Успеть за неделю

Она трепетно касалась бледных и тонких губ, сцепляя пальцы на знакомых ладонях. Прикасаясь, греясь, Мэйби открыла глаза и посмотрела в лицо Мэйку. Мокрые щëки резнуло ветром. Тут же попыталась обратить внимание на своё отражение в зрачках, но кто бы догадался! «Сто тридцать три», — неосознанно сказала себе Мэйби и вздрогнула. Она моментально вперилась в чёрно-белую куртку Мэйка так, словно хотела её испепелить. Взгляд забегал по джинсам, ботинкам, лавочке, дереву. Даже поглаживаний по спине она не заметила. Сто тридцать три. «Чтоб тебя!» — ругнулась Мэйби, поняв, что это число застряло внутри надолго. Его можно сравнить со внезапными мыслями, которые обычно приходят ночью. От совершенно разных цифр, которые Мэйби видит за день, нельзя просто так отмахнуться, и чем это число меньше, тем страшнее. Мэйку, её парню, осталось жить сто тридцать три часа. Мэйку осталось жить меньше недели. И узнала об этом первая именно Мэйби. Такая способность появилась у неё несколько лет назад вследствие аварии. Самой обычной, от столкновения машин, с маминым плачем, папиными криками и множеством синяков и ссадин по всему телу. Мэйби было шестнадцать, когда она впервые оказалась в больнице. Спокойный врач начал проводить небольшое обследование на координацию. Тогда Мэй не смогла толком сфокусировать взгляд и сказала об этом прямо. Едва она подняла голову, чтобы посмотреть в лицо доктору, как услышала странный щелчок внутри. Не успела ничего понять, как в голове уже роилось большое число. Вообще ни с чем не связанное. Сотрясение мозга не принесло осложнений. Мэйби лечилась дома, и скоро уже пошла в школу. Те самые сотни тысяч, которые её удивили, она благополучно забыла и списала это на ударенный затылок. Гуляла в парке, общалась в школе, сидела в гостях — как Мэйби была так слепа к своему психическому здоровью? Каждый раз она смотрела кому-то в лицо, ведь по-другому не общалась. Не общаются со взглядом в пол уверенные люди. И каждый раз слышала внутри цифры. Даже не даты. Числа проговаривал голос Мэйби, но они явно были чужими. Они были непохожи на шизофрению или раздвоение личности, но заставляли каменеть на несколько мгновений. Чтобы разобраться, Мэйби пробовала делить эти цифры на дату рождения. На год рождения. На сегодняшний день. Нет, понятнее не становилось. Что они обозначают, Мэйби поняла после разговора с учительницей младших классов, которую она плохо знала. Тогда в разуме мелькнула двойка, а через пару часов по школе разошлась весть, что её сбила машина. Похорон удалось избежать, но вот красные глаза учителей и ребят начинали давить на совесть Мэйби, хоть она была ни в чём не виновата. Она пыталась забить болт на всё происходящее, как её одноклассники, пока не вспомнила ту случайную мысль, а потом время смерти педагога. Два и два. О, нет. Как ни странно, Мэйби успокоилась. Не сразу, правда. Пришлось поговорить со студенткой-практиканткой, которая поступает на психолога. Конечно, Мэй рассказала не всë, а только часть, но получила внятный ответ, связанный с соционикой. Ей сказали, что похожие вспышки магии могут случаться, но это не успокоило. С искрой в глазах стала больше ходить по гостям. Если не пускали, напрашивалась и шла. Даже не к друзьям, а чтобы увидеть животных. Для пущей верности прожигала взглядом их насквозь, засекала время, вела подсчёты в тетради. Да, они умирали ровно через те двести тридцать два часа. И хохотала сквозь слёзы, не веря в свою способность. Не магия, не фантастика, не дар, а шанс один на миллион! Передачи по телевизору могут быть правдой, да! А, а по телеку показывают, что таких людей начинают подключать к разным приборам, а взамен платят нехилые бабки! Несмотря на столь скудные познания о людях, обладающих способностями, Мэйби выложила родителям абсолютно всё, что с ней происходит. Но они к рассказу воодушевлённой дочери отнеслись скептически, и после него устроили долгий и нудный разговор о вреде наркотиков и лжи. Проверили голову ещë раз, заставили ходить к психологу, что тут же стало сущим мучением. Её никто не понял, и это было так обидно. Подружки у виска крутят, родители оказались древними динозаврами, так ещё и в интернете не было ни статей, ни форумов о людях с похожими тараканами. Психолог без конца донимала тестами и вопросами — всё никак не могла понять, это шизофрения или слуховые галлюцинации. А Мэйби приходилось брать на себя всё больший и больший грех за длинный язык — врать. Буквально на каждом шагу. А когда устала, сказала, что эта загадочная болезнь отступила, и дело закрыли. Мэй же всегда обладала хорошим воображением, не так ли? Алло, проснитесь! Ей было шестнадцать, а не шесть! Мэйби не хотела играть на нервах взрослых ради веселья! Почему её понял только Мэйк, случайно услышавший разговор девочки с мамой около кабинета психолога? Он, тогда совершенно незнакомый человек, спросил Мэйби о странном недуге, и та с деланым равнодушием выложила ему всё. И так больше никогда не увидятся, пусть посчитает её сумасшедшей. Но потом они случайно увиделись ещё раз. Четыре года прошло, а Мэйк всё ещё верит Мэйби, и за оптимизм называет её Аскорбинкой. Но, если бы такая способность не касалась Мэйби, то она покрутила бы пальцем у виска. Чудак-человек, увлечения которого мистицизмом до хорошего никогда не доводили. Об особенности Аскорбинки Мэйк никому не рассказал, а еë привычку смотреть не в лицо, а в пол, спокойно принимал. Он сгорал от нетерпения узнать об этой магии побольше, фонтанировал теориями, когда слушал истории Мэйби. И в больницу не принуждал ходить. Кому нужны врачи, если можно просто посидеть рядом и послушать этот поток, может, никому не нужного бреда? Сопливо, ванильно, но помогает. Это не было типичными серьёзными отношениями в шестнадцать, скорее, они видели в друг друге отдушину — Мэйк впервые обзавёлся подругой и вёл себя по-детски неопытно. За это время они успели сблизиться. Мэйк не был подопытным хомяком, и взял с девушки слово — она расскажет ему о том, сколько Мэйку осталось, а он взамен бросит наркотики и «начнёт жить по-настоящему», как принуждала его Мэйби. Это обещание было дано в этом месяце, и работало. До вчерашнего дня. Мэйби сидит рядом, и пытается поддержать его. Тебе должно стать легче, уверяли еë. Ну разумеется. Он сидит, смотрит в землю. Видно по рукам в карманах, по осанке, что он пытается сдержаться. Мэйби же в это время пытается соблюдать дистанцию, все ещё не понимая, что нужно Мэйку: поддержка или одиночество. — Если бы я ничего не рассказала, ты бы не почувствовал симптомов? — спросила она как бы невзначай. Парень зябко передëрнул плечами и обратился к земле. — Я их чувствовал около месяца. Думаю, вскоре я бы всё понял. — По кашлю? — Вот по этому, — он резко сорвал с себя перчатки и показал свои руки Мэйби. Та охнула, увидев раздутые и покрасневшие фаланги пальцев. Теперь понятно, почему он не может держать мелкие предметы. — Лимфатические узлы перестают справляться с нагрузкой, и в итоге жидкость скапливается в конечностях. Хорошо, что ноги не задело. Но два года оригами впустую, — он качнул головой хохотнул. Нехотя, заставляя себя. Хоть Мэйби не могла тоже смеяться, она всё равно улыбнулась. На её памяти Мэйк редко вот так хохотал, пусть даже и наигранно. Это не прысканье с поднятой вверх головой. — Ой, а у меня то же самое, — подыграла девушка и показала Мэйку свои длинные ногти. — Невозможно даже серёжки нормально надеть. Он иронично-понимающе закивал, но что-то не то было в этом жесте. Сизые круги под глазами, приподнятые кончики губ. Всë как всегда, но при этом изменилось многое. Душащая тоска сдавила виски, выражение лица медленно тускнело. — Вместе, да, — зашептала Мэйби, как будто почувствовала груз внутри. — Пожалуйста, прости меня. — Ты не виновата, правда, — ответил Мэйк. — Мы же договорились, помнишь? — Да… Громкий кашель резанул по ушам. За ним несдержанный всхлип. Чтобы сдержаться, Мэйк отчаянно закусил губу, как вдруг тоненькие ручки обвили его шею. Голосок прошептал, что всё хорошо. Тело парня содрогнулось всего раз, потом обмякло, и он слушал эту бессмыслицу, всë ровнее дыша. — Ну я и сопля, — тут же сказал Мэйк. Мэйби ничего не ответила, лишь закатила глаза. Ясно, с Кроки разговаривал. Она оценила ситуацию, как взрослый уравновешенный человек. С Мэйком можно разговаривать, он ещё может жить, заниматься чем угодно… это плюсы. — Зато… а зато ты можешь делать всё, что хочешь, не думая о последствиях! Я же говорила, что что-нибудь придумаю, вот! — Ты молодец. Но Кроки мне говорил подобное, хотя контекст вопроса был совсем другим. Вечером я буду учиться писать стихи, — сказал Мэйк. — А с рассказами покончено, я писал их несколько лет и достиг пика. Слэша. «Слэш — это же косая палочка, он достиг еë?» — не поняла Мэйби. Но то, что у Мэйка прекрасный слог и хорошее воображение, было правдой. Мэйби училась в другом месте, но всегда интересовалась творениями Лава, хоть и читать она не любила. Она забирала к себе домой его черновики, рассматривала быстрый почерк и рваные страницы, и редко когда возвращала. Такой писательский процесс редко где увидишь. Пара сидела на лавочке во дворе, упираясь носками ботинок в мокрый снег. Вчера было нереально холодно, а сегодня температура близка к нулю, снег уже тает. Его пригревало белое тусклое солнце. Какие-то первоклассники возвращались из школы и тоже обратили внимание на студентов. Мальчики скорчили печальную рожу и захихикали, но им вскоре пришлось убежать — Мэйк скатал снежок и лениво бросил в одного. — Я в детстве через этот двор ходил, — вспомнил он. — Тогда я ещё в школе не учился, и был с мамой. Шли мы через этот дворик к автобусной остановке, зимой, ранним утром. Было темно, холодно, мама постоянно натягивала вязаный шарф мне на нос. Это было так неудобно, что я опять развязывал его, и однажды положил около фонаря. Мне нравилось кататься в темноте на больших автобусах, ударяясь лбом о стекло. Меня всегда смешили проблемы вроде попрошаек на дорогах, пробок, а ворчаний других я просто не понимал. Такой же мелкий, рисовал на заледеневших стеклах, даже пробовал этот лёд на вкус, прямо с окон, и болезни меня не пугали…а теперь хрен так сделаешь. Не поймут. Мэйк взял телефон и быстренько законспектировал пару удачных фраз. Понимала Мэйби его или нет, он не знал. Слова ностальгии продолжали литься потоком: — Ты представь, раньше я думал, что взрослым всё можно, а, оказывается, дети имеют полную власть. Дело не в самостоятельности даже. Вот сейчас я взрослый, и, если нагрублю преподу, то сам получу по щам и вылечу из универа. А если детям что-то не нравится и они это говорят, то влетает обычно родителям, а малышню лишают мультиков и сладкого, а не дальнейшей судьбы. И в этом детсадовском возрасте они никакой ответственности не несут. Снова законспектировал написанное. — Окей, и к чему ты клонишь? — задала наводящий вопрос Мэйби, чувствуя, что у неё появились силы встать и двинуться куда-то. Вот сейчас она ещё пару секунд посидит мышкой, и Мэйк распишет сюжет на сегодняшний день. — Они ненадёжные, несерьёзные, беззаботные, — начал он перебирать синонимы, словно бы пробуя каждый на вкус. — Они дети.

***

— Куда мы идëм? — спросила Мэйби, когда они быстрым шагов шли к магазинам. — Покупать клетчатые сумки, — пропыхтел Мэйк. — Штук десять. — Зачем? — Нужны для дела. — Какого? Мэйк остановился, приблизился к Мэйби и прошептал: — Мы обворуем магазин с игрушками. Я всегда хотел сделать это. Аскорбинка нерешительно хмыкнула и поправила каштановый локон, что некрасиво завернулся. Сейчас она не готова, она не хочет. Она в той куртке, она замёрзла. — Ты подумай, надо сделать так, чтобы всё прошло гладко. Это будет сложно, но при этом нереально интересно. Ты такого опыта больше нигде не получишь, уверяю, — пытался заинтересовать еë Мэйк. — А если не прокатит, то ты им предложишь взятку? На самом деле, Мэйби сильно боялась стать самой настоящей преступницей. А именно, её пугал исход – тот самый страшный суд в паре километров отсюда. Как хорошо, что у Мэйка есть с собой часть кредита, который он взял на днях, его всё равно отдавать не придется. — Не возьмут, больно честные,  — покачал головой Мэйк. — В этом и смысл. Мы действуем спонтанно, как дети. А откуда у детей деньги, чтобы дать взятку? Грабим, где хотим и сколько хотим. Всë, идëм. И он решительно направился куда-то влево.