Еще есть жизнь в руне волос

Святая земля жгла его стопы. Быть в церкви ему с каждым разом становилась проще - ко дню перед его венчанием Эдварда едва ли беспокоило покалывание в ногах; в первый раз, когда пастор Грей его крестил, он кричал и задыхался от невыносимой, обжигающей боли во всем теле, и его помощникам приходилось держать его. Боль была такой опустошающей, что даже когда его отпустили, Эдвард не мог бежать. Он и шагу ступить самостоятельно не мог. Мать слышала его крики, но едва ли в её глазах хотя бы блестели слезы. Пастор Грей вынуждал его молиться. Слова Святого Писания с трудом срывались с его губ, но прекратить Эдвард не мог: пастор смотрел на него своими жуткими светлыми глазами, и тот замирал, как загипнотизированный, теряя с каждой минутой волю и разум. Когда он не был на службе, он был в монастыре - ни шагу в одиночку, тем более - за ворота. Но несмотря на постоянное окружение, едва ли Эдвард с кем-то говорит: послушники видели в нем прокаженного. Первые дни были жуткими. Но к тому, как его отторгает всё благословленное Господом, Эдвард смог привыкнуть; он словно перерождался, его тело, грешное, порочное, Господу и его церкви было не нужно, и Эдвард всё меньше и меньше чувствовал себя живым человеком из плоти и крови. Пастор Грей видел резон в шоковой терапии, дабы излечить его поврежденный разум от неестественных влечений, и страшнее всего было то, что только когда разряд разрывал каждую клетку его тела, именно боль напоминала ему о собственной смертности - и о том, что ускользающая из него жизнь всё еще не исчезла окончательно. Но хуже дней были только ночи - одинокие, полные сновидений о бесконечной черной пустоте; привычная Эдварду родная тьма была иной, ласковой и утешительной. Нет, в его снах было черно, потому что в них не было ничего, и даже его крики о помощи и мольбы богам умирали, покидая его уста. Эдвард звал в своих снах Ричарда - только тогда он мог произнести вслух родное имя. Если бы он мог думать о Ричарде без разливающейся в груди кислоте, мог не вспоминать его слез и потерянного взгляда, тогда бы только мысль о нем могла залечить все его раны. Но Эдвард сам отрекся от него, побоялся просить помощи - каким бы сильным Ричард его не считал, воля пастора Грея над ним была сильнее. Он знал - кольцо было последним оберегом, и конечно же пастор заставил его отдать. Ему представили Майру. Мать держала её пухлую руку в своих, и Эдварду казалось, что у него двоится в глазах от последствий электрошока, но просто Соня Каспбрак могла уступить своего сына только своей же точной копии. Он не знал, какой была его невеста как человек. Неспособный увидеть её за призраком его матери, но он и не хотел знать. Хотя бы он будет женат. Эдвард чувствовал, что после свадьбы не проживет долго, просто истает как свечной воск, но умрет женатым человеком. Пастор Грей говорит, что так он ближе к выполнению своего предназначения, заложенного Господом, так в его жизни на земле есть смысл - что его грехи против человечества окупятся искренним раскаянием. Эдварду отчаянно нужен смысл после того, как его забрали у Ричарда. Эдвард и правда раскаивается, только сам не знает в чем. В своем ли бессилии, безволии; в том, что не принес никому ничего, кроме разочарования и боли; в том ли, что не смог отстоять свою клятву, и принужден принести её другому человеку. Эдвард утешает себя тем, что в этом браке он окупит все свои грехи страданием - ему остается надеяться только на райские врата, ведь на земле ни люди, ни боги не примут его больше. Он не спал всю ночь, но не чувствовал на утро усталости - не чувствовал ничего. Мать принесла ему костюм, кажется, ещё отцовский, судя по выцветшему черному, так подошедшему его бесцветному лицу. Эдвард смотрит на себя в зеркало, пока мать зачесывает его волосы гребнем, и видит чужого человека. Разве это видел Ричард, разве в это он был влюблен? Разве может Эдвард даже думать о нем теперь? - Всё, солнышко моё, ты готов. Ну разве не красавец, - мать прижимает его к груди в крепком объятии, - можем спускаться, нас отвезёт в собор отец Мойры. Он такой любезный мужчина, нам так повезло с родственниками, я... Но дальше Эдвард не слышит. Из него как будто выбили дыхание. Он сможет выбраться отсюда. Эдвард позволяет посадить себя в машину на автопилоте, дежурно здоровается с отцом невесты - он даже не знает и его-то фамилии - и держится за ремень безопасности, вцепившись в него, пока автомобиль мучительно медленно разворачивается. Проезжает по двору. Выезжает из ворот. Как только звенит тяжелая стальная цепь за его спиной, Эдвард чувствует себя так, будто его много часов держали под водой, и сейчас он наконец смог сделать первый вдох. Так и происходит - он резко вдыхает, выгибаясь на сидении, и мать в ужасе оборачивается на него. Распятие на груди больше не жжет - только давит. И Эдвард отцепляет ремень и открывает дверь на ходу. Он вываливается кубарем на влажный снег, прокатившись несколько метров и ударившись плечом; страшно больно, но за эти недели Эдвард только и жил болью, едва ли её замечает. Машина тормозит с визгом, и кажется кто-то врезается в неё - этого Эдвард уже не видит, перемахнув через заграждения и убегая со всех ног через снег, к темнеющему лесу. Он бежит так быстро, что крики за спиной перестают быть слышными, и с каждым шагом Эдвард чувствует, как отнятая у него сила вливается в его тело; у него горят легкие и сердце заходится стакатто, но он не чувствует этого. Его тело не человеческое - лететь стрелой через снежный лес, как молниеносная тень, для Эдварда естественно, как дышать. Ориентироваться в лесу невозможно, но Эдварду это и не нужно - он не слышал этого зова столько времени и как будто был глухим, но теперь к нему вернулись все чувства в полной мере. Его ведет сердце, для которого наконец есть причина биться. Только в одном месте они могли встретиться снова. Эдвард видит вдалеке прорезывающие небо острые шпили собора - но перед ним раскинулось кладбище. Он знает, что сгорбленная у памятника фигура - это Ричард. И падает перед ним на колени. - - Любовь моя, - он задыхается, и Ричард смотрит на него как на восставшего из мертвых, с той же нежностью, - мой свет, женись на мне. Сейчас. Звенит колокол собора - но не для него. Не сегодня.