Еще есть жизнь в руне волос

- Душа моя, я прошу тебя, - их ладони сплелись, но не в ласковом жесте, а в борьбе, - я не приму этого, я не возьму обещания назад. Эдвард, ты же знаешь, я люблю тебя несмотря ни на что, ты же знаешь, что это судьба, и знаешь больше моего. Эдвард, прошу, - Ричард умоляет его сквозь слезы, готовый унизиться как угодно, только лишь бы Эдвард не делал этого. Не возвращал ему кольцо. - Это не обсуждается. - Эдвард все же впихивает злосчастный кусок металла ему в руку и обтирает ладонь о штанину мягких серых брюк. - Я должен уйти. Прощайте. Он разворачивается и буквально чеканя шаг уходит из дома, который должен был стать его. От лестницы, где произошел их короткий разговор, до входной двери, двадцать шагов. Рождественские гирлянды мерцают мягким золотым, окружая фигуру Эдварда сияющим ореолом - у Ричарда перед глазами все расплывается. Он оседает на ступеньки, медленно-медленно, ему кажется, что Эдвард бесконечно удаляется от него, как мираж в пустыне. Он хочет побежать за ним, убедить остаться. Доказать, что простит что угодно, решит любую проблему, он убьет, украдет, продаст всё, что у него есть, если это позволит Эдварду остаться с ним. Но ноги его не слушаются, словно приросшие к полу. Едва ли его слушается его тело вообще. Его ли Эдвард уходит из их разоренного, несостоявшегося гнезда? Этот холодный сухой человек в сером костюме и идеально выглаженной голубой рубашке, который избегал смотреть в глаза Ричарду; человек с распятием на груди и стрижкой матроса. Прикасаясь к его руке, Ричард не чувствовал ни искры той ослепительной силы, что всегда исходила от Эдварда и манила его к себе, только лишь человеческое тепло. Грохот входной двери его отрезвляет. Ричард замирает. Он вдыхает, всё больше и больше, и никак не может выдохнуть. Кольцо больно врезается в ладонь. К нему подбегает, спотыкаясь на ступеньках, Беверли, с таким лицом, будто она увидела приведение. Беверли говорит ему что-то, но он как будто слышит через вату. - Они его забрали, прямо у меня из-под носа, - Ричард бормочет, - я знал, что за ним придут, и ничего не сделал, я его не защитил, а теперь он другой, всё из-за меня, потому что я опоздал, потому что я не смог, - он всхлипывает, - я знал, и ничего не сделал. Беверли обнимает его, и Ричард чувствует себя ребенком; обиженным большим и злобным миром, ничего не могущим с этим поделать, потому что он всего лишь маленький мальчик против всего существующего зла, решившего сегодня навредить персонально ему. Только взрослому Ричарду мир давал прицельные пощечины. - Дорогой, ну что ты мог сделать? - Беверли гладит его по щеке, - Это было его решение, кто знает, почему. Ричард смотрит на неё, как на чужую, отбрасывая её руки. - Беверли, ты просто не видела, - он может только шептать, - он носит крест и рубашки. Он похож на аптекаря, или - или какого-то школьного учителя. Его как подменили, и я знал, что когда он перестал выходить на связь, то что-то случилось. Я должен был приехать к нему раньше, я - Ричард оседает на пол, сжимается в комок; мраморный пол холодный, как могильная плита, но ему всё равно. Он плачет, как не плакал никогда в жизни, и его рыдания отвратительно громкие в звенящей тишине их дома. Где-то в гостиной заедает пластинка; Беверли неловко стоит и смотрит на него. Кольцо выпадает из его руки и катится по полу, со звоном останавливаясь где-то в центре холла. В золоте отражаются огоньки. Ричард смотрит на них снизу вверх. Неважно, сколько бы его не пытались предупредить, с первой встречи - береги своё сокровище, оно твоё не навечно - он не смог сберечь Эдварда. Решил, что его сохранит какая-то глупая клятва и смешной ритуал. Эдвард был бы его душой, его смыслом, единственной настоящей любовью без всего этого. Никто не смог бы отобрать то, что между ними было. Но их судьбой было оказаться разделенными, и Ричард слепо покорился ей, вместо того, чтобы побороться. Возможно, он и не заслуживал чего-то другого. Ему помогают подняться чьи-то руки. Ричарда тащат в гостиную, усаживают на диван и впихивают в руки стакан с виски; Ричард опустошает его не глядя. Стакан наполняют снова. В глубине души Ричард всё ещё чувствовал этот зов, как будто любимый голос просил его вернуться за ним, забрать его - но боль отравила его слишком сильно, чтобы продолжать надеяться. Скоро и этот голос, последнее, что у Ричарда осталось, начнет затухать в его памяти. Останется лишь страшный болезненный шрам и призрак взгляда, обращенного к нему в первую встречу. Зажмурившись, Ричард представляет себе этот взгляд снова и снова: пусть его незаживающая рана от этой потери не даст ему забыть самое прекрасное в его жизни. *** Эдвард считает шаги от входной двери до машины. Раз - два - двенадцать. Если он займет свои мысли чем-то, есть шанс, что он не побежит обратно в этот дом и не начнет умолять принять его обратно. Но ему бы не дали вернуться. С переднего сиденья машины на него в упор смотрит Грей, и Эдвард не чувствует, как ноги сами ведут его от родного порога. Ему бы не дали сделать и лишнего шага, и наказание было бы таким, что Эдвард не смог бы и подумать о побеге в следующий раз. А ему нужно думать. Ему нужно хотя бы раз попытаться. Эдвард мог бы остаться в этом доме. Просто остаться. Просто сказать Ричарду - черта с два он бы смог сказать что-то Ричарду, пока на его шее это ярмо. - Ты отлично справился, Эдди, - Грей смотрит на него через зеркало заднего вида, пока Эдвард пристегивается. У него не гнутся пальцы. - Видишь, как хорошо слушаться. Послушание - это добродетель. Боги не слышат Эдварда больше. Не в доме того, кто объявил себя Богом над всеми. Но однажды ярость Эдварда будет столь громкой, что её услышат и через церковный хор; однажды его ярость сломает оковы. Но пока он только смотрит на то, как вдали исчезает дом Тозиеров и слабо радуется, что не чувствует почти ничего. До него доходит лишь отголосок боли в душе его любимого; страшно представить, что с Ричардом на самом деле. Он закрывает глаза и лишь мысленно умоляет о прощении.