Украла

На диван Диану выселяют не впервые. Еще в Магадане Света всегда морщилась, услышав душный след чужого парфюма, но ничего не говорила. Взглядом пригваздывала хихикающую на пороге комнаты Арбенину и с легким покашливанием отправляла ту на старую панцирную кровать. Без матраца, с пружинящей до самого пола сеткой. Пережиток ушедшей эпохи. Ее использовали вместо шкафа, как временное пристанище для незадачливого друга, ни за что бы не дошедшего до дома без ночевки в сугробе, или чтобы отучить некоторых молодых особ шароебиться по сомнительным дамам, от которых вернуться можно было только хорошо за полночь, средне-вменяемыми и в компании сбивающего с ног шлейфа — плотного, окутывающего любого приблизившегося, сладко-удушающего. Из-за которого рука сама тянулась к форточке: прогнать сгустившийся морок. Плевать, что комната промерзла до самых плинтусов, главное — избавиться от растворенного в воздухе сахара, не дающего вдохнуть полной грудью. В тот раз Арбенина заявилась под утро. Тихо, насколько могла, прокралась мимо спящего коменданта, попетляла по длинному коридору общежития, приоткрыла дверь и сразу же наткнулась на недовольный стальной взгляд, заметный даже в тусклом свете мигающего фонаря. Ждала. Русая макушка едва выглядывала из кокона одеяла, натянутого на манер платка, а сам сверток подрагивал. «Замерзла, родная». Хотелось побыстрее раздеться, накинуть на озябшую Светку еще согретое теплом тела пальто, обнять. Воображение уже нарисовало все в мельчайших деталях, только в реальности Арбенина даже не решилась приблизиться. Слишком провинилась, и так гадко, даже всепринимающая Сурганова не дастся. Не позволит. Снова отползет в поросший плесенью угол, отвернется, чтобы показать — «меня такая ситуация не устраивает, исправляйся». После каждого подобного возвращения Диана обещала себе: больше не повторится! Это давало внутреннюю надежду на прощение. Арбенина представляла, как ее пожурят, скажут: «Динь, вот зачем эти спектакли? Я уже все, завоеванный этап?» — выслушают сбивчивые извинения, обнимут, все же позволят прижаться к колючей — из-за старого свитера — спине и заснуть, не выгонят из теплой постели. Только действовать начинала противоположной тактикой, за которую можно было скорее схлопотать чем-то тяжелым по голове, чем заслужить прощение: даже мысленно не признавала очевидную ошибку, не прогибалась, наоборот шла в наступление, подначивала подругу, развязно декламируя: «Ты ж у нас мерзнешь, мерзлявка, — смеялась с плоской шутки, неуклюже отлеплялась от дверного косяка, шаталась, вроде как почти делала шаг в комнату, — прдешь, попросишься под бочок». Арбенина боялась показать слабость. Казалось, стоило только начать вести себя мягче — и она потеряет нутро: того уверенного человека, не боящегося идти напролом, завсегдатая мужских компаний, принимающих ее как равную, станет второй маман, у которой жизнь крутится между «как накормить детей» и «как погладить рубашки мужу». Диане такого не хотелось, поэтому она с ярой остервенелостью отстаивала свое право на одиночество, не допускала мысли о том, что когда-то станет частью серости и обыденности, ассоциировавшейся у нее с мужем и детьми. Арбенина замирала на пороге комнаты, внимательно наблюдала за реакцией возлюбленной на свое представление: Света поджимала губы, кидала злой пронзающий взгляд, и, вскочив с кровати, хватала ее за предплечье, затаскивала внутрь. «Не хватало, чтобы нас выселили из-за твоего спектакля, пьянь», — хлопок двери. Заливистый смех в ответ: «Ууу, какой темперамент, и чё ж ты в постели такая недотрога?» Света не отвечала, только плотнее закутывалась в одеяло: чудом согретая постель уже почти промерзла. Снова. Диана снова превращалась в изваяние, неотступно смотрела, как подруга возвращается в раскуроченный ворох из пледов, параллельно размышляя: «Хуевый ты план придумала, Динечка, сидит вон твой питерский бриллиант, дуется» — и на сто восемьдесят градусов меняла тактику поведения. Подходила ближе, осторожно присаживалась на край койки, обвивала тонкую, скрытую слоями ткани талию, прижималась щекой к плечу. Выжидала. Даже удивлялась, когда ее не отпихивали, а позволяли устроиться рядом, попытаться все исправить. «Вдвоем-то теплее, Свет, прости, а? Я больше не буду…» — потупленный взгляд, застывшая, почти не дышащая фигура, повторяющая очертания любимой, мягкие руки и тихий извиняющийся голос с ласкающим дыханием. Проснулся разум. Жаль, что порыва хватило до первой твердой фразы Сургановой: «Не держи меня за дуру, Дин. От тебя за версту чужим парфюмом несет. Или идешь моешься, или можешь даже не приближаться с таким напоминанием», — Света не дергалась в объятиях, говорила спокойно, будто обсуждала их меню на ужин, только последнюю фразу договаривала, почти шмыгая носом, не в силах смириться с жестокостью этой магаданской девчонки. «Вот зачем она так делает? Показать, что я не последний вариант? Ревность вызвать? Любовь проверить?» — временами хотелось сгрести все сбережения и побежать в кассы за любым билетом. Куда хватит, лишь бы улететь, дать понять Арбениной: как оно: жить, без Сургановой под боком. К счастью Дианы такие порывы быстро сменялись приступами ответственности. Света смотрела на этого потерянного, измученного метаниями воробья и понимала: хрен она куда улетит. И даже если улетит, приедет снова, не сможет бросить. Даже вот такую: бушующую, непреклонную, ходящую по обрыву, но ее, родную Диньку. Оставалось как-то соблюсти баланс нежности и воспитания. До сих пор маятник упорно отклонялся в сторону слепой любви на грани обожания. Пока Сурганова размышляла, Арбенина, почти трезво рассудив, что, попробуй она сегодня устроиться около Светы — получит заслуженную оплеуху, легко целовала подругу за ухом и оставляла одну, покорно укладываясь на набросанные кучей, вместо матраца, вещи. Допотопная сетка со скрипом прогнулась и зависла, коснувшись пола. Диана долго лежала с открытыми глазами, прислушивалась к незаметному дыханию Светы, переворачивалась на бок: не могла не любоваться точеной линией тела, представлявшейся ей под бесформенной грудой одеял — и, наконец, заснула: холод и алкогольный дурман взяли свое. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Кулаченко, не перегибай палку в своих выкрутасах! Допрыгаешься, сбежит твоя ненаглядная Светуля и никто тебя с таким дурным характером терпеть не будет!» Мысль так и оставалась где-то там, совершенно не запечатлевшись в памяти. Правда, зачем такую нелепицу помнить? Следующим утром мозг подбросил Диане лишь воспоминания о цепкой руке, привычно не давшей распластаться на полу и полуразмытом силуэте, что-то вещавшем сквозь толщу воды. А кто он? Арбенина отмахнулась от самой себя. Опять соседи с истфака приходили потрындеть, учуяв этиловый дух. Света ничем не выдала свои ночные стенания: отмахнулась от расспросов о красных глазах, приготовила яичницу, даже дала Диане вожделенный стакан холодной воды и привычно поцеловала в щеку на прощание. Только за все утро ни разу не заговорила первой, опасалась окончательно испугать этого ничего не помнящего ребенка. Скрестила пальцы на удачу: вдруг, такое в последний раз, вдруг не нужно будет начинать тяжелых разговоров, которых сама Света боялась до чертиков… Страшилась подобрать не те слова, оттолкнуть, спровоцировать недоверие, обидеть. Такое ведь дитё, в каждой реплике ищущее подвох и издевку. А вечером Диана вновь ушла на дополнительные занятия к своей Этой, как называла её Света: смотреть фильм с оригинальной озвучкой… Сурганова только поджала губы и обхватила себя руками. С этим всем определенно нужно что-то делать, пока не поздно! Знать бы что… Проклятый не находящийся баланс! *** Потом диван уже не был фигурой речи. Едва заслышав непрекращающийся звон в дверь, иногда прерывающийся парой глухих ударов и злым: «Сурррганова, иуда, открывай», — Света обреченно свешивала ноги с кровати: сон, необходимый убитому наркозами организму, у нее сегодня украли. Света нехотя плелась в коридор, отпирала злосчастную дверь и удрученно качала головой. Пришла. Снова. Как вообще дошла? Арбенина пьяненько улыбалась во все тридцать два, покачивалась, внимательно косилась на очередную надпись, сделанную фанатами. — Любят тебя, да, а меня ж ты че не любишь? Света ничего не отвечала, смиренно шла в глубь квартиры, прикидывая есть ли у нее еще один комплект белья и широкий таз. Возвращаясь, находила рассевшуюся на полу Диану, сосредоточенно пытавшуюся развязать шнурки на кроссовках. Этот бой, Арбенина, кажется, проигрывала, поэтому поднимала на некогда возлюбленную жалостливые глаза, просила помощи. Сурганова зло вздыхала, но помогала. Снимала и аккуратно ставила обувь на калошницу, доводила подругу до гостиной. Чтобы наверняка. Усаживала в кресло и принималась расстилать постель. Диана наблюдала за родными руками, так мастерски заправлявшими одеяло в пододеяльник с нелепой квадратной дыркой посередине. На секунду переставала дышать, хотела что-то сказать, но ловила предостерегающий взгляд: «Только попробуй! Знаю я твой сценарий: покаяние, лобызание ног. Еще колени руками обхвати, чтоб не убежала!» — Света передергивала плечами и напоследок взбивала подушку: у этого неудавшегося пропойцы с утра и так будет голова болеть, а если еще шею защемит… — Ложись давай, болезная. Диана вскакивала, хотела обнять из благодарности, делала пару неуверенных шагов и зажмуривала глаза: реальность выделывала какие-то кульбиты. Потом пыталась наощупь найти уходящую Свету, схватить ту за полу халата: «Останься…» — но так и не смогла осуществить начатое: организм напомнил, что выпито сегодня было много. Диана зажала рот рукой, сглотнула, пытаясь подавить рвотные позывы, и все же склонилась над тазом. Света выдохнула: все как всегда. Интоксикация в лучшем виде. Хотелось броситься на помощь, приголубить ослабевшую после свидания с пластмассовым другом Диньку, отвести ее в ванну, переодеть и уложить спать… Сурганова подавила этот некстати проснувшийся материнский инстинкт: сама напилась — пусть сама себя и обихаживает. Слишком долго она потакала Арбенинским загулам, жалела, оправдывала, извиняла, забирала из неведомых ебеней, хотя была едва ли в состоянии держаться на ногах. Оно того стоило? Все закончилось так, как закончилось. Они расстались почти три года назад, а Арбенину во время запоев продолжало тянуть к родным пенатам. Первые разы Диана безуспешно ломилась в двери, пугая соседей, пока не узнала от недовольной старушки: «В больнице твоя Сурганова, хорош барабанить, ишь, повадились ходить, фанатки», — и безропотно ушла, моментально протрезвев. Потом Света всегда открывала: боялась, что эта безбашенная куда-то вляпается, тем более Диана нередко приходила, уже найдя приключения на задницу: в рваных брюках, с торчащим из куртки синтепоном и красноречивым фингалом. Пусть лучше проспится у нее, и это чувство, все еще отзывающееся неясным трепетаньем: «Вот что ты за сволочь? Человеку ж хреново!» Любовь зла… Как бы Сурганова себя не убеждала, что у нее есть прекрасная понимающая Наташа, договаривающаяся со всеми: больницы, обследования, специалисты, лекарства, гастроли, оборудование — не вопрос: достанем все необходимое. С Наташей хорошо, спокойно и песни пишутся мелодичные, без излишнего нерва. А Динка, это Динка… Врывающийся посреди ночи ураган, который сердце не позволяет выставить восвояси, упрямо твердя: «Загнешься ты в спокойствии, загнеешься!» — и отдает честь на прощание. Никакие соседи тут не при делах: они квартирники с такими толпами терпят и фанатские паломничества под окнами. Просто Динька… Сейчас Арбенина крутится на узком диване турецкого отеля, раз за разом воспроизводя почти стершиеся воспоминания, и понимает, что ее лишили тепла, можно сказать, ни за что: к женщинам не приставала, трезва как стекло, даже бровь рассекла не в драке. Но Диана послушно продолжает проминать отельную мебель. Не пытается все же лечь рядом со любимой, даже когда точно знает: уснула. Раньше ведь пробовала: надеялась, что Света не заметит гостью, или сделает вид, а потом опять простит незадачливую возлюбленную, которой тормоза в небесной канцелярии не выдали. Теперь Диана понимает: все бесполезно. Палку не только перегнули, но и сломали. Хотела как лучше, а получилось, по Черномырдину, как всегда. И кредит доверия она исчерпала черт знает когда. Любой косяк ей будут припоминать с интеллигентской педантичностью, имея полное на это право. Остается только любоваться издалека. Арбенина переворачивается на бок, дает себе слово ни за что не засыпать, смотрит на точеный силуэт: линия талии, полуприкрытая одеялом, трогательные, по-детски проступающие под кожей лопатки, растрепанная макушка, выглядывающая из вороха подушек, плечи, покатые, волнующие. Так и хочется натянуть одеяло повыше, чтобы это великолепие никому не было видно пусть в рассеянном, почти все скрывающем, свете фонарей. Диана сглатывает, подавляя желание вскочить, лечь рядом, целовать шею. Она не заслужила… Сон приходит неожиданно. Опускается поволокой, сковывает сознание. Диана в ужасе цепенеет: не шевельнуться. Контроль утрачен. И не вырваться. Отвратительная беспомощность. Арбенина пытается дышать спокойно и наблюдает, как современный гостиничный номер превращается в полуподвальный, годами не видевший ремонта, клуб. Диана кашляет, пытается рукой развеять дымовую завесу, но только задевает кого-то ладонью. Пальцы едва касаются мягкой байки, ощущают очертания плеча. Человек не реагирует: так и идет в сизый туман, покачивая стаканом в такт музыке. Все как в Арт-Хаусе — действие есть, только не понятно для кого и почему: люди, словно завороженные, бродят по освещенному одним прожектором танцполу, иногда чокаются, наклоняются друг к другу, говорят, касаясь губами мочки уха. Кто-то позволяет себе большее: коротко приникает к шее своего собеседника, — а потом, словно забыв обо всем, идет дальше, чуть улыбаясь. Арбенина отшатывается, когда ее пытаются вовлечь в такой ритуал, и неожиданно понимает: кругом одни женщины. Вот еще двое. Стоят, прижавшись друг к другу, шепчутся, показывают куда-то перед собой. Диана ловит себя на мысли, что в помещении и правда играет музыка. Ненавязчивая, обволакивающая. Такая… знакомая. Она в порыве отталкивает беседующих дам, продирается сквозь мельтешащих людей, сильнее сдавливает пальцами стебли роз. Роз? Переводит взгляд на руки. Она и правда держит букет, совсем как ребенка, баюкает, не забывая придерживать головку. Белые, с легкой розовинкой нераскрывшиеся бутоны, оттененные насыщенной зеленью листьев. Светке нравились, до безумия. Именно такие, маленькие, кустистые, утопающие в листьях. Вместо осточертевших желтых тюльпанов. Светка! Диана смотрит ровно перед собой и понимает, что почти ступила на сцену. Никакого помоста, только три монитора, окружающих стойку микрофона. Слышится труба. Диана отходит в сторону, не в силах видеть знакомый силуэт буквально в паре метров от себя. Сломана. Сурганова сидит прямо на полу, сложив ноги по-турецки. Гитара перекинута на спину. Лица не видно, прикрыто отросшими пшеничными прядями. Все те же мягкие кудри. — Валерочка, давай до паузы, — выдыхает, чуть смеется в микрофон. Пропустила вступление. Получается скорее жалко, чем весело. Диана снова продирается сквозь неожиданно сгустившуюся толпу, к сцене. Лавирует. Хочет видеть: что же происходит. Светка зависает, педантично скручивает слишком длинный шнур от микрофона, вслух считает такты, тянется к стакану. Глоток. Скотч? Виски? Неловко ставит пустую емкость. Нетрезва. От отчаяния. Как в не слишком далеком две тысячи первом, когда терпение ушло за отметку нуль и зависло в бельевой петле холодной ванной комнаты. — Да срать мне на все, знаешь, срать! Ходи ты по своим бабам, только мне потом не ври, что струны покупала. От тебя ж шманит за версту. Или ты меня за идиотку держишь? — Света садится за стол, вцепляется в только начавший отрастать ежик волос, делает глоток коньяка прямо с горла и даже не притрагивается к тыквенному соку. — Или что, думала, что я помру? А я вот такая живучая сволочь! Блять, какая же я была дура… — настроение меняется в одночасье. От былого бравурного веселья не остается ничего, — Динь, ты если из жалости, скажи сразу, я пойму, уйду. Только честно. Диана тогда застыла, моментально протрезвев. Сгребла совсем похудевшую Сурганову и, ничего не говоря, отвела в кровать. Света пошла покорной тряпочкой: сил сопротивляться не было. Они все поняли. Сейчас Арбенина наблюдает как подруга склоняется над полом в позе молитвы, буквально опирается на локоть, выводит «Я теряю тебя». Развязно, растягивая гласные, и бьет наотмашь, смотря строго перед собой. «Террряяя», — грассирует. Тянется к вновь наполненному стакану, теперь с какой-то бордовой жидкостью. И откуда это появилось? Хочется подбежать, выбить эту гадость из ее рук. Все таких же изящных, только теперь с обкусанными ногтями, и подушечки стерты до красной детской кожи. Без медиатора. Давно. «Светка, зачем? Почему так изводишься? Откуда мазохизм?» — Диана уверена, что смотрит на подругу тем самым взглядом брошенного котенка, который ей ни разу не сдался, но ничего не может с собой поделать. Пусть она Иуда. Пусть. Неужели ничего нельзя сделать? Все ведь можно переиграть? Они же пробовали. «Ага, и каждый раз захлопывали дверь. Вперед. Иди дари цветы, только пусть хоть допоет. Не ломай малину». «Имяя терряя. Прости, Наташ», — Сурганова снова пьет. Теперь уже, кажется, коньяк. Неужели обновили? И кто налил? Опрокидывает стакан, даже не смотрит на зрителей. Их же не сильно заботит происходящее? Поют и ладно. Диана все же подходит, аккуратно кладет цветы к ногам, смотрит как в изумлении поднимается макушка. Глаза в глаза, насмешливое: «Пришла, уважила, впервые, ну спасибо». Шуточный книксен руками. Это не ее Света. Обломанная, доведенная до ручки. Сурганова встает, оборачивается, отдает честь и, что-то сказав музыкантам, уходит со сценического пятачка. Качается, поправляет широкую футболку, Диана замечает выглядывающие пластыри: все так, чтобы не было видно очертаний системы и некрасивых, еще не заживших стежков, на всякий случай прижимает ладонь к животу. Вот и все, пора менять. Арбенина слушает сет до конца, а потом быстро забирает куртку в гардеробе и терпеливо ждет у черного входа. Там пусто: ни охраны, ни заказанных машин, только бармены иногда бегают на склад за очередным ящиком второсортного пойла. Света выходит последней, закутанная в пальто и шарф, несмотря на относительный плюс и безветрие. В руках неизменный, побитый жизнью скрипичный кофр. — Дойдешь домой сама? — Тхай идет сзади, придерживает за локоток. Все тот же улыбчивый друг, переживающий за свою Светочку и готовый при необходимости кинуться на кого угодно. Не знай его Диана столько лет, давно бы приревновала. Они останавливаются в паре метров от переминающейся с ноги на ногу Арбениной. — У меня тут, провожатые нарисовались, не потеряюсь, — Сурганова слегка кивает в сторону сгорбленной фигуры, — и, что-то рановато ты меня со всех счетов списал, память еще очень даже, — Света улыбается, той фирменной больничной улыбкой: «не пора мне на тот свет». Диану передергивает. Даже от воспоминаний. Валера ничего не отвечает, только подходит к Арбениной, отводит ту в сторону и втолковывает: «Доведи ее до двери, поняла?!» — Арбенина кивает, не разделяя такой настойчивости: вроде не ребенок? Ну так, если что. Тхай ловит этот недоуменный взгляд и одними губами произносит: «Деменция». Диана спотыкается о воздух: «Нет, нет, это просто сон, не реальность, такого быть не может… Просто слишком красочный сон, и Светка, она ж молодая совсем». Диана распахивает глаза, неверяще щупает футболку у себя на груди. Ведь только что была в кожанке с мехом. Поворачивает голову на бок и больно стукается виском о плитку со знакомым турецким узором. «Что за черт?» Арбенина судорожно сглатывает, шарит взглядом в темноте. Силуэт, знакомый! Чувствует теплые руки, заставляющие подняться. — Давай-давай, Динь, всех своими падениями перебудишь, пошли в кроватку. Не верит в реальность происходящего. Она ведь только на концерте была, должна Сурганову до дома проводить, это ведь реальность? Или вот эта? С мягким, убаюкивающим голосом: — Ну, хоть ты и не ешь ничего, я твою тушку подниму с трудом. Давай, Дин, сама! — Света поправляет на груди намотанное одеяло, поднимается с колен и протягивает руку. Диана косится на мелькнувшую полоску живота. Шрамы, но никакой системы нет. Ей просто показалось, приснилось. Арбенина запрокидывает голову, слушает клокочущее сердце. Приснилось, приснилось, приснилось. Слава Богу. Быстро поднимается, сгребает свою Светулю в объятия, прижимается к опешившей Сургановой, обвивает ту руками, мягко целует в макушку. «Поняла, поняла, кто бы это не показывал! Не отпущу, не допущу вот такого, не будет никаких Наташ и потерянных, забытых имен». Слышит несмелый смешок: «Знать не знаю, что тебе там привиделось, но давай спать. У меня глаза слипаются. И так доводите своими ранами-акустиками до греха и приступа». Диана смеется, облегченно выдыхает, рефлекторно касается шершавой корочки на виске. Пусть Светка думает себе что угодно, главное что вот — живая, в твердой памяти! Арбенина устраивается в кровати, прижимает к себе теплую, такую уютную Сурганову, в исступлении гладит волосы, обнаженную спину, лопатки, плечи. Она не заслужила такое счастье. Ловит быстрый поцелуй и шепот: «Спи». Она будет, что угодно сделает, что попросят, пусть только Светка живет, творит и не болеет. — Давай, родная, отцепляйся, — Света успокаивающе водит по сведенной напряжением спине. Опять эта несносная Динька напридумывала себе черт знает что, а сознание еще и гипертрофировало. Невозможный, ни на кого непохожий ребенок. «За что и люблю». Арбенина наконец успокаивается, размыкает судорожные объятия, но руки так и не убирает, продолжая утыкаться в Светины ключицы. «Чувствовать хочу, знать, что ты ночью никуда не сбежишь», — вдруг заявила Диана после их очередного примирения. Сейчас, кажется, ничего не поменялось: Динька все тот же боящийся ребенок, а она вечная заботливая мамочка. — Засыпай, — тихий убаюкивающий шепот.