Еще есть жизнь в руне волос

Чем крепче становятся морозы, тем тяжелее Эдварду держаться. О любви он просил не Афродиту Уранию, как делают его собратья; он не мог бы насытиться исключительно божественной, беспредметной, безусловной любовью, возносящей его душу, и оставляющей в покое его тело. Афродита Пандемос не спасла бы его - ни один любовник не мог бы заставить его отвлечься от бесконечной скуки только лишь страстью. Его берегла и вела Геката - её рука могла указать на мужчину, который заставил бы его тело пробудиться, а память уснуть. Но его богиня покровительствует дорогам в ночи, а не легким путям. В доме Тозиеров он водружает ей алтарь, разумеется, спросив разрешения хозяина. Но дом уже считает самого Эдварда полноправным хозяином - его признали эти старые каменные стены, все мудрые и безумные духи, обретшие в них приют. Ричард поцеловал его у фамильного склепа однажды, и так как оба они не были прокляты, о чем Эдвард справляется регулярно, это могло говорить лишь о том, что и кладбище принимало его не как гостя, но члена семьи. В конце концов Ричард называл этот дом, постель, в которой они спали, планы, которые они строили, "нашими". Они могли и не представать перед богами - те уже посчитали бы их брак действительным. Дело было только за бюрократической формальностью. Оставалась небольшая деталь. Его мать так и не знает о помолвке. Эдвард врет, что они с Ричардом друзья. Что у него работа, и ему нужно отлучиться на пару дней. Что Ричард приглашает всех своих товарищей на поэтический вечер - это была почти правда, Эдвард читал ему стихи на енохианском - и что у них с Ричардом какой-то общий бизнес. Но как бы он ни изворачивался, его мать всегда чувствовала какой-то подвох. Правда, подвох она чувствовала всегда - паранойю легко кормить. Он знает, как Ричард измучен его ужасной, глупой неопределенностью, что только страх удерживает его от того, чтобы начать жить той жизнью, какой он всегда хотел. Он знает, что Ричард - его судьба, он знает, что их единство - это состояние органичное и правильное для вселенной, и в результате они будут вместе. Но так может статься, что их брачным ложем станет могила - вселенной мало дела до такой мелочи как существование в жизни или смерти. И Эдвард бы провел с Ричардом тысячелетия в междумирье, но Ричард заслуживает большего. Поэтому Эдвард старается. С того момента, как Ричард явился ему в видении, шокирующе ярком, таком сильном, что большим шоком было только впервые прикоснуться к нему, Эдвард пытается освободить свою душу, привязанную к мясному мешку и комку дисфункцональных нейронов. Если Ричард видит его силу как дар и поклоняется ей, его мать считает его душевнобольным. Не только душевно. Он мог преодолевать мороки и познавать скрытое разуму - но не мог освободиться от паутины лжи, которой опутывала его мать. Соня Каспбрак лгала с любовью и так искренне веря в свою ложь, что Эдвард верил ей тоже. Трюк со снотворным мог сработать едва ли раз, как бы он ни изображал уверенность в нем. Он не мог наводить мороки на кровного родственника, ведь все его проклятия тогда бы легли и на него. Он бы сошел с ума, пытаясь зачаровать свою мать, и каждый раз, когда Ричард восхищался его силой, Эдвард думал, что как только он переступит порог своего же дома, его руки снова будут связаны. Ричард появился в его жизни, чтобы подарить свободу, но последний шаг должен был сделать Эдвард, невообразимый трус, лжец и притворщик. И ему было страшно. Он переживает очередную мучительно одинокую ночь в своей пустой постели, исключительно по своей вине, и думает, что уже более месяца как помолвлен - но не совсем по-настоящему. Он почти всю жизнь был примерным сыном со слабым здоровьем и хрупкой психикой - но тоже не совсем по-настоящему. Только сейчас, страдая бессонницей под светом луны, раскинувшись звездой на одеяле, Эдвард настоящий - живой, страдающий, жалеющий и презирающий себя. Всю его силу, за которую его любит Ричард, он обретает только с ним. Эдвард в эту ночь так и не спит. Он пытается найти в усталости ясность ума - когда у него нет сил на все неважное, следовало бы понять, чего он всё-таки хочет и как ему решиться на главный в его жизни шаг. К завтраку, правда, он спускается необычно для себя поздно. Увидев в их чистой, никогда не выглядящей жилой, кухне незнакомого человека, Эдвард извиняется и готов сбежать наверх, чтобы привести себя в более подобающий вид для приема гостей, чем старый халат, но мать окликает его: - Эдди, солнышко моё, спустись сюда. И её голос такой мягкий, успокаивающий, будто она говорит не с родным сыном, а с обезумевшим зверем, к которому сначала нужно подступиться прежде чем усыпить. Он не может сопротивляться. - Меня зовут Роберт Грей, Эдвард, - мужчина протягивает ладонь для рукопожатия, и на ощупь она оказывается холодной и влажной, - твоя мать позвала меня, чтобы мы могли тебе помочь. Роберт Грей смотрит на него в упор с восковой улыбкой, взглядом оценщика в ломбарде выискивая на нем дефекты и сколы; мать же теребит в руках какую-то тряпку и тяжело вздыхает. Её руки трясутся. - Медвежонок, - она говорит чуть ли не всхлипывая, - я все знаю. Я знаю, что ты больной человек. И Эдвард почти готов вздохнуть с облегчением - эту пластинку он уже слышал, он знает, как отбиваться от очередного чудо-врача - пока она не продолжает. - Твои игры в колдовство я еще терпела, я думала, что ты одумаешься, - Эдвард медленно оседает на стул, - но ты занимаешься противоестественными вещами. Я должна тебя спасти. О боги, чего стоят его предсказания, если он не смог этого предвидеть? - Я видел много таких юношей, Эдвард - этот могильный червь ухмыляется ему, - практически всем мы помогли. Многие из них завели правильную семью и прислушались к голосу Господа. Эдвард чувствует, как тонет. Страх привычно утягивает его на дно, и под толщей воды он ничего не слышит и не видит, не может сопротивляться. Только кивать и тонуть еще глубже. Он безумно хочет зажать кольцо, висящее у него на груди на цепочке, в кулак, но тогда Они его увидят и узнают. Хотя бы эту тайну Эдвард хочет сохранить.