Украла

Они все же выползают на пляж. Диана умильно щурится, прикладывает ладонь ребром ко лбу, делая из нее козырек. Вглядывается в даль, пытаясь отыскать более-менее нелюдное место. Ей хочется спрятаться и никому не показывать свою Светулю. Так эгоистично, по-детски, когда дочки вцепляются в мам, обхватывают ноги и не отпускают даже в магазин. «Моя, исключительно моя». А Света, едва завидев водную гладь, тянет ее за руку к понтону, рассекающему глубь бирюзы. Сурик всегда была любительницей поторчать подольше в душе. Вот и теперь — не терпится. — И обязательно тебе нужно купаться? — Диана послушно плетется сзади, спотыкается о гальку, шипит, но теплую ладонь не отпускает. Дышит во взлохмаченный затылок и представляет сосредоточенный счастливый взгляд, блестящий под падающими полями соломенной шляпы. Светка выискивает заветный спуск. — Именно, обязательно, — оскаливается она во все тридцать два и совершенно по-детски спихивает подругу в воду, прыгая следом сама. Взмахивает руками на глубине, выталкиваясь. Выныривает, шарит около себя, вылавливая застывшую на поверхности, как водомерка, шляпу, и ищет взглядом Динку. Находит рядом, можно рукой дотянуться, если попробовать. Арбенина недовольно отфыркивается и ворчит, пытаясь совладать с намокшими волосами. — Сурганова, писят лет — ума нет, а если бы я захлебнулась? — она пытается сердиться, хмурит лоб, делает страшные глаза. — Тебе жить слишком хочется, да и выпнут тебя оттуда, — взгляд в небо, откинув промокшую по краю солому, — тут еще не донашкодила! — Света отмахивается, нахально улыбается, перебирает ногами, оставаясь на плаву и почти вальяжно поправляет шляпу, разворачивая ее чуть пожухлым из-за воды огромным черным бантом назад. Диана в ответ хитро скалится, подплывает ближе в пару стремительных гребков и с силой начинает бить по воде, окутывая подругу стеной соленых брызг. Света заливисто смеется, отплывает от опасности, отплевывается. Забирается на лестницу, поджимает ноги и цепляется за перекладину, будто боится, что Динка, как русалка, утащит ее обратно, а Диана плавает кругами, дожидаясь развития событий. Легко переворачивается в воде, кружит и даже не замечает момента, когда Света отправляет шляпу на берег и, оттолкнувшись, прыгает обратно в море. Диана отплевывается во второй раз, вертит головой, как собака, пытается пристроить намокшую челку куда-то за ухо, чтобы та не падала на глаза, и, подплыв ближе, приобнимает за талию, мягко подталкивая подругу к лестнице. — Что-то вы у меня, девушка, разбуянились. — Ой, кто бы говорил, — Света фыркает и грациозно, со всей сущностью оскорбленного достоинства, поднимается на понтон. Осторожно переставляет ноги, цепляется за перила сильными руками и одновременно покачивает изумительными бедрами. Диана завороженно наблюдает, даже не замечая, что почти перестала грести и рискует захлебнуться. Потрясающее зрелище. *** Свободные шезлонги находятся подозрительно быстро. На самом отшибе, почти у станции проката всяких туристических развлечений от «банана» до парашютов. Женщины без сил падают на мягкие матрацы, кое-как расстелив полотенца. Ложатся друг напротив друга, зеркалят позы: на живот, вытянув ноги до струны и положив голову на сложенные руки. Смотрят, не в силах оторвать взгляд. «Все повторяется», — почти с ужасом думает Диана, вспоминая как беззастенчиво, с вызовом рассматривала Веткину, как тогда казалось, нелепую знакомую. Сейчас с вызовом не получится. Только с нежностью. Слишком все у них перекрутилось. Любовь не исчезает. Переходит в другое состояние. Прячется. Испытывает. Крадется и, жестом фокусника, исчезает из-под самого носа, но не испаряется в смысле растворения реальности. Она есть и нет одновременно. Если она действительно есть. У них, кажется, есть. С того приснопамятного августа в сотнях представляемых состояний. — Светка, знаешь, ты у меня такая хорошая, — Диана сама не знает почему произносит вертящуюся на языке фразу. Почти сразу же закрывает глаза, борясь со стыдом. Сурганова проигнорирует, скорее всего, или вежливо улыбнется, как ей вбили в подкорку. Это же несгибаемая ленинградка. Читай, пуританка. Но Света осторожно касается ее локтя и порывисто выдыхает: — Так поцеловать тебя хочется, — свешивается, стараясь стать ближе. Этот цветок растили не только в теплице на набережной Попова… Диана неверяще распахивает глаза, судорожно осматривается и садится на шезлонге, потупившись. Страшно и совестно. Вдруг заметят? А потом резко поднимается и, пересев на соседний топчан, приникает к губам. Слегка касается, смущенно поглаживая руки, закрывает глаза, сдерживаясь. Она не должна, не так, не здесь. Чувствует уверенную ладонь, легшую ей на плечо, прижавшую. — Дин, иди сюда. Светка всегда была смелее… Ее маленькая мудрая девочка. *** Диана расслабляется, свешивает кисть с шезлонга и ловит теплые, податливые пальцы. Светка хорошая, очень. Глаза как-то сразу становятся влажными и Диана закусывает губу, заталкивая внутрь непрошенные слезы нежности вперемежку с благодарностью. Так не хочется все проебать. А она в этом, кажется, мастер. А еще не хочется заковывать себя в броню правильности. Это будет уже не Диана. Кто угодно: сценический образ, выгодная пиар-персона, любимица вылизанных журналов для домохозяек, но не Диана. И пусть артисты всегда разделяюсь самих себя и себя на сцене, юлят, редактируют биографию, но нести такое домой — кощунство. Для себя и для нее. Света, как будто чувствует, что подруга отвернулась не просто так. И дело тут далеко не в дающей о себе знать шее. Сжимает руку, словно прося: «Не вытравливай себя, не нужно. Оставайся в балансе со своим внутренним ребенком, который хочет вот так резвиться в воде, рассекая волны. Это нормально, правильно, это и есть ты». Диана поддерживает этот тактильный диалог. Поглаживает тыльную сторону, растирая большим пальцем соленые капли. Она не будет впадать в крайности: становиться до чопорности идеальной, чересчур заботливой в ущерб себе или в высшей степени сумасбродной, пускающейся на авантюры с риском для жизни или кидающей слова, словно те ничего не значат, и последней сволочью, неспособной на человечность, тоже не будет. На минуту становится смешно: Диана так задумывалась достойна ли она Светки, что, кажется, пропустила момент того самого заветного «Да». И даже не в ванной во время истерики. Подруга все сказала как-то мимоходом — и не как в молодости — словами — просто никуда не исчезала. Раз за разом показывала свое безоговорочное доверие. Материла, а потом все равно обнимала. Доказывала, что Динка ей нужна любая — во всех ее проявлениях и разнообразиях. И даже сейчас не отпускает, продолжая крепко сжимать подрагивающую висящую ладонь. Светка хорошая, очень… *** Они катастрофически опаздывают. Об этом Арбениной только что сообщил ее тур-менеджер, а потом обещал самоуволиться. Где-то Диана его даже понимает, но все равно в панике носится по номеру, пытаясь одновременно натянуть футболку со штанами и найти Светин телефон, вибрирующий где-то, осталось понять где. Мечется из угла в угол, откидывает так и не желающие натягиваться брюки, приподнимает диванные подушки, параллельно стараясь не растянуться на ковре, зацепившись ногой за собственную одежду. Шерудит рукой под кроватью, склонившись в три погибели и выставив на всеобщее обозрение свою пятую точку. Как назло — ничего. Возвращается к натягиванию штанов, решив, что стриптиза в ее исполнении этому отелю достаточно. Почти падает, запутываясь в брючинах, а потом с победным: «Твою мать!» — все же выуживает смартфон из-под раскрытой и брошенной на спинке дивана обложкой вверх книги. Трясет томом, представляя, куда бы хотела послать Светку с ее так не вовремя засыпающей памятью. Вот только ж эта любительница русской литературы так может. Диана перестает издеваться над очередным эксклюзивным изданием, потрясая им в воздухе, вертит книгу в руках, любовно вкладывает валяющуюся салфетку вместо закладки, не рискуя загибать уголок страницы, закрывает и кладет фолиант на прикроватную тумбу. Сейчас Светуля терзает Толстого. И замирает, любуясь появившейся подругой. Света выходит из ванной почти что при параде, особенно если учесть, что у нее парад и не парад отличаются только степенью мятости футболки, а, и шириной улыбки. Хотя, сегодня даже извечные штаны уже не настолько широки. А может, Диане кажется. Она вообще не может поручиться за трезвость своего восприятия. — Все, держи, поехали, — Арбенина смотрит в зеркало, лохматит волосы, отмечая, что белки вроде не красные, а синяки под глазами скроет освещение. Сторчеус в этом царь и бог. Подходит ближе, отдает виновника переполоха, на секунду задерживает пальцы, обхватывая ладони, и буквально выталкивает Сурганову за порог комнаты, отрезая ее от извечной сумки через плечо с самым необходимым, — если мы сейчас не выйдем, меня Гриша сожрет и будет прав. Пошли уже, ждут! — ворчит, но скорее для проформы и с большим нежеланием все же отлепляет будто примагниченную руку от так удобно изогнутой поясницы. Как по индивидуальным меркам делали. Света тяжело вздыхает, но карты от номера убирает в карман, вместе с телефоном, и послушно выходит. Иногда ей и правда стоит поумерить свой рациональный пыл. *** В машине они едут молча. Диана провожает взглядом огоньки отелей и смотрит на полную луну, отражающуюся в море, а Света, прикрыв глаза, откидывается на подголовник. Она никогда не любила горные дороги. Перед глазами остается только черный экран. В мыслях примерно тоже самое. Она поворачивается. Как болванчик наклоняет голову к левому плечу, специально, чтобы чувствовать Динкин взгляд. И Диана ощущает эту потребность, тянется к лежащим на коленях рукам, накрывает. Подсаживается ближе. Света безропотно согласилась поехать на концерт. А почему? Боялась второй акустики? Просто стремилась поддержать после утреннего раздрая? Диана не знает, но не отплатить посильным «спасибо» не может. Легонько сжимает прохладные пальцы. Ощущает, что именно так будет хорошо для обеих. Вообще старается в последнее время отпустить разум и делать, даже подумать страшно, как хочется. Это что-то сродни последней надежде. На площадке царит привычно упорядоченная суета. Будущие зрители с интересом смотрят на настройку звука, парни снуют, бегая за непоместившимися в руках проводами. Диана перебрасывается парой слов с музыкантами, которые будто и не заметили вчерашних перемен, играет песню. Удовлетворенно кивает. Ее ребята и так знают: сделали необходимое. Все в порядке. И уходит за сцену. Чек окончен. Свету никто не замечает, или искусно делают вид. Она не знает. Но положение вещей ее вполне устраивает. Она, по сути, никто. Невольный зритель, которому позволено чуть больше, чем стоять в стороне, рядом с высокими, украшенными каким-то пластиковым ширпотребом, столами. — Идем, или? — Диана подскакивает неожиданно, вопросительно смотрит, дожидается кивка и уводит ее, но не в гримуборную, а к морю. Хорошо помнит сияющие счастливые глаза. За них она, наверное, расшибется в лепешку. Они идут вдоль кромки воды, вслушиваются в гомон чаек и тихий плеск накатывающей волны, перебирающей камни. В них всех изменилось. Можно даже не касаться, держаться друг от друга на почтенном расстоянии. И так все ясно. Диана сцепливает руки за спиной и выдыхает: больше можно не разменивается на правильно и нужно. Устала. Лучше довериться. Туда-сюда. Они ходят медленно, в ритме заходящего солнца. Игнорируют отдыхающих, решивших тоже устроить вечерний променад. Отгораживаются, кидая друг на друга робкие взгляды. Сет отходит как-то на второй план. Диана хочет раствориться в мгновении. И у нее это выходит. Гомон детей сам собой замещается звуками моря, а люди превращаются в неясные тени. Выхватывается лишь одна фигура на переферии. Самая дорогая. Они возвращаются к сцене с первыми аккордами интро. Диана порывисто сжимает Светины плечи, цепляет «базу» и «уши», пропуская провода под футболкой. — Пожелай мне удачи, — хватается еще раз и, дождавшись кивка, уходит к парням. У них традиция. Света застывает у кофра, облокачивается локтем на какие-то декорации. Следит за напряженной спиной, складывающейся под весом гитары, ловит довольные взгляды. На секунду даже боится, что Динка подбежит, за руку вытащит ее на сцену. Она может. Или прервет свой монолог про первые гастроли, заведенный будто специально для нее, и попросит свидетельств второго очевидца происходившего. Но нет. Диана честно только смотрит и отправляет техников в другую кулису, чтобы не мельтешили. Сначала пробует кидать взгляды через раз, сдерживаться. Мнет карманы штанов, сжимает микрофон, грозясь переломить, и слишком сильно бьет по струнам. А потом плюет на все. На РасСветах беззастенчиво оборачивается, подмигивая, а РасСвета как-то сама теряет приставку. Диане терять нечего. Да и кто поймет. На Розах благодарит за букет и, вытащив одну, самую крупную, с тугим нежно-кремовым бутоном в окружении насыщенных зеленых листьев, отточенным движением кидает ее Свете. Сурганова ловит, склоняет голову в благодарности и легко ведет пальцем по стеблю. Прижимает розу к щеке и целует в самый центр, чтобы потом провести от виска к подбородку. Диана завороженно смотрит, пропуская припев. Сегодня она будет целовать именно так. Час пролетает слишком быстро. Арбенина избавляется от оборудования и, кивнув, убегает к машине. Ее уже ждут. Всю дорогу вертится на сидении, но говорить не решается. Эмоции ей плохой советчик. Особенно, на контрасте с умиротворенной Светой, которая так и не выпустила из пальцев розу. Она дождется отеля. Выплеснет все там, за закрытыми дверями, а пока потерпит легкое электрическое покалывание на кончиках пальцев и томящиеся губы. Сцепит руки, отвернется, чтобы не провоцировать. А потом, едва переступив порог комнаты, поймет — все прошло. Осталась только приятная ломота. — Все? Отпустило? — Света смотрит внимательно. Закрывает дверь, щелкая внутренним замком. Оттесняет в ванну. Укладывает розу на полку для багажа. И Диана понимает: дальше в фокусе только она. Цепляет ворот футболки, просит поднять руки, ласкает, проходясь пальцами по животу, зависает, изучая. Так хочется касаться до изнеможения. Любить, не останавливаясь. Отказаться - кощунство. Диана опускается на колени и, обхватив талию, тычется носом, перемежая поцелуи с простыми касаниями. — Дин, ты так и не привыкла… — Света легко поглаживает волосы, улыбается, смаргивая слезы. — Пошли, — стягивает ненужное оставшееся тряпье. С нее и с себя. Гладит, доводя до сладкого исступления. Они стоят под теплыми, бьющими почти что с силой струями. Касаются друг друга, беспорядочно, отпустив свое рацио. Просто потому что хочется, обоюдно. Света прикрывает глаза, почти засыпая, разморенная теплой водой и лаской. Диана усмехается, закрывая кран. С них хватит. Стягивает полотенце, быстро обтирает подругу, заворачивает на манер платья. — Все? — Света смотрит недоверчиво, прищуривается, надеясь найти все ответы в глазах напротив, а Диана мычит отказ, завернувшись в полотенце сама. Нет, совершенно не все. Но Динке не хочется, чтобы ее Света просто свалилась от усталости, и потому она, аккуратно поддерживая, доводит ее до кровати. Как маленькую девочку. Они обе сейчас дети. Усталые, счастливые и, внезапно для самих себя, любимые. Так странно. Они не чувствуют никаких бабочек, беспорядочного дыхания или учащенного пульса. Наверное, их подвид любви в книжках просто не описан. Диана укладывается в постели, притягивает к себе Свету, зарывшуюся в мягкое белье. Из последних сил вытягивает из-под тел жесткие полотенца и подтыкает одеяло, делая из него конверт. Смотрит на счастливо зажмуренные глаза и блаженно расползающуюся улыбку. Не перестает гладить, убаюкивая. Как обещала, скользит от виска в подбородку. — Светка, ты у меня такая хорошая, очень. Света сонно приоткрывает глаза, пытаясь разглядеть что-то в темноте. И не получается. Остается только чувствовать. Легкие прикосновения, чуткое дыхание и прохладные пальчики. — Ты тоже хорошая, Динь, слышишь, — прижимается еще ближе, котенком устраивается на груди и уплывает в дремоту, растворяясь в нежных ласках и трепетных поцелуях. Диана бережно прижимает Свету к себе, прикрывает глаза, расслабляясь. Сопротивляться сну не получается. Слишком тепло, легко и хорошо, как никогда раньше. Кажется, она полюбила сентябрь. А Светку не переставала.