровные лоскуты с жадным шелестом. Ему хватило нескольких секунд, чтобы превратить её в импровизированные бинты, и он тут же, почти яростно, принялся наматывать самый длинный кусок вокруг ноги Иуды, стягивая ткань туго, до хруста. Иуда ёрзал, кряхтел, бурчал что-то невнятное и обиженное. Но Сэм не слышал. Он был поглощён процессом: каждый виток, каждый узел. Его губы шевелились, выплёвывая короткие, отрывистые ругательства — не на ситуацию, а прямо на Иуду, на его глупость, на его неумение просто сидеть смирно, когда его спасают.  — А не надо было нож дёргать! — звуки за дверью стихли окончательно, а от того и причитания становились всё громче и громче. — Зато, в общем-то, будет чем ноги отпилить, если перевязать не получится. Иуда вжался в стену всем телом, будто пытался просочиться сквозь кирпич, лишь бы убраться из-под рук этого неумелого "хирурга".  — Хреновый из тебя врач, — раздалось сквозь бесконечные ойканья и вздохи. — Обратно мне этот нож засунь, раз умный такой.  — Засуну, да не в ногу. Терпи, чуть-чуть осталось, — бросил Самсон, затягивая финальный узел так, что Иуда взвизгнул. Лоскуты, наслаиваясь, уже почти почернели от крови. Один взгляд на эту тёмную, мокрую массу — и у Иуды земля уплывала из-под ног, в висках начинало неистово звенеть. — Вот и всё. Подхватив Иуду за плечо и вместе с ним доковыляв до выхода, Сэм провернул ключ, прождавший их в замке добрые полчаса, дёрнул за ручку, но дверь не поддалась. Он дёрнул снова, вложив в движение весь вес. Ничего. Дверь стояла насмерть, будто вросла в раму. Сколько бы он ни тянул, ни бил в неё плечом — она не собиралась отпускать. Иуда нервно засмеялся:  — Ну идиот, выбить запертую дверь ты, получается, смог, а как дверную ручку повернуть — так это мы нет, не можем.  — Да что ты! — Сэм принялся лупить по двери ногами, вкладывая в каждый удар всю ярость и отчаяние. Глухие, пустые удары отдавались в тишине склада, а пластик, хлипкий на вид, не поддавался. На нём не осталось ни вмятины, ни царапины, будто он был отлит из какого-то неизученного, но чертовски прочного сплава. С каждой бесплодной попыткой внутри Сэма прорастала ледяная мысль: это неправда. Это кошмар, галлюцинация. Любая логика рассыпалась, так ещё и Иуда подливал масла в огонь. Самсон сделал шаг в сторону, учтиво взмахнул рукой к злополучной ручке, как портье, пропускающий гостя вперёд. — Прошу! Твоя очередь. Иуда язвительно закатил глаза. Он не верил ни в внезапную слабость Сэма, ни в заколдованную дверь. Цепляясь за его плечо, он потянулся, холодная железка ручки легко упала в его ладонь. Он нажал. Ручка провалилась вниз с глухим щелчком. Потянул. Она вернулась на место. Дверь — ничуть не дрогнула. Теперь удивлённо, почти оскорблённо на неё смотрели два пары глаз.  — Вот-те раз.... — выдохнул Иуда, и в его голосе не было уже ни тени сарказма или страха. Только сплошная пустота. И вдруг он почувствовал, как мир уплывает из-под его непокалеченной ноги. Не боль, а само опорное пространство растворялось. Ему казалось, что жизнь оборвётся в ту же секунду, как эта пластиковая дура не расступится. А дверь и не думала щадить. Она стояла — немым, непреклонным монументом, неприступной крепостью на пути человека, готового рухнуть здесь же, прямо сейчас: то ли от крови, то ли от последней капли надежды, что вытекла из него вместе с ней.  — Так, не падаем! Сейчас придумаем, как выбираться будем, — Сэм впился пальцами в его бок, рывком приподняв обмякшее тело. Времени на тревогу и лишние раздумья не было. Мысли должны были рождаться вместе с действием. И он, с Иудой, повисшим у него на шее как живой, тяжёлый груз, заметался взглядом по темному помещению. — Я видел люк в конце комнаты. Значит, туда нам и дорога.  — Люк? — как в полудрёме отозвался Иуда. — И куда мы дальше? С люком этим... А Сэм и представить не мог, что дальше. Он лишь смутно помнил, что подвал соединяет здания, а сам никогда не лазил. Но паники нельзя было показывать. Не сейчас. Не ему. Поэтому он лишь пожал плечами с натянутой, деревянной уверенностью и зашагал к квадрату темноты в полу, сыпля обрывки фальшивых обнадёживающих фраз. Стоя над деревянным люком, который вел в абсолютную неизвестность, Сэм попытался просчитать маршрут. Но хватка Иуды на его шее, слабая и цепкая одновременно, напоминала: думать некогда.  — Идем, — бросил Сэм, кивнув в чёрный квадрат люка. Одной рукой обхватив Иуду за плечи мёртвой хваткой, а другой — под коленями, он без особых усилий поднял его на руки.  — Ты дурак, что ли, совсем?! — тот отбивался несколько секунд, пока Самсон не подхватил его на руки, игнорируя слабые пинки.  — Нытье заканчиваем, — цыкнул Сэм, стиснул зубы, переждал всплеск возмущения и, проклиная в душе отсутствие лестницы, шагнул в темноту, увлекая Иуду за собой. Внизу их ждала не темнота, а ровный, тепловатый свет. Ни люстр, ни свечей, но уютно, как в заброшенной гостиной. Иуда, однако, продолжал трястись мелкой дрожью, вжимаясь в Сэма, будто тот был единственным якорем в этом странном помещении.  — Ты не подумал, как мы будем выбираться? Самсон, довольно улыбаясь, кивнул в сторону люка.  — Найдем лестницу и так, как заходили... — в этот миг деревянная крышка с глухим хлопком закрылась сама собой, будто её дёрнула невидимая рука. Свет не померк, но ощущение пространства сжалось мгновенно. — ...выйти не получится.  — Супер, теперь мы здесь заперты, — взвыл Иуда, тут же поддаваясь нахлынувшему отчаянию.  — Да погоди ты, здесь же не одна комната, — Сэм ткнул подбородком в сторону распахнутого дверного проёма, ведущего в соседнее помещение, которое они до сих пор упорно не замечали. Но и этот аргумент не прокатил. — Блестяще! — язвительно выдохнул Иуда, кивая на свою ногу, где повязка уже насквозь почернела. — И в каком, интересно, виде я туда пойду? Попрыгаю на одной? Или тебе в самом деле нравится меня на руках таскать? Самсон тяжело, обречённо вздохнул. На него давило всё: глухая ловушка, пульсирующая рана Иуды и эта его разъедающая, бесполезная ирония, которая мешала думать. Но сидеть на месте было нельзя. — Знаешь, что мне нравится? — прошептал Сэм, наклоняясь к его уху с преувеличенной нежностью. — Когда ты молчишь. Он тут же получил слабый, но обиженный тычок в бок, усмехнулся и поплёлся к выходу из этого проклятого помещения. Комната оказалась точной копией предыдущей. Тот же пустой квадрат пространства, те же голые стены, и даже дверной проём в следующую комнату зиял ровно в том же месте. Словно их вставили в бесконечный, ленивый цикл, над которым особо не заморачивались. Пройдя три, четыре, пять одинаковых помещений, они упёрлись в глухую стену. Вернее, в дверь. Но дверь эта не имела ни ручки, ни замочной скважины — это была просто прямоугольная отметина в стене. А позади тянулась бесконечная цепь пустых, идентичных комнат, уходящая в темноту. — Всё. Всё-всё-всё, — в истерике засмеялся Иуда, и его голос зазвенел тонкой, срывающейся струной. — Это конец. Господи, Сэм, я не хочу умирать, по крайней мере не так, не сейчас!  — Замолчи, припадочный, — громким басом перебил его Самсон. — Без паники. Нам, может, нужно просто подождать, и когда-нибудь она сама откроется. В его голосе не было веры. Была усталая, циничная надежда — последнее, что оставалось, когда логика иссякла. Из-за двери доносились голоса и нервная топотня, которые стихли, когда по полу прошла долгая, глубокая дрожь, будто здание вздохнуло. И через пару минут высокие каменные плиты, скрывавшие проход, с глухим скрежетом разъехались в стороны. Парни сделали шаг вперёд — и замерли. На пороге стояла высокая девушка с плотной повязкой на глазах, преграждая им дорогу. Она небрежно заправила струи алых прядей за заострённое, неестественно длинное ухо, когда согнулась над телом Иуды.  — Какой кошмар! Что с ним? — её голос прозвучал сочнее и мягче, чем можно было ожидать от такой нездешней фигуры. — Кровь, конечно, чувствовалась, но я и не думала, что её будет так много. Иуда недоумённо перевёл взгляд с неё на Сэма. Что было страннее: её слепота, которую она игнорировала, её инопланетная внешность или спокойное заявление о том, что она, подобно вампирам из сказок, чувствует чужую кровь? Он сполз с Сэма на пол, но Самсон резко оттянул его назад, не спуская с незнакомки холодного, испытующего взгляда. Доверять протянутым к ним тонким рукам он не собирался.  — Это Лилит, — прозвучал ровный, знакомый голос Евы. Она стояла в проёме, словно загипнотизированная: её взгляд был прикован к высокой незнакомке и ни на секунду не сходил с неё. Позади, в глубине освещённой комнаты, маячил силуэт Мэгги, резво размахивавшей рукой. Иуда даже не успел кивнуть в знак приветствия, как Лилит стремительным, плавным движением выдернула его из-под руки Сэма и отвела в сторону. И тут же из-за её спины в неловком, рваном полете вынырнуло неведомое существо: словно тень, обретшая форму, рядом с девушкой вился небольшой чертёнок. Его тельце, размером с три сжатых кулака, напоминало жирную запятую из чернил, а всю верхнюю половину занимала непропорционально большая, круглая голова. На этой голове горели два огромных, вертикально вытянутых глаза густо-алого цвета, как два куска застывшего рубина — они занимали почти всё лицо, придавая ему выражение вечного, детского удивления. Крошечные, перепончатые крылышки то зависали каждые десять секунд, надолго задерживая неподвижное тельце в воздухе, то трепетали так быстро, что почти сливались в тёмное пятно. Чертёнок отталкивался от самого воздуха, постоянно кружа вокруг Лилит, как непоседливый спутник или живой аксессуар, пока руки хозяйки, холодные и уверенные, скользили по окровавленной повязке, будто видя сквозь неё. Она действовала бесцеремонно, с концентрацией хирурга или жреца, совершающего обряд. Она пальцем скользнула вверх по окровавленным лоскутам, а за ним протянулась ровная полоска: словно ноготь её был скальпелем, острие которого беспрепятственно разрезало сразу несколько плотных слоёв ткани. Пока демонесса (это слово само всплыло в голове Сэма) отбрасывала упавшие лоскуты, водила руками, бормоча что-то себе под нос, Самсон встал рядом с улыбающейся Магдаленой. Его взгляд, полный холодного недоверия, не отрывался от Лилит, впиваясь в каждый её жест. — И как вас только угораздило? — озадаченно мотая головой, поинтересовалась блондинка, в ответ на что Самсон сперва едва пожал плечами, а после, сжав историю до сухих фактов, коротко пересказал их кошмарный вечер.  — Видела бы ты, как этот чёрт свой нож кинул, — развёл руками он, объясняя возникшую на ноге Иуды рану. — Обычный человек так не бросит, уж поверь. Рядом тихо усмехнулась Ева: — Человеческой-то силы там и не было, — выпустила она и тут же дёрнулась, будто её ударили током, когда Лилит медленно повернула к ней голову. Ева резко замолчала, уставившись в пол. — Скажешь, если будет больно, — проговорила демонесса ровным, дежурным тоном, уже отворачиваясь от притихшей подруги. Она не ждала ответа. Её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись краёв раны. И тут же по ноге Иуды прокатилась волна обжигающей, живой боли, будто под кожу влили расплавленный металл. Ему показалось, что ему ногу проткнули раскалёнными спицами. Но вскрикнуть он не успел — боль исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкое, покалывающее онемение. — Готово.  Довольная своей работой, Лилит отступила на шаг. И по мере того как она отдалялась, происходило невозможное: кровь на коже блекла, таяла, словно её впитывала сама плоть, а рана стягивалась, заглаживалась, и через несколько секунд на месте глубокого пореза осталась лишь чистая, ровная кожа, без малейшего намёка на шрам или покраснение. С Иудой будто ничего и не произошло.  — В этот раз, кажется, у меня совсем не найдётся времени на объяснение ситуации. Я вынуждена уйти, но обязательно вернусь, когда прибудет новый Причастный. Сделав один, плавный шаг назад, она исполнила безупречный, королевский поклон — жест, полный древнего достоинства. И в тот же миг тьма, густая и живая, поглотила Лилит и её крошечного спутника. Свет не просто погас — само пространство втянуло её в себя. Изящный силуэт растворился в черноте, как чернильная капля в воде. И лишь один-единственный алый огонёк на мгновение повис в воздухе на том месте, где была её рука. Он сверкнул — ярко, почти оскорбительно ярко в этой внезапной темноте — и погас, унеся с собой последний след её присутствия.