Украла

— Светка, — Диана зовет полушепотом, на выдохе, скорее для себя, желая убедиться в реальности происходящего, чем стараясь разбудить. Несмело касается плеч, выглядывающих из-под одеяла. Кончиком носа тянет линию от мочки уха до груди, прижимаясь ближе. Утыкается в ключицы, почти перекрывая себе кислород. Пусть она задохнется, зато в ком. Обвивает талию, чувствуя вздымающийся в такт дыханию живот. Только бы не проснулась. «Прости, Светуль, прости, родная, не могу сдержаться». Это счастье, оно не для нее. Она такого не заслужила, вот только Света сопит, доверчиво сжав тонкое запястье. Упорно делает вид, что все еще в царстве Морфея, размеренно дыша. А самой так хочется погладить, заглянуть в глаза, упорно ищущие поддержки. Перехватить ладони, скользнувшие по щекам, желающие подтвердить, что Светка — она вот: живая, теплая, улыбающаяся. И никак не пропадет, оставаясь фантомом. — Светуль, — Диана всхлипывает, приникая, не в силах сдержать щемящую нежность. Мысли сами возвращаются к их счастливому прошлому. Но нет. Это запретная территория. Диана смело останавливает приходящие образы. Да, было. И больше никогда не повторится, а у нее вот — есть ее Светка, лежащая в объятиях здесь и сейчас. Смысла размениваться на ушедшее нет. — Динь, ну что такое? — Света ласково целует макушку, одновременно обхватывая дрогнувшие плечи. — Маленькая моя, родная, — шепот на грани слышимости скорее ощущается, чем воспринимается: окутывающий, нежный, трепетный. — Динечка, ну, ты чего? Эй, — Света высвобождается из объятий и, отстранившись, стирает пальцами побежавшие соленые дорожки. Улыбается, стараясь заглянуть в любимую раскрасневшуюся моську. — Приснилось что-то, да? Диана энергично вертит головой, доказывая, что ничего, глубоко дышит, сжимает веки до рези, не давая слезам вновь покатиться по щекам, а потом вцепляется в талию и сворачивается клубком, сипя: — Мне кажется, что мне все это приснилось. Вот сейчас, — всхлипывает, тычется головой в грудь. Поджимает ноги, округляет спину, превращаясь в дрожащий комочек. В одночасье становится такой маленькой, беззащитной… Совсем не пробивной звездой рока, а крошечной девочкой, которую хочется только приголубить и сказать, что «все будет хорошо». — Дурочка ты моя, — Света хочет рассмеяться — и пресекает порыв. Динка боится по-настоящему. Это не бравурное, кокетливое, сказанное в интервью под веянием моды: «Ой, так боюсь одна остаться». Света даже сомневается, что Диана сказала именно так. Скорее редакторы подогнали под формат легкого женского чтива. Сейчас другое. Она боится дать себе надежду, поверить в возможность и снова обжечься. После чего останется в который раз спрятаться в раковину абсолютной уверенности на грани абсурда и самоуничтожения: с нелепейшими заявлениями на радио, дурацкими постами в Инстаграм, непомерными объемами алкоголя и, может, наркотиками, вернувшимися в ее жизнь. Бывших ведь не бывает. Бывает стойкая ремиссия. Света осторожно поглаживает спутанные отросшие пряди. Динка не заслужила. Может когда-то и заслуживала такого ада за все свои заявления, только уже искупила: зависимостью, подорванным здоровьем и психикой на грани адекватности. Света даже не представляет: каково это жить с постоянным раздраем в мозгах? Пусть теперь попробует вкус счастья: спокойствия, уверенности, возможности ни в кого не играть. «Если это для нее счастье, а не тебе захотелось поиграть во всепонимающую этого мира, с экстраполяцией собственного абсолюта, подумай», — с издевкой осаживает сознание Сурганову. Может и правда… Как же все сложно! А кто говорил, что будет легко? Диана последний раз всхлипывает, подавляя страх, мелко дрожит, пытаясь справиться с холодом. Следит за руками, поглаживающими ее ледяные предплечья; тонкими пальцами, мягко ложащимися один за другим. Она знает, что «Дурочка», и просто накручивает себя, пытаясь заранее облегчить возможное расставание. «Заранее настраиваешься на провал? Даже говорить ничего не хочется, идиотка», — внутренний голос, как всегда, прав, только его не хочется слушать. Диана слишком убедила себя: не достойна. — Дин, давай ты поспишь и больше не будешь вспоминать об этой ерунде, договорились? — Хорошо, — Диана находит теплую, подрагивающую от испуга ладонь и переплетает их пальцы, — ты же не уйдешь? — закапывается в подушки, утыкается носом в любовно натянутое почти до глаз мягкое одеяло. — Куда я денусь… — Света легко смеется, наблюдая за мечущимся взглядом и громким боязливым дыханием. Ложится на бок, подпирает свободной рукой голову, на всякий случай, переплетает еще и ноги, возясь под одеялом. Динка хочет чувствовать больше. Пусть. Следит за тем, как подруга послушно закрывает глаза, кажется, даже улыбается, еще сильнее сжав пальцы. Целует в лоб, на секунду задерживается, прижавшись. Приглаживает волосы, дотянувшись до взлохмаченных прядей. Уснула. Света вслушивается в стрекот кузнечиков, проникающий через открытое окно, смотрит на бегающие лучи солнца, развевающуюся занавеску и ловит умиротворяюще тихую морскую прохладу утра, еще не обезображенную гудением вытяжек ресторана внизу, громом посуды и запахом подгоревшего молока. Диана ежится из-за резкого порыва ветра, ведя обнаженными плечами, недовольно натягивает обратно отброшенное одеяло. Смешно морщит нос, кривит губы. Ребенок. Света не может сдержать смешок, а потом откидывается на подушки и, сосредоточившись на блеске морской глади где-то вдалеке, размышляет. Она бы не отказалась остаться вот так навсегда. Хотя: Динку такая счастливая размеренность быстро утомит. Ей нужна вечная смена городов, плотные перелеты, непрерывность движения. И даже ради любви она вряд ли изменится. Света не хочет ее мучить. «А себя?» — бьет точно в цель сознание. И себя не хочет, да и не будет, наверное. Закусывает губу, стараясь подавить поднимающийся страх. Она все делает правильно. Нет здесь никакой добровольной кабалы. Точка. И сама не верит. Слишком разные, с труднонаходимым общим знаменателем. Вот как соединить Динкино «счастье» и не загнать в ловушку саму себя? *** Второй раз они просыпаются, когда солнце уже давно заявило о своем существовании. Дети, с неизменным гомоном, оккупировали бассейн, а повара начали готовить завтрак, переругиваясь о чем-то своем. Света ложится выше, стараясь не скинуть привычно лежащую теплую руку: опять во сне обняла. Гладит талию, пересчитывая ребра одно за другим, заводит ладонь за спину, очерчивая косточки позвоночника. Динка довольно улыбается, выгибаясь. Ее маленькая, пугливая девочка, так страшащаяся все испортить и потому старающаяся стать отредактированной копией себя двадцать пять лет назад: голос, жесты, даже акустика и слишком спокойная, слишком принимающая она. Где напор? Где патологическое несогласие, а не это покорное смирение? Даже в постель не пришла, немо соглашаясь со всем. Настораживает: насколько хватит и когда надоест играть? Динка ведь не такая — жестче, порывистее. Магадан из нее так никто и не вытравил. Свете очень хочется попросить подругу не оглядываться назад и не скрываться за выкрашенным фасадом. Там ничего нет — ни в прошлом, ни в выбранной роли. Какой бы прекрасной ни казалась картинка: игра и ушедшее — слишком непрочный фундамент для нового. Тем более, вот, прямо тут, в этом моменте у них есть нежность, мягкость, ласка, забота. «Может, на этом и строить что-то общее?» — робко интересуется сознание, пытаясь соотнести скорость, размеренность, настоящее и женщин, которые пока сошлись в двух вещах: им обеим это все еще нужно и движении вперед, без попыток переломить друг друга и себя. — Динь, — Света поглаживает спутанные пряди, только слегка прикасаясь к коже, натыкается на шишку на затылке: налившаяся, округлая и наверняка болючая. Все-таки ударилась. И вот кто ее просил отселять Диану на диван? Света тяжело вздыхает, раскаиваясь в последствиях. Что было - тому не миновать. И со вздохом прижимается сильнее, желая искупить вину и заодно доказать, что она никуда не денется, можно не переживать. — Давай еще полежим, пожалуйста, — Диана отпускает тонкую талию, на ощупь находит вторую руку. Цепляется за ладонь, довольно жмурится, чувствуя как родные губы проходятся по россыпи родинок на плечах. Хорошо-то как. — Полежим, — Света снова зарывается в торчащий ежик, не прикасается к шишке, но согревает дыханием. — Прости, пожалуйста. — И ты прости, — Света ловит взгляд сожаления, плавно тянет на себя руку, целуя каждый палец. — За что это? — За ту истерику, — Диана опускает взгляд, стараясь не разреветься снова. — Квиты. Не может сдержать довольного смешка и, выпутав руки, укладывает подругу на себе. Притягивает, обхватывая талию, и трепетно целует шею, не прося продолжения. Гладит спину, переплетает ноги, чуть надавливая между бедер. Света легко смеется, гася хохот о взбитые подушки. Динечка, она, такая Динечка. Диану не смущает ни тяжесть тела, ни усиливающаяся боль в затылке: хорошо она вчера приложилась, все-таки. Но обезболивающее у нее прекрасное, лежит такое, миленькое, уткнулось в шею и даже касаться жалко, а не касаться невозможно. Диана невесомо поглаживает седые пряди, ловит размеренное дыхание: уснула. Значит, надо. Вчера перенервничала, простуда, вроде, только отступила. Пусть спит. Сегодня таких выкрутасов уже точно не будет. Она обещает, самой себе. Обычный драйвовый концерт и можно еще на море сходить, а то будто в Турции не были. Светке точно понравится. Ей явно надоели эти постоянные метания по миру, еще и с температурой, а созидание… Диана сильнее прижимает родную Светку, мысленно соглашаясь — созрела думать не только о себе. Голос разума о балансе в «я-любимый» остался неуслышанным. Диана слишком уверена, что ресурсов хватит. *** Завтрак проходит в уютной тишине. Диана послушно уплетает безглютеновые блины и пьет зеленый чай, изредка отвлекаясь на детей, с криками резвящихся на траве под террасой. — Славные, — вскользь отмечает она, сворачивая небольшой блинчик треугольником. — Мартемки бы уже битву устроили или клянчили бы что-то вкусное, а подниматься в комнату отказывались. — И ты бы согласилась? — Света откидывается на стуле, пряча улыбку за чашкой с чаем — привычка. Следит, как Динка несмело улыбается и кивает, облизывая вымазанные в джеме пальцы. Что мать, что дети… — Поотпиралась бы, а потом все равно… Гроздь винограда там или персик, только не конфеты, они их и так едят слишком много, — Диана на секунду хмурится, обдумывая рацион, а потом покачивает головой и смеется, смотря перед собой в никуда. Запускает пальцы в волосы и, расслабившись в кресле, продолжает: — Хреновая из меня мать, все-таки. Они уже веревки вьют, особенно Артем, а им всего девять. Да и вообще человек я так себе… Невыносимый… Диана горько усмехается, позволяет себе говорить. Путано, сбиваясь с одной мысли на другую, старается не поднимать глаз на невольную собеседницу — иначе заплачет от бессилия. Света слушает, в один из моментов сжав пальцы, занесенные отбивать какой-то рваный ритм. Динке это нужно. И она продолжает, слегка улыбнувшись одними глазами этой незамысловатой поддержке, — хочет убедить в своей сволочности, перечисляет недостатки, мешая свое суждение с вычитанным в комментариях, под конец почти шепчет, смотрит снизу вверх, опустив голову, будто боится, что разговор завтра улетит в какие-нибудь таблоиды. — Зачем ты только со мной связалась, а Свет? — подбородок безвольно упирается в грудь, но ладонь так и остается лежать, прижатая уверенными пальцами. — Не бывает идеальных людей, слышишь, Дин. Не нужно придумывать. Я вот тоже та еще сволочь: заставляю тебя со мной тягаться, а ты может на рафтинг хочешь, а не слоняться по пляжам. И получаешь ты у меня ни за что. Подумаешь — концерт ни как обычно, а шишка будет неделю проходить. Диана кивает, вроде как соглашаясь. Осторожно высвобождает ладонь, напряженно следя за реакцией, словно боится обидеть. Касается поврежденного в столкновении с полом затылка и проводит пальцем по рассеченному виску. — Ну, я ж сама свалилась, и струна — так получилось. — И на диван сама ушла? — Ну, могла же прийти обратно. — И не пришла. — И не пришла… — Диана на минуту задумывается, оперев подбородок на сложенные кулаком к кулаку руки, несмело зовет: — Свет, иди сюда, а? Наблюдает, как Сурганова по-кошачьи плавно, обходит сервированный стол, пытается найти себе место на узком кресле, а в итоге усаживается на коленях, плотнее запахивая халат. Света чувствует Дианины объятия, не дающие соскользнуть, и погашенный плечом шепот: — Обе мы хороши, наверное… — Ага, превосходная мысль. Ну нет здесь идеалов. — А как же стремление? — Стремление не в ущерб себе, а то какой-то мазохизм получается, не находишь? — Света лукаво улыбается, и, чуть повернувшись, приникает к губам. Оставляет легкие прикосновения на другой раз. Целует жадно, обхватив ладонями шею, сминает, кусается, стараясь завладеть полностью. Диана невольно выдыхает, не ожидая такой прыти, пытается вдохнуть, чуть отстранить, но ничего не получается. Только бороться с полной отключкой… — На море? — еле слышно шепчет Светлана, окидывая взглядом распластанную, съехавшую на самый край кресла подругу. — Ага, — на большее после сладкой экзекуции у Дианы не остается сил. Она откидывает голову на спинку кресла, устраивает руки на Светиных ягодицах, громко дышит, стараясь восполнить недостаток кислорода и одновременно вытравить настойчивое желание взять Сурганову здесь и сейчас, ровно на этом кресле и под изумленные взгляды невольных зрителей. На этих пофиг. Они уже поцеловались почти что на виду у всего отеля: терраса-то в прекрасном визуальном доступе. «Где-то здесь должна появиться септа с криком: «Позор!» — мозг сам подбрасывает стыдливые кадры. Диана прыскает, через секунду заливаясь смехом. И она переживала, что Светка куда-то там сбежит? Как бы не так! Сидит вон самодовольно на бедрах, ерзает, заставляя изнывать, и лыбится. «Языком по губам еще поводи, чертовка!» — и ведет: осторожно по внутреннему контуру, самым кончиком, лишь слегка приоткрыв рот. Диана наблюдает за этим постыдно-притягательным зрелищем, чувствует, что до моря они, кажется, не дойдут. Прикрывает глаза, не в силах больше просто смотреть, чуть ослабляет хватку пальцев, сжимавших прелестные округлости, и разочарованно выдыхает. Светка свалила, даже не поцеловав не напоследок. Просто взяла, встала и упорхнула в комнату. — Обломщица! — недовольно бубнит Диана, проводит пальцами по все еще припухшим, чувствительным до легкого жжения губам. Вот в чем Сурганова знает толк… — Лови, купальщица, я в душ! — Диана вздрагивает от прилетевшей на грудь черной тряпки с какими-то завязками. Невольно любуется мелькнувшими за занавесью обнаженными изгибами и цепляет ткань, вертит, расправляя на пальцах. Купальник. У нее такой есть? Вот же, хорошо вещи собирала — даже не помнит что взяла. «Ага, думала не о купальниках, а о…» — поддакивает слишком активный мозг, но прерывается на полуслове: и этого выдрессировали лишнего про Светку не болтать. — Да, говори уже, о Сургановой я думала, о Сургановой! — мысленно кричит Диана и слышит тишину вместо ответа. Свалил. Что за жизнь? — А ведь Светка в душе… Диана тяжело встает, идет, пошатываясь от фантома ощущений, заставляющего нетвердо стоять на ногах и хвататься за мебель, пересекая комнату траекторией пьяного зигзага. Она действительно до пошлости пьяна, одной фурией. Аккуратно приоткрывает дверь в ванную, заглядывает, привыкая в клубам пара. На цыпочках, словно воришка, двигается дальше. Разочарованно дышит, ничего не видя. Чертово стекло в мелкую водяную каплю. Только очертания и мокрая макушка торчит, но Диане достаточно и этого. Она любуется на профиль, подчеркнутый прилизанными волосами. Сосредотачивается на трепещущих крыльях носа и блаженно прикрытых веках, представляя, как Светка будет выгибать шею, откидывая голову назад для поцелуев, прижиматься, пытаясь направить ее колено меж своих бедер, надавливать на плечи, стараясь не потерять опоры из-за скользящего по внутренней стороне бедра языка. Скидывает халат прямо на пол, стягивает футболку с бельем и с тихим скрипом приоткрывает стеклянную дверцу. Света, кажется, не слышит. Все также стоит спиной к ней, чуть запрокинув голову, и намурлыкивает себе под нос любимую Герман. Подставляется под льющиеся с потолка струи, ведет плечами, обхватывая выглядывающие на уровне талии, по-детски острые локотки. Переступает с ноги на ногу, наклоняет голову, нежась в теплом потоке. Диане жалко, снова жалко нарушать момент. Она подходит, специально шлепая ногами по не до конца сошедшей воде, надеется осторожно выманить из неги. Тихо зовет, прежде чем коснуться. Протягивает руку и ухмыляется сама себе: пальцы немилосердно дрожат и все же ложатся на сомкнутые предплечья, обхватывают, невзначай проходясь по груди. Чувствуют затвердевшие от воды соски. Или это все же от прикосновений? Легкую дрожь испуга, почти сразу же превращающуюся в истому расслабления. Диана утыкается лбом в теплое плечо, слизывает с лопатки пару капель совершенно не вкусной, несмотря на все фильтры, турецкой воды и не смеет прижаться ближе, к самой спине. Ощутить грудью острые выступающие лопатки, зарыться носом в основание шеи. Это не для нее. Борется с желанием: терпит ноющую, будто Света давно коснулась ее языком, налившуюся грудь, сводит ноги крестом, чувствуя сочащуюся совсем не водяную влагу. — Я, я не смогла сдержаться, — Света скорее догадывается о значении слов, утонувших в струях и коже, делает шаг назад, вынуждая Диану осязать движущиеся под кожей мышцы и кости. Перестает обнимать себя за локти, перехватывая готовые упасть в бессилии родные руки и чуть наклоняет голову, прижимаясь виском к неподвижному в смятении затылку. Кажется, что Диана забыла дышать. По крайней мере Света не чувствует движений груди или живота. — Динь, ты там живая? — вопрос должен был прозвучать с иронией, а получается со страхом. Слишком все несмело: они обе привыкли к напору, сметающему азарту, может быть только под конец переходящему в неспешную ласку, но сейчас Диана кажется такой вымотанной, выжатой, способной только стоять и дышать через раз. — Динь, — Света поворачивает шею почти до противного хруста, встречается с блестящим взглядом и замирает: свет в ванной полуприглушён, а в душевой его нет вовсе, но даже при таком освещении — глаза горят отнюдь не из-за желания, — все нормально? «Ни черта не нормально! — мозг буквально вопит. — Давай, скажи!» — но Диана упрямо поджимает губы и, грустно улыбнувшись, выдыхает правильное, такое несочетающееся: «В полном». Понимает, что все происходящее слишком подозрительно, невесомо касается шеи, доходя до мочки уха. В подтверждение — мы просто играем, как раньше. Прикусывает, дразнится и чувствует, как Света укладывает ее руки на собственном животе. На самый низ, с давно зажившим, но до сих пор вызывающим в Диане безотчетный страх, шрамом. Хирургически точным от пупка и вниз, до лобковой кости, пятнадцать, а может и больше сантиметров, которые никогда больше не заболят. Она наизусть помнит расположение всего, даже спустя столько лет. Расслабляет кисти, смыкает пальцы, закрывая отметину, дергается, ощущая основанием ладони загрубевший рубец слева чуть выше выступающей, трогательной косточки таза, которую ей всегда так хотелось сгладить, или хотя бы покормить упрямицу, в страхе сидящую на овсянке и яблоках. Она до сих пор обходит этот участок кожи. Сразу ласкает поясницу или спускается ниже, лишь бы не вспоминать мокнущее отверстие, скрытое клеенкой, с раздраженной кожей вокруг. Пусть оно никак и не ощущалось, а Света раз за разом доказывала: все нормально, расслабься — Диана не могла… свыкнуться. И сейчас не может. — Свет, иди сюда, — шепчет на ухо, просит развернуться и, дав пространство, сразу же перехватывает, заключая в еще более крепкие объятия. Чувствует почти плоский, даже на вдохе живот, делает мысленную заметку о питании: Светуля опять забывает, что пара баночек детского пюре, съеденного впопыхах — это далеко не завтрак. Тянется к губам, мягко приникая, сцеловывает капельки воды и, не отстраняясь, переключает душ, превращая льющиеся струи в легкую изморось, дающую минимальное тепло. Знает, что даже на такое Светка заворчит: они переводят слишком много воды. И пусть, зато никто не будет дрожать, стараясь справиться с пронизывающим холодом. В ванной становится слишком тихо. Кажется, что слышны даже движения Динкиных пальцев, вместе с водой скользящих от шеи вниз, легко постукивающих подушечками по округленной, чуть подрагивающей в блаженстве спине. Света сводит плечи к груди, прижимается, запрокидывает голову, не желая прерывать ласковый, очень осторожный поцелуй, раз за разом опускающийся трепетной вуалью. Чувствует еле заметное, но такое приятное покалывание по контуру губ, хочет благодарить здесь и сейчас. Высвобождает руки, зажатые между их телами. Закидывает на шею, чуть привставая на пальчики, перенимает инициативу, зарываясь в промокшие насквозь волосы. Массирует скальп, накручивает пряди на пальцы, и одновременно легко целует лоб, нос, щеки — куда достает. Прижимается висок к виску, ощущая трепещущую ритмично двигающуюся венку. Любимая, родная, отдающаяся без остатка Динка. И только ее. Почему-то Света на все сто процентов уверена, что с другими все по-другому: быстрее, жестче, скрывшись за извечной стеной, привезенной с Колымы. И она старается, чтобы ее девочке все понравилось. Чтобы Динка трепетала от каждого прикосновения, сжималась, не желая заканчивать, и приникала, ровно как сейчас, пытаясь найти равновесие. Света поглаживает позвоночник, пытаясь расслабить вечно напряженные мышцы. Смыкает руки на талии, постепенно оттесняя Диану к прозрачной перегородке. Выводит ее из-под летящих капель, ощущая судорожные сокращения чуть выпуклого живота. Диана, она, она смеется? — Смешно тебе девица? Смешно тебе красная? — Света прижимает подругу к прохладному стеклу и сразу же целует, не позволяя взять все в свои руки. Чувствует слабый стон, сорвавшийся от невольного касания грудью к груди, и сильные пальцы, зацепившиеся за поясницу. — Не могу, — Диана растворяется в ощущениях: еще сильнее сводит ноги, не в силах оторвать ладони от желанных изгибов, судорожно дышит, в перерывах между легкими, едва ощутимыми, но все равно доводящими до исступляющей дрожи поцелуями. Света будто проверяет ее на прочность: зависает пальцами на талии, аккуратно поглаживая. Целует, будто она песочной куклой развалится в ее руках, и никак не идет дальше. Диана изнывает, стараясь не захныкать, чуть съезжает по холодной, местами мокрой стеклянной стене, прилипая к ней кожей и сильнее сводит бедра. Еще сильнее. Терпеть дальше просто невозможно. Тело предательски трясет, грудь налилась до боли, и Диана даже сомневается, что сейчас к ней можно прикоснуться, не доведя до обморока. Внутри — пожар… — Расслабься, Дин, я осторожно, — Света ощущает острые коленки, упершиеся в ее икры, видит зажмуренные веки и Диану, едва не сипящую от желания. Она уже почти на обрыве, а Света продолжает ее мучить слегка касаясь губ и как бы невзначай задевая грудью затвердевшие соски. Становится стыдно. — Вставай, пожалуйста, — Диана подчиняется из последних сил, распрямляется, утыкаясь лбом в плечо, глубоко дышит, пытаясь подавить не дающий покоя жар. — Я не буду мучить, обещаю, доверься. Света чуть отстраняется и сама опускается на колени. Касается пальцами твердого соска, поглаживает ареолу, стараясь осторожно нарисовать подушечкой какой-то известный только ей рисунок, соединив мелкие мурашки. Не сжимает, отслеживая отражающиеся от камня, пока довольные стоны. Губами приникает к чуть выпуклому животу. Целует шрам, повторяя языком путь хирургической иглы, и наконец дает Диане то, чего она так жаждет, вцепляясь до синяков в плечи и прогибаясь в пояснице. Рукой просит чуть развести бедра, скользит от колена вверх, ощущая оплетающую кожу струящуюся вязкую влагу. Без сопротивления погружает пальцы в набухшие складки. Едва успевает услышать облегченный сип и ловит безвольное тело: у самого пола подхватывает Диану на руки, не давая ей больно приземлиться на твердую плитку. — Диньк, ну как так, совсем с ума сошла, — путается в висящих бессильными веревками руках, прислоняет к стене, как когда-то давно в заплеванных питерских арках. Нежно поглаживает, утыкаясь носом в шею. Размеренно дышит, стараясь передать спокойствие. — Тшш, — чувствует крепкие исступленные объятия, которыми Диана еще пытается уцепиться за вертикаль. Больше не получается: она почти заваливается на подругу, сползая дальше по стеклу вниз. — Тяжелая, блин. Сипит извиняющееся: «Прости», — и подстраивается, двигаясь бедрами вперед. — Все хорошо, Дин, все хорошо, — Света усаживается на пятках меж разведенных ног, легонько проходится по щеке, ловит замутненный просящий взгляд и возвращается к лону, продолжая поглаживать. Чуть проникает, ощущая легкое сопротивление мышц. Большим пальцем массирует клитор. Бережно идет по кругу, стараясь не давить. И, почувствовав «можно», все же входит на всю длину, начиная ритмично двигаться. Диана запрокидывает голову, даже не замечая, что впечаталась в стекло уже пострадавшим затылком. Безвольно раскидывает руки, скребет ногтями по плитке, стараясь зацепиться, и беззастенчиво стонет в такт движениям. Ерзает, стараясь насадиться еще дальше, хватается за полуразведенные бедра подруги. Пытается вдохнуть полной грудью, но лишь разбивается о пик, сводя ноги и сжимаясь комочком: спина с шеей превращается в дугу, а руки непроизвольно вцепляются в Светины предплечья, сжимая до угрожающей красноты. Довели. — Дин, пусти пожалуйста, — Света сама не знает о чем просит: отпустить горящие от коротких ногтей предплечья или зажатые еще сокращающимися мышцами пальцы. Диана сипит что-то нечленораздельное и, расслабляясь, тянет на себя. Приникает к губам, даже не старается с нежностью, не перестает обнимать за шею, жадно сминая. Не оставляет кислорода, выжигая все. Дотягивается до груди и начинает беспорядочно ласкать, защипывая ногтями кожу. Заставляя ежиться от пробившего, несмотря на пар, озноба, выкручивает соски, не оставляя выбора — только неконтролируемые стоны на грани воплей. — Я хочу здесь, сейчас… Света не понимает откуда столько сил? Но слушает волнующий шепот и отправляет недоумение куда подальше. Не время включать мозг. «Чувствуй, блять, самая умная». С трудом переводит дыхание, отрываясь от таких манящих, податливых, сжатых сейчас в нерешительную полоску губ. Это выше ее сил. — Идем, тут жарко, нечем дышать. Диана без слов поднимается, справляется с дрожащими, невольно разъезжающимися ногами. Опирается плечом на мокрое стекло и притягивает подругу, выводя ее из тесной, наполненной паром кабинки. Вскользь касается трепещущих изгибов, фиксируя проворные, вновь стремящиеся ее ласкать, руки. Светка хочет вести. Еще раз… Диана не поддастся. Это сродни соревнованию. Второй раунд за ней. — Дин, вода, — Диана недоуменно смотрит и без промедления затыкает рот поцелуем. «Не о том думаете, товарищ, не о том». Хотя, вот она, ее любимая, до чертиков правильная и следящая за всем Светка. Пофиг, что она там болтает в интервью о памяти. Кокетка! Полотенца оказываются на полу сами собой. Почти аккуратная белая куча. Диана не церемонится. Это сейчас не про нее, как бы она не старалась. И пусть потом ей будет мучительно стыдно. И она даже не сможет смотреть Свете в глаза. Потом. Сейчас ее интересуют лишь покатые плечи, прижатые к слишком жесткой для такого отеля ткани, и открытая, манящая шея. Диана легко поглаживает напитанную водой, гладкую и такую нежную кожу. Идеальную, нетронутую загаром. Ловит удовлетворенный стон, очерчивая языком косточки ключиц. Совершенно девичьи, проступающие, стоит Свете лишь до конца опустошить легкие. Диана приостанавливает поцелуй, приподнимает голову. Чуть отстраняясь, продолжает шептать бессвязную чепуху, скользя языком по ушным хрящикам. Дает любимой перевести дыхание. На секунду задумывается: а может она не так и безнадежна в нежности? Крыша вроде на месте, мозг тоже. Она попробует, сегодня попробует от начала и до конца, не скатываясь в возбуждающий ее садизм. Родные руки вновь взмывают вверх, пытаясь притянуть обратно. Перекур закончен. Диана без предупреждения приникает к уху. Посасывает мочку, сбиваясь на легкие, изучающие поцелуи. Каждый миллиметр. Света невольно выгибается, чуть приподнимает бедра, чувствуя тепло в ушной раковине, заставляющее дрожать и не сопротивляться мурашкам, будто сжимающим кожу на черепе. Слишком хорошо. А дальше язык, осторожно скользнувший по щеке, снова очерчивает воспаленный, ноющий контур губ. Света мотает головой, желая отсрочить сладкую пытку. Почти бьется скулой о пол, если бы не сложенная лодочкой рука. — Аккуратнее, родная, — голова все также мотается из стороны в сторону, судорожно дергаясь, — тише, ну, — Диана нежно обхватывает лицо, стремясь усмирить это беспорядочное движение, смотрит на зажмуренные веки, приникает лбом ко лбу, дожидаясь минуты кротости. Спускается ниже, размыкая языком не сжатые усилием губы, вовлекает в осторожный, почти ничего для них не значащий поцелуй. Или нет? Света удовлетворенно выдыхает и отвечает, из последних сил проходясь по нежной слизистой. Хорошо и невозможно одновременно. Слишком отвыкла от таких забегов, а Диана, кажется, даже не пыталась опустить планку. Вот и сейчас она отпускает себя. Не думает: где и как надавить, теряет обычную точность движений. Пальцы сами изучают маленькие, затвердевшие горошины. Ладони проходятся вверх и сразу вниз, растирают выступившую испарину, а губы ловят рваные выдохи. Света бессвязно стонет, кажется, о чем-то просит, напрягаясь всем телом. И Диана исполняет: догадывается оставить в покое истерзанную, покрасневшую кожу, позволяет попытаться дышать, но легкие снова схлопываются от напряжения, едва язык начинает изучать кожу. Света невольно выгибается, цепляется за разгоряченную липкую спину, почти соскальзывает пальцами и все же защипывает, заставляя Диану непроизвольно сжиматься и стонать с ней в унисон. Слишком хорошо, слишком забыто. «Вот как можно было все так проебать?» — Диана смаргивает непрошенные слезы, чуть отстраняется от тяжело дышащей подруги. И спускается ниже. Она всегда уделяла животу непропорционально много внимания, будто пыталась забрать пережитую боль. Начинала с легких поцелуев у края грудины. Благоговейно касалась нижних ребер, слишком выделяющихся, если Света изгибалась дугой. Не отнимала пальцев от груди, продолжая осторожно касаться такой нежной, почти пленочкой кожи ареолы, осторожно сжимала сам сосок. Доводила подругу до неукротимой дрожи, заставляла сгибать ноги в коленях, почти прижимать их к тазу, приподнимаясь, и напрягаться до проступивших на икрах, четко очерченных мышц. Света сводила бедра до судорог, пыталась пошевелить неестественно скрюченными волной пальцами — и терпела фиаско. Скулила, прося провести ладонью не только по промежности, направляла сама и облегченно выдыхала, чувствуя, как Диана подчиняется. Поглаживает кожу, почти сразу переходя на внутреннюю сторону, все же прислушивается к убитому: «Не могу», — сопровождающемуся неловкой попыткой перевернуться на бок и сжаться в комок, обхватив себя руками. — Светуль, я больше не буду, — Диана смотрела извиняюще, быстро поднималась выше и успокаивающе целовала, не оставляя попыток поглаживаниями подарить чуть-чуть расслабления. Сейчас Диана действует точно также. Исследует, почти сразу переходя на живот, утыкается в него лбом. Проваливающийся, чуть двигающийся в такт поверхностного неровного дыхания. Диана приникает носом к теплой коже, вырисовывая прохладным кончиком какие-то непонятные зигзаги, щекоча, зализывает неровную кожу. Света легко смеется и, отдышавшись, с интересом приподнимается на предплечья, пытаясь рассмотреть происходящее. — Динка, дурочка, ты что там делаешь? — рассчитывает на продолжение шутливого пинг-понга. И пугается, услышав сдавленное: — Кушай ты хоть, ну иногда, а, и не только детские пюрешки, пожалуйста — Диана поднимает умоляющий взгляд, а потом, всхлипнув возвращается к «рисованию». Отвлечься, хоть так. Иначе все пойдет прахом. Она слишком себя накрутила. Ведет линию через весь живот до самого лобка. Тяжело дышит, укутывая теплом, прикрывает ладонями проступающие под кожей кости. Ей до чертиков страшно смотреть на это живое пособие по анатомии, слышать почти маниакальные слова о плоском животе до самого конца, запечатленные даже в «Тетради». Нет, эта вся дребедень — она не про Светку, не снова. Пальцы скользят, очерчивая бедра, поглаживают внутреннюю поверхность, ощущая судорожное трепетание мышц, и все равно Диана сбивается на бережные поцелуи сотню раз зацелованных отметин. Если так будет легче, если ее маленькая, совершенно дурная по всем статьям Светка опять расслабленно откинется на нагретые от пола полотенца — она будет. Все что угодно. — Дин, уже давно все хорошо, давай там, слышишь, — Света кое-как дотягивается до спутанных, мокрых от пота и воды прядей, перебирает, пытаясь успокоить. И одновременно конвульсивно напрягает мышцы промежности. Не в силах терпеть перехватывает руку, направляя ее от колена и выше. Прекрасно понимает, почему все выходит именно так, но сейчас… «Пожалуйста», — почти хрипит просьбу, зажмурив веки. Даже удивляется услышав какое-то поспешное, очень согласное: «Конечно». Динка, она не такая, или теперь такая? Дальше думать не дают пальцы, аккуратно поглаживающие налившиеся кровью складки, и умелый язык, дразня доводящий до беспямятства. Света то прижимается к теплому полу, то выгибается дугой, почти заезжая подруге бедром по челюсти. В упоении стонет, дергаясь в каждого рывка внутри. Сминает полотенца, грозясь вырвать их из-под себя, а потом, почти на самом пике, цепляется за выбеленные пряди, почти вгрызаясь ногтями в скальп. Провоцирует слишком резкий, почти болезненный толчок, загоняющий пальцы к самой шейке, и, в последний раз сжавшись до соприкосновения коленей и головы, расслабляется, распластываясь звездой. Все. Тяжело дышит, слушая прерывистое родное дыхание чуть ниже. Наслаждается покоем, отгораживаясь от всего мира. Он подождет. Напрягает только одно: ее любимая фурия опять страдает от излишней энергии и куда-то свалила, оставив без тепла. Сволочь. *** Диана вскакивает почти мгновенно, осторожно высвобождает ладонь. Подносит к свету, проверяя на кровь. Смазанный, слишком быстрый и совершенно не нежный, на грани садизма конец ее не радует. Опять ни хрена не получилось, сколько бы клятв себе она не давала… Хочется заплакать от бессилия. «Зачем Светке вот такая? Такая садистка». Диана приваливается к стене, забивается в пространство между столешницей умывальника и душевой, до максимума сводит колени, устраивая подбородок сверху. Решает, что она уедет, как только все отыграет. И больше никогда никого не потревожит. Хватит. Нечего мучить Светку вот этим подобием. Ничего не получается, как бы она себя не контролировала… А такая неуравновешенная Свете точно не нужна. Диане очень хочется закрыть глаза, но борется, еще шире распахивает веки, наблюдает за громким беспорядочным дыханием и взметнувшимися в воздух, будто что-то потерявшими, руками. Она запомнит. Все это запомнит. Света недоуменно шарит руками в воздухе, не понимая, почему тепло только с одной стороны. Динка же всегда укладывалась сверху, целовала, если оставались силы, но никак не сбегала восвояси… — Дина? — Света распахивает глаза, поворачивает голову в сторону. Подскакивает, натыкаясь на обреченный, почти неживой взгляд. Прозвище из молодости срывается само. Вот что опять не так? Что она себе там навыдумывала? Самостоятельная, блин! Подползает ближе, протягивает руки, стремясь обнять. — Не надо, Свет, я монстр, я, я, — Диана отворачивает голову в сторону. Лишь бы не смотреть в наверняка полные боли и ненависти глаза, сжимается еще больше, стараясь сдержать слезы и отпихивает ладони. Это не для нее. — Ты, монстр? — Света неверяще смотрит на скрюченную, непонятно как втиснувшуюся в такое узкое пространство подругу. — Знаешь, что, Арбенина, отходить бы тебя по заднице, за такие слова, да отхаживать не по чем! Еще скажи, что больше никогда не придешь. — И скажу, — Диана всхлипывает и утирает предательскую влагу, все же покатившуюся из уголка глаза, — зачем тебе вот такая я? Что это сейчас было? Я опять все испортила, — Диана смотрит почти зло и снова утыкается в колени. Лишь бы Света не заметила эту ярость и не приняла на свой счет. Она не для нее, для себя. — Как зачем? — Света непонимающе хлопает глазами, даже опускает на пол поднятое в замахе полотенце. — Люблю я тебя, дуру такую, уже двадцать пять лет, полоумную идиотку, — запал ругательств неожиданно прекращается и Света обхватывает Дианины лодыжки, прижимаясь лбом к ее темечку. — Помнишь, что я тебе говорила про фасад? — Угу, не бывает идеальных. — Воот, и ты мне нужна вот такая несдержанная, говорящая глупости и творящая черт-те что в своих этих Инстаграмах. — Ты тоже там сидишь, не надо тут старушку включать, — Диана улыбается, приподнимая голову, не прячет покрасневшие глаза и утыкается в мягкий, всепринимающий взгляд напротив, который простит, наверное, любую чушь. — А сходишь со мной на концерт, сегодня электричество будет. — Обязательно, — Света поднимается на ноги и протягивает руку, зовя любимую с собой. Диана Сергеевна во всей красе. Только убивалась, а вроде уже и нормально. Точно, ребенок, а детей полагается искупать в море и уложить спать: — Но сначала на море. Диана страдальчески стонет, путаясь в собственных ногах. — В жопу море, дай отдышаться! — Вот, узнаю Диану Арбенину, а то какой-то дохлик. — Я тебе сейчас дам, дохлика, спину потом лечить будешь. — И лечением займешься ты! — самодовольно заявляет Света, утягивая обнаглевшую, но такую любимую упрямицу на кровать. «А неплохо все и получилось», — вскользь думает Диана, стараясь не приземлиться мимо. В своих умениях такого рода она даже не сомневается.