Украла

Света сидит, уставившись в экран телефона. До эфира еще полчаса, но делать решительно нечего: утренний беспорядок убран, кровать застелена, а строчки в книге, будто назло, сливаются перед глазами. Остается только вслушиваться в отголоски дискотеки и бездумно листать инстаграмную ленту. Телефон в руках ходит ходуном. Проклятая дрожь. В последний раз такое случилось после рождения Мартемок. Тогда Света тоже не могла поверить, что ее просто выставили за порог. «Даже не думай возвращаться». Прозвучало грозно, с предупреждающим рокотом. А Сурганова стояла, крепко сжав ручки наспех собранной сумки, и с грустью осознавала, что этого стоило ожидать. Даже слез не осталось. Они продержались год и пять месяцев. Своеобразный рекорд. В их очередную попытку сыграть все с начала Диана тоже клялась и божилась, что все будет по-новому. Сама звонила, спрашивала: «Что делать?» С мольбой шептала это тихое, пронзительное: «Мне страшно, приезжай, пожалуйста». Света прилетела на другой конец земного шара, первым же самолетом. Казалось, что не зря: она сделает все возможное, лишь бы ее вечный ежик был счастлив. И Динька светилась, без устали благодарила, старалась лишний раз не дышать на двойняшек, и на подругу заодно. Выпроваживала мать, так некстати заявившуюся со своими советами. «Пока Сургановой не было — тебя не дозваться. Появилась Светка — здрасти не ждали. Бык на красную тряпку. Дак вот, не ждали! Сами справимся!» — дверь с грохотом захлопнулась, Диана разъяренной фурией упала на диван и, не обращая внимания на готовых заплакать из солидарности детей, спрятала лицо в ладонях. — Свет, ну почему так? — хотелось разреветься, показательно, со всхлипами, броситься на шею, найти утешение, свою мамочку. Потому что родная мать выбивавшуюся из канонов дочь никогда не примет. Даже с детьми. Мужа ведь нет. Все, галочки не хватает — проваливай. А так хотелось побыть маминой девочкой, понимать, что тебя примут даже побитой подзаборной собакой. — Светка, у тебя такая мамуля замечательная, тебя так повезло. Сурганова ничего не ответила. Только села рядом, поцеловала в лоб, прижала к себе и стала перебирать каштановые, с едва заметной сединой, пряди. Перенервничала. И такая нагрузка на организм. Хотелось выйти во двор, схватить Галину Анисимовну за шкирку и популярным языком объяснить: трепать дочери нервы — плохая идея. Останавливала Динька, беззащитно жавшаяся к плечу, цепляющаяся за промокшую футболку. Такой ребенок. Недолюбленный, брошенный и отчаянно желающий найти свою маму. «Да, Сурганова, как заделалась семнадцать лет назад подростковым психологом, так и будешь в этом амплуа до конца. Уже не вырастет». А хотелось верить, что вырастет, разберется в себе, отпустит. Не последний день живем. Пусть пока Динька все также льнет, прижимается, жаждет любви, не подкрепленной зелеными купюрами. Это пока. Финансы стали их камнем преткновения. Из-за денег Диана отправилась в первый тур. Боялась подвести, не справиться, не дать детям опоры, обречь их на «пустые макароны» и беспросветную бедность. Увещевания и наспех загугленный конспект по детской психологии не помогали: «Заяц, словами о любви сыт не будешь. И вообще, чего это у них мамы не будет? Есть у них мама. Ты же остаешься! Мартиша — твоя девочка. Вот фиг я ее уложу, а у тебя за секунду!». Света растерянно хлопала глазами, смотря на осторожно прикрытую Дианой дверь: тихий час. В убийственном шоке Сурганова приземлилась на стул и стала размешивать несуществующий в чае сахар. «Что это было? Еще и подмигивает, зараза!» Команда продолжала свое черное дело: давила на сомнения, подливала масла в огонь: «Потеряем интерес публики — будешь опять жить акустикой и сидеть на гречке, теперь вместе с детьми». За три месяца бомбардировки Арбенина сдалась: кое-как усыпила сердце, отчаянно требовавшее не оставлять малышей. Вон как ручки тянут, в глаза заглядывают и зовут: «Ма-ма-ма-ма». Всего семь месяцев… «Может потерпим до года?» — умоляюще спрашивала Диана директора, но та только качала головой. Шоу-бизнес же взял свое: останавливаться нельзя. Студия требовала материала, пиар-программы, команда только пока соглашались сидеть на окладе и не разбегаться. День «Х» настал. Тур назначен, билеты куплены, оставалось полчаса до приезда такси. Былого куража и потряхивающего предвкушения не было: Диана никак не могла насмотреться на семью. Села на пол, вцепилась пальцами в диванную подушку и пыталась запечатлеть происходившее: вот Тема отнимает у сестры грызунок, проворно уползает в другой угол комнаты и внимательно рассматривает приобретение. Девочка насупливается, опирается ручками на Светины колени и начинает лепетать, жалуясь на хулигана. Сурганова склоняется, заинтересованно слушает, что-то отвечает. Диана выпадает из реальности: голос — намертво запавший в разум, воркующий и четкий одновременно. Так могла говорить только Светка. Все оборвалось в одночасье. Марта вдруг перевела внимательный взгляд на вторую маму, отпустила Светину ладонь и деловито поползла к ковру с разбросанными игрушками. Что-то долго сосредоточенно выбирала, а потом вернулась, попыталась забраться на Дианины колени и с зычным: «На!» — вручила маме плюшевого зайца. Слезы появились сами собой. Уже у двери такси Динька не хотела отдавать Тему, который сам не понимал: почему мама в него так вцепилась? — просила присылать видео, звонить, не пропадать. Прощаясь, обнимала, зарывалась носом в Светины, совсем уже длинные, выгоревшие на жгучем калифорнийском солнце пряди. Тогда верилось, что все будет по-другому: дети стали маяком и наконец закопали ершистого ежа. Оказалось — лишь обломали иголки. Света испытывает настойчивое дежавю. Диана уже становилась такой покладистой, понимающей, заботливой. Мамочка-мамочка. Постоянно льнула, искала помощи и поддержки, боялась что-то сделать неправильно. А потом… Кажется это был первый Светин тур. Пальцы впиваются в волосы. Неужели опять такая хрень?! Не верится, не хочется, не будет. Но разум упрямо шепчет, что нежной, заботящейся и любящей Арбенина надолго не останется. Для нее это просто очередная игра. В прессе играет в примерную мать, которая в реальности детей видит раз в десять дней, а в перерывах между концертами мотается по всему миру. В инстаграме играет в великого мыслителя. А с тобой, Светочка, решила поиграть в заботливую возлюбленную. И думаешь: ей не надоест спустя пару месяцев? Твой оптимизм, Сурганова, да всему человечеству! Света открывает зажмуренные до боли глаза. С экрана на нее смотрит растрепанная довольная жизнью Динка, позирует, скрываясь за темными стеклами очков. И разве такой можно не верить? Да к черту инстаграм. Разве той, трепетной Диане, которая трогательно будила Свету сегодня утром, осторожно вытирала спину, уговаривала. Разве ей можно не верить? А вчера? Так бережно прижимала к себе, стараясь облегчить проклятую боль, укладывала, шептала что-то мягкое, обнимала за плечи и перебирала волосы. А это: «Светуль». Разве это фальшь? Как в такое можно не верить? «Верить, а потом сетовать, что пора уже перестать носить с собой грабли. Вперед, на баррикады! Если еще не надоело быть мученицей, и говорить в интервью «спасибо» после очередного «что б ты сдохла». Нравится мазохизм? Или хочется палату родным домом сделать?» Разум приводит слишком уж очевидные доводы: все снова пойдет по проторенному сценарию, все ведь уже проходили. Высвечивается оповещение о начавшемся эфире. Света судорожно ищет наушники, не отрываясь от экрана. Парней не видно. Диана сидит одна, прижимает к груди гитару, словно отгораживаясь ото всех. Цепко смотрит в зал, а потом кидает затравленный взгляд в камеру. Боится. Но ведь никогда не боялась, всегда воин на сцене… Говорит что-то, сбивается, сглатывает, зажимает гриф до побелевших костяшек. Попасть в разъем получается лишь с третьего раза, конец приветствия: — Сегодня будет акустика. Света не верит своим ушам. Ведь должен быть обычный концерт, или нет? И видит уверенный взгляд в камеру: «Так надо». Вступление в Лето девяносто третьего. Диана гонит программу, едва успевает перевести дух, почти не говорит, только сильнее бьет по струнам, без медиатора. Сегодня одна гитара и вокал. Получается слишком камерно. Зритель, наверняка, в недоумении: почему вместо привычного драйва и зажигательных соло им показывают какую-то нудятину, а Света завороженно слушает, сделав громкость на максимум. Король, Британец, Еврейская, Солнце. Все такое знакомое, хоть и тщательно вытравливаемое из памяти. Ничего не получилось. Сознание раз за разом переносит в то первое лето на порог Кавалергардской. Тогда Динка боялась петь нежно, держала образ. Начала с рубленного наотмашь Рубежа, расслабилась только после пары рюмок ликера и наконец спела Ветер и ночь, показав, что пацан с района — это не более чем фасад. А потом неловко передала гитару и, потупившись, долго изучала трещины на паркете, будто все происходящее до было для нее величайшим позором. Тихое «Ой» и шипение. Света недоуменно распахивает глаза: не понимает, когда успела забыться. Внимательно смотрит на экран, замечает, как по Дианиной скуле течет кровавая струйка. Струна. Арбенина горько усмехается, театрально переводит взгляд в камеру, и, гордо выпрямившись, произносит на зал: «Такая вот доля, струны рвать». Света усмехается. Динка и пафос — сиамские близнецы. Арбенина отмахивается от техников с запасным комплектом, отсылает Гришу. Не принимает пачку салфеток, а кое-как вытирает потек рукой. Кровавое пятно становится еще зловещей: заходит на висок, расплывается в морщинках около глаза. Кажется, что Диана вот-вот истечет кровью. «Идиотка, куда грязными руками! Только заражения не хватало, — Света вскакивает, нервно меряет комнату, следит за происходящим на экране, но даже не думает сдерживать негодование: «Была бы там, сняла бы со сцены и отходила бы по заднице, засранку! Нельзя так! Сначала себя доводит, а потом по Франциям валяется. Ты мне живая нужна, ясно. И только попробуй явиться! Буду злой врачихой. Потерпишь, чтобы неповадно было!» Умом Сурганова понимает, что адресат ее ни за что не услышит, но не сбавляет оборотов. Плевать на всех соседей. Ловит извиняющийся взгляд: «Заяц, ну хоть ты не ругайся, ну пожалуйста, и так журнашлюги достали: то про тебя, то про детей выпытывают, то про замуж». Чувствует. Как тогда с вечными рецидивами. Звонила, невзначай, спрашивала: что и как. Вроде даже верила в «нормально», а потом все равно оказывалась на пороге палаты: удостовериться, что пациент скорее жив, хоть и еле ходит, скрючившись в три погибели. Всегда приносила теплый чуть сладкий чай, что-то читала, дожидалась, пока Света уснет, отпускала заледеневшие пальцы, касалась губами щеки и исчезала. А Сурганова ждала, надеялась на какое-то чудо, которое никогда не случалось. Все акции были разовыми. И правда, зачем светиться? Арбенина к Сургановой заявилась — это же инфоповод для всех желтых газетенок. Только фото предоставьте, инсайдам уже никто не верит. Света даже представляет, как могла бы оказаться в одной больнице с незадачливым репортером: так старался их снять, что свалился с дерева. Результат — два закрытых перелома и разбитый вдребезги фотоаппарат. За что боролся. Кадры, запечатлевшие крепко сцепленные руки и поцелуй в макушку, канули бы в небытие. Небо бы спасло: дало обручиться, но не расстаться. Снова. Света помнит, как приехала в Штаты. Опешила от счастливо улыбающейся Диньки. Растрепанная, в нелепой растянутой футболке, едва прикрывающей попу, с огромными синяками под глазами, совершенно не выспавшаяся, держащая в руках только что постиранный детский бодик. Сразу же бросилась на шею: «Я не верила, что ты вот так приедешь». Почти душила в объятиях, не хотела отпускать. Пришлось. Из детской донеслось настойчивое хныканье: «Верните маму». Диана играет дальше. Все с «Бочки меда». Пальцы подрагивают, постоянно меняют бой, пытаются приноровиться. То почти ласково перебирают струны, то бьют наотмашь. Голос сипит, становится все тише, иногда взвизгивает, а потом опять скатывается в полушепот. Еще чуть-чуть и перейдет на вой. Ветер и ночь. Физически больно. Первый перерыв на разговор: рассказывает, что Снайперам теперь уже двадцать шесть и неслышно добавляет: «Осталось малое — превратить соло в дуэт». Косится вправо, будто там сейчас появится Света и начнет вступление к Пароходам. Не появится. Следующие композиции Сурганова не слушает, только ловит интонацию: тоскующую, нежную, зовущую, ту из двухтысячного или две тысячи десятого. Мартемки совершенно не хотели засыпать одни. Только на руках и под колыбельные. Они вдвоем, словно по наитию, подхватывали на руки капризничающих детей, расходились в разные комнаты и аккуратно укачивали шебутную детвору. Тема засыпал под посвященный сыну Sumarok, Марта доверчиво всматривалась в серые глаза напротив, сжимала маленькими пальчиками Светин мизинец и слушала переливы «Не покидай». Понимала, что все в порядке уже на первых нотах и отключалась под конец припева, но палец так и не отпускала, вынуждая Свету ложиться рядом. Все попытки оставить девочку одну заканчивались одинаково — слезами. Такая Динька. Арбенина тоже всегда просыпалась, стоило лишь Свете убрать руки с её талии. Будильник, трезвон в дверь, да даже танки под окнами — Динька бы спала как убитая, только руки не убирайте. Распахнутые глаза, недовольное сопение, взгляд в стену и патетическое изречение: — Бросаете бедную девушку в холодной смерти! — Пусть эта девушка сначала куртку застегивает в минус десять, — со смешком парировала Сурганова и вставала. Прогулы в институте уже грозились превратиться в запись: «Отчислена». Сейчас бы Света отдала все, чтобы вернуть их девяносто восьмой или две тысячи одиннадцатый, снова услышать Динкино шутливое: «Совсем ты меня не любишь. Только дерешься и матом ругаешься» или «Сурганова, вот что ты делаешь? Наши дети с рук не слазят, одни спать не хотят и скоро про свет твердить станут, просто пока говорить не научились». Диана пыталась убедить любимую, что Мартемкам пора становиться самостоятельными и давать мамочкам наслаждаться друг другом, но каждый раз натыкалась на умоляющее: «Я до двенадцати лет без мамы просыпалась, за руку её держала из-за кошмаров. Боялась в магазин отпустить, думала: не вернется, оставит. Пусть хоть у них этого не будет». Диана сдавалась, продолжала приходить с одеялом. Аккуратно укрывала всех и ложилась сама, прижимаясь к теплой спине. Дома. Она дома. Теперь у них точно будет долго и счастливо. В один из вечеров Света появилась с тонким колечком на пальце. Тем самым из девяносто седьмого. Диана не поверила своим глазам: «Не было никакого Ангела, не долезла, сохранила. Быть не может» — и в следующий миг окаменела: на столе лежала его точная копия. Все сделали без громких признаний: дети и так отказывались от дневного сна, засыпали ближе к ужину и только с «ручками». Все было предельно понятно: «Новый виток» — вцепившиеся в талию пальцы, взгляд, жаждущий словесного подтверждения, что это все не сон, а правда. Из воспоминаний вырывают первые аккорды Неба. Как-то незаметно пролетело почти пятьдесят минут. Кровь уже засохла некрасивым подтеком, разводы от испачканных пальцев украсили деку, новую струну так никто и не поставил. Диана выводит «Я раскрашивал небо». Сначала пытается подыгрывать, а потом бросает эту затею, откладывает гитару, встает, хватает микрофон и, опустив голову, продолжает, а капелла. Дважды или трижды повторяет: «От одного взгляда». Отдаляет микрофон, тихо всхлипывает и, коротко посмотрев на зал, шепчет: «Я так соскучилась». «И вот зачем?» — Света рывком снимает наушники, смотрит на черный экран. Зрители, кажется, ни разу не поняли происходившего сумбура, даже похлопали скорее из вежливости, а Диана… Она хотела — она показала. «Осталось только всыпать этой идиотке за дурацкие идеи. Опять, наверняка, будет с сердцем мучаться, дурында!» Ехать от площадки до отеля максимум полчаса. Света ждет. То садится, то подрывается и начинает метаться по комнате: выскакивает на террасу, бесцельно проверяет вещи, косится на телефон, но аппарат в руки не берет. Знает, что сорвется и позвонит. А в голове крутится лишь один вопрос: «Динька, зачем себя изводить? Показать, что хочешь как раньше? Я же это и так знаю, родная. Только позови, словами. Подойди и скажи, что хочешь акустику, или электричество. Смысл издеваться над собой? У тебя же каждая песня как в последний раз. Поэтому ты так редко поешь Сенбернаров, Лето и еще пару десятков песен. А сейчас решила пойти ва-банк? Как в девяносто третьем начала с Рубежа, так и сейчас бить — значит по всем фронтам?» Дверь открывается с тихим скрипом: смазали на совесть. На пороге стоит бледная Арбенина: концертные штаны с майкой, привычный беспорядок в шевелюре. Склоненная голова, как на покаянии. — Свет, я пришла, — тихое. Сурганова оборачивается, недовольно поджимает губы и кивает на кровать. — Садись, будем твои подвиги обрабатывать. Диана послушно плетется, пристраивается на самом краешке, расправляет ладонями несуществующие складки на брюках. Понимает: сейчас будет получать по заслугам. «Да дура, да виновата: струны надо менять вовремя и гитару самой настраивать, а не отдавать все на откуп техников». Знала, что отхватит. Причем за все: и за неожиданную акустику, которую Света поймет даже слишком однозначно, и за собственное безрассудство. Раньше, когда Диана умудрялась где-то поцарапаться или упасть, Светка всегда вырастала будто из-под земли, обязательно с ватой и перекисью. Непременно костерила незадачливую подругу, которой стоило бы смотреть не только на себя любимую, но и по сторонам, а потом осторожно присаживалась рядом и начинала обрабатывать царапину, будто это была глубокая рана три на три. Диана никогда не понимала такой щепетильности: на ней же все, как на собаке, но лишний раз почувствовать теплые пальцы, так бережно обхватывающие подбородок, а потом и губы… От такого отказываться грешно. Вот и сейчас Света упорно что-то ищет в мини-баре. Диана следит, как Сурганова распечатывает салфетки, открывает бутылку водки и бежит мыть руки. Возвращается. Аккуратно смачивает почти разлазящуюся бумагу, не проливает ни капли. Дрожащие руки не помеха. Арбенина принюхивается: в голове шумит, глаза приходится закрыть — все кружится. Это спирт. А ведь она трезвее стекла. Или это от Светки? Сейчас опять будет… — Поворачивайся, — собранная, почти злая. Прохладная салфетка касается засохшей корки. Хочется надавить, специально сделать больно, но не получается. Еще десять минут назад Сурганова планировала отчитать несносную Диньку вдоль и поперек, а теперь… Зажмуренные глаза, сморщенный лоб, пальцы, судорожно сжимавшие покрывало. Больно… — Динь, — так нежно. Горячие пальцы касаются стремительно холодеющего виска. — Вот не будешь больше приключения искать! А теперь потерпи, — Диана расплывается в придурковатой улыбке, но глаза не открывает. Вдруг ей кажется? Вот пусть кажется подольше. — Давай подую. — Лучше поцелуй, — даже не поняла, как сказала, и сразу же захотелось прикусить язык. Светка ведь не станет, отшутится как-нибудь. Секундная заминка, и Диана чувствует, как родные пальцы скользят по пояснице, пробираются под футболку, а губы исследуют шею. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Все исчезает также неожиданно, как и началось: Света вдруг отстраняется, сразу же сгребает Арбенину, утыкается в макушку и шепчет: — Динь, на тебя смотреть страшно. Не пугай меня больше, хорошо? Арбенина судорожно сглатывает. Вот что тут ответишь? Что больше не будет? А кто знает, что случится завтра? Пообещала же быть честной… Остается только кое-как извернуться, обнять в ответ, зарыться носом в шею, легонько прикусить. Это ведь считается? Светка же поверит, что она изменилась? — Сегодня спишь на диване! — Сурганова резко встает и степенно уходит в ванную, оставляя ошалевшую Диану одну. «Нет, невозможная женщина. Проучивает-таки. Ну ничего, еще не утро». Арбенина с сожалением уходит с мягкого матраца: «Пока поиграем в послушную девочку».