Украла

Диана потягивается. Осторожно выгибается, стараясь не разбудить сладко спящую, все также свернувшуюся клубочком Свету. Поворачивается, закрывая лицо подруги от скользящих по комнате солнечных лучей. Рассматривает почти исчезнувшую морщинку в межбровье и подрагивающие реснички. Приобнимает за плечи, чувствуя, как Света привычно утыкается носом в шею и тепло размеренно дышит. Целует в лоб. Слышит тихое, улыбчивое: — Доброе утро. — Самое доброе. Осторожное касание нос к носу. Диана прикрывает веки и наслаждается: Света по утрам такая умиротворенная, невозможно родная. Прижимается и поглаживает пальцы, не находя сил для поцелуев. Невинное действие парализует разум. Обоюдно. Они еще не привыкли. — Носики-курносики сопят, — со смешком пропевает Света, обнимая любимую. — И откуда такие познания в детской советской эстраде? — Диана вопросительно выгибает бровь, гладит пальцами висок, наблюдая, как Света довольно жмурится, стараясь перехватить теплую ладонь. — Бабуля пела, когда я ночью просыпалась. Ложилась рядом, брала за руку и пела. Тихонько, чтобы соседей не разбудить. Сама помнишь, какие у нас стены, — сдавленный смешок, — они и так были недовольны моими скрипичными концертами. Им в пять вставать, а я тут пиликаю по вечерам. Диана улыбается, слушая эти отвлеченные рассказы, поправляет перекрутившееся одеяло, гладит Свету по голове и представляет дородную женщину в вылинявшем халате, обязательно зеленом и с мелкими цветочками, от которых рябит в глазах. Стоит такая на пороге, орет претензии и трясет поварешкой. Для весомости слов. — А еще, знаешь, мне бабуля как-то одеяло сшила. В Детском мире выбросили, она очередь отстояла, а подходит — там только для малышей, считай новорожденных, остались. И мое уже дряхлое, если на свет посмотреть — можно небо увидеть. Вот что делать? Она взяла. Потом достала откуда-то старую машинку, еще довоенный Зингер, и сострочила два одеялка вместе. Я под ними до сих пор сплю. Красивые такие, теплые, не знаю, как до сих пор греют. Морковное и розовое. И оба с павлинами. Бабуля как-то попросила для правнуков сберечь. Но вот не получилось, только самой заворачиваться, — Света прерывается на полуслове и утыкается в подушку. Чувствует, как Диана осторожно касается ее оголенных плеч, целует и замирает, не отстраняясь. Укутывает своим теплом. Совсем как в детстве. — Светуль, родная, шшш, — прижимается и обнимает крепко-крепко, чувствуя, как подруга расслабляется в объятиях. — Динь, так хорошо, — Света переключается, довольно растягивает слова. — А поцелуешь? — не открывая глаз, подставляет лицо. Состраивает бровки домиком. — Только без грехопадений, у меня и так после вчерашнего все болит. Света хихикает, приоткрывает глаза и смотрит с такой любовью, что Диана не может не тянуться навстречу. Ощущает, как подруга начинает отрывисто касаться губами то шеи, то лица, то плеч, перемежая поцелуи с заботливым: — Где еще полечить? Диана смеется, тут же касаясь в ответ, невесомо, осторожно, бережно. Вот как ей можно отказать? Нежной, ласковой Светке, которая так беззащитно льнет, безропотно растворяясь в объятиях. А если еще смотреть, как она довольно жмурится и все сильнее обхватывает талию, прижимаясь близко-близко. — Так хорошо? — Очень, — Света на ощупь находит податливые губы, касается самого уголка и замирает. Хочется петь, и читать стихи, и вот так вот утыкаться носом в теплую скулу, и никуда не двигаться. Наверное, к чему-то подобному она и стремилась. — Тепленькая такая, — к своему ясному персональному Солнышку. — Детеныш ты, Светка, самый настоящий. Осталось только на площадку тебя водить и набор пасочек вручить, для куличиков. — От куличиков, пожалуй, откажусь, а вот прогулка… Света мечтательно прикрывает глаза и срывает еще один кроткий поцелуй. К чему-то большему душа сейчас совершенно не лежит. Да им и не нужно… — Тебе бы только целоваться, — щелчок по носу, — а я в горы хотела, на Памуккале. Там такие виды, все белое-белое и город заброшенный с источниками. Говорят, постоянные тридцать семь градусов. Все как ты любишь, тепленькое, буду тебя греть. — Ты меня и сейчас греешь, — Света натягивает одеяло до самого носа и прикрывает глаза, — но поедем, обязательно. Диана притягивает Свету к себе. Легко, невесомо целует, тут же чувствуя податливый ответ, прижимается, обхватывая лицо. Заставляет любимую дышать через раз и сама растворяется в ощущениях. Возвратиться в реальность приходится только из-за упирающихся в грудь, почти насильно отстраняющих ладошек. Что-то случилось? — Все, не могу, — едва слышный шепот и недовольное: — Ты так соскучилась меньше чем за сутки? — в компании ехидного смешка. — По тебе я всегда соскученная, а сейчас вообще наверстываю упущенное, так и знай! Диана ловит лукавые смешинки в уголках глаз, чувствует пальцы, обхватывающие ее скулы и тихое, на грани шепота, воркующее: — Иди сюда, моя маленькая ненасытная девочка, — тонет в очередном поцелуе. «А ведь только не могла. Как влюбленные подростки, ей-богу, даже отчаяннее девяносто третьего, дорвались…» — додумать мысль не получилось… Мир снова сузился до осторожного прикосновения. *** Ехать решают, пока солнце не достигло зенита. Света ворчит, что Диана так нормально и не позавтракала, отвлекаясь на беседы с оператором, но та только отшучивается, заставляя Свету краснеть до самых ушей. — Я уже сыта, одной восхитительной фурией, — лукаво усмехается и галантно захлопывает дверь авто. Устраивается рядом, находит тоненькую ручку и сжимает, говоря: «Рядом». Дорога длинная, петляющая, с постоянными горными подъемами и спусками. Сначала Света пытается следить за проносящимися мимо кедрами или просто смотреть на асфальт. Потом запрокидывает голову, сосредотачиваясь на небе, лишь бы не натыкаться на отвесные обрывы, отгороженные хлипким отбойником. Диана замечает мечущийся взгляд и ссеревшее лицо. Осторожно сжимает обе ладони, отвлекая ничего не значащим разговором. Болтает про Мартемок, которые повадились спать с ней, облепляя с обеих сторон. Чувствует какую-то сдавленную реакцию и тихое: — Они скучают, Дин, очень. Больное. — Я знаю, — Диана запускает пальцы в волосы и закусывает губу. Смотреть невозможно. Раньше Диана не отождествляла, но сейчас Света неуловимо напоминает ей Марту: своей педантичностью, некой эмоциональной резкостью движений и минутами невозможной нежности. Света аккуратно поглаживает сжатые до белизны пальцы, не решаясь что-то добавить. Она не имеет права. — Они, уже, кажется, на все согласны, даже на концерты, лишь бы со мной. В прошлый раз были в Турции все вместе. Жданов до сих пор на Темку косится. Пробудка с водой на голову ему не понравилась. — А мои вечно засыпают в аэропорту под стойками, пока Лена негабарит оформляет. И этот ее остывший кофе, бодрит, видите ли, лучше, — Света фыркает, — оставляет где только можно. Благо что вляпываюсь черными штанами. Хоть пятна не видно. Но холодно же. И потом на мороз. Жуть. Диана слушает, сосредотачиваясь на богатой мимике подруги. Следит за взмывающими в недоумении бровями, хочет прикоснуться к появляющимся из-за недовольства жвалкам и тихо смеется, слушая о Тхае, путешествующем в компании розового плюшевого кролика. На удачу. Светка отвлеклась. Спустя час подруга начинает зевать, все чаще прикрывает глаза и сбивается с мысли. Диана решает — оно к лучшему. Притягивает любимую к себе, устраивает на плече и поглаживает лоб, лохматя челку. — Не смотри в окно, просто закрывай глазки и засыпай. Они доберутся с минимумом проблем, а потом Диана напишет разгромный отзыв. Процесс она представляет с каким-то внутренним садизмом, но все честно — компания заявляла, что они поедут тоннелями и без всяких остановок по бесконечным магазинам? А в итоге? Тащатся обычным горным маршрутом. Еще и останавливаются… Диана вертит головой, предполагая заправку. Мимо… Сувенирный! Полчаса. Ну просили же! Без этой туристической дребедени. Отвезти-привезти. Все! Но количество долларов сверху турков, видимо, не волнует. Все равно попытаются что-то всунуть. А вдруг? Диана хмурится, просит водителя выйти, дает ему купюру и настойчиво требует ехать дальше, не выматывая ей нервы. Садится обратно, сразу же натыкаясь на смущенный взгляд. — Уже приехали? — Нет, заяц, спи. Так, остановка на кофе-туалет. Сейчас поедем. Света удовлетворенно кивает и, привалившись к плечу, засыпает снова, убаюканная трелью каких-то птичек. Диана внимательно рассматривает подругу, уже сама отвлекаясь от проносящихся обрывов. На спуске — зрелище вдвойне жуткое. Следит за подрагивающими веками, почти прозрачной, будто истончившейся кожей. Делает мысленную пометку: до спектаклей Света будет есть и спать, исключительно, чтобы потом не ходить полутрупиком. И под ее надзором. Телефонным или личным — как получится. А потом осаживает саму себя. Снова контроль, снова «золотая клетка». Нельзя, как бы не хотелось сделать все. Залюбит до смерти. Приобнимает за талию, едва не срываясь на поцелуи. Утыкается в шею, мысленно прося Свету тормозить ее. Говорить, когда она заходит слишком далеко, даже из благих намерений. Не держать лицо до последнего. Ведь всегда можно договориться. Ведь правда? Любовь — это не про рукоприкладство и насилие, сменяющееся «медовыми месяцами»? Диана слишком боится повторить качели молодости. Еще одного витка она просто не переживет. Да и Света тоже. Исход известен. Она наверняка напьется до беспамятства и где-нибудь замерзнет, как последний пьянчуга. Сколько раз Света ее доводила до тепла? Не соглашалась с пьяным ультимативным: «Буду спать здесь!» — сказанным в сквере на Литейном. Помогала вымыться и не разбить голову из-за шатающегося мира. Такого больше не будет. Так и умрет на лавочке. Про Свету думать даже не хочется. Она забаррикадируется в своей раковине и будет медленно увядать, кое-как, номинально, цепляясь за жизнь. Уже увядала. Это было заметно даже сейчас, в аэропорту: измученная, с резко проступившими морщинками, перекошенным из-за спазма лицом и бесконечной болью уже не в серых, а будто выцвевших глазах, которые заблестели только в предвкушении встречи. Диана такое видеть не хочет, не ради этого она столько пыталась. Пусть неумело, почти в игре, сама не до конца осознавая что делает и зачем, но ведь пыталась. Светка заслуживает быть счастливой всегда, а не вот так, ситуативно. «Родная, ты только живи, ты, пожалуйста, пиши, люби и знай, что я всегда где-то рядом», — слова всплывают в сознании сами. Диана вспоминает мягкую улыбку, обеспокоенный взгляд и теплые пальцы, которым дали волю только за кулисами. Мысленно обещает: будет исполнять все заветы… И зеркалит пожелание. У них все на двоих. Хватит уже бегать от очевидного. *** Света осторожно ходит по травертинам, каждый новый шаг начинает с зависания на мысочке, будто проверяет известняк на прочность. Всматривается в белую взвесь под ногами, придающую террасам потрясающий голубоватый оттенок. Ведет ступней, запуская небольшую рябь и усаживается на самом краю. Вглядывается в леса, оплетающие горные хребты. И зовет Диану. Тихого, осторожного: «Динь», — вполне достаточно. Арбенина подсаживается почти моментально, поправляет шляпу, не упуская возможности дотронуться, и мимолетно касается руки, ощущая, как ладонь крепко сжали. Светке нужно. В людском столпотворении они все больше молчат и общаются вот так. С рукой в руке жить становится как-то легче, Света это понимает еще на узкой горной тропе, истоптанной туристами и отполированной до блеска, отчего цепляться за поверхность — почти невыполнимая задача. А в галдящей китайской толпе — подавно. Но едва ощутимое тепло рядом и уверенные руки, поддерживающие при любом неосторожном шаге, делают все вполне посильным. Но это все прошло, и сейчас они просто сидят и любуются. На простирающуюся внизу выжженную равнину. На маленькую серую птичку с длинным хвостом, заинтересованно наклоняющую голову в их сторону, а потом перелетающую к Свете прямо на бедро. — Маленькая, ну нет у меня ничего для тебя. Тапок же ты грызть не будешь? Диана вслушивается в мягкий текучий голос и едва слышно смеется, когда птичка согласно чирикает в ответ и, поклонившись, улетает. Ее Белоснежка очарует кого угодно, даже вот такую малютку. Света еще какое-то время наблюдает за мельтешащими внизу туристами, а потом неожиданно произносит: — Динка, спасибо тебе большое, — сжимает пальцы. — Не за что. Диана отвечает глухо, даже хочет выдернуть руку и спрятать ее в карман шорт. Она никогда не умела принимать благодарности, особенно такие: сказанные тихим шепотом и вроде бы за само собой разумеющееся. — Нет, Дин, правда, спасибо. Вот когда бы я еще на такую красоту полюбовалась? Света поворачивается и застывает, еще сильнее сжимая ладошку. Диана хочет сострить что-то про супругу, но вовремя прикусывает язык и просто обнимает. — Знаешь, я раньше столько раз себе представляла, как ты приедешь и куда-то меня позовешь, что когда все произошло — просто растерялась. Смотрела в телефон и с трудом верила. Даже в аэропорту еще сомневалась, пока не увидела. Все думала: может фанаты развлекаются? Они у нас товарищи деятельные. Письма «от тебя» подкладывают регулярно. — Иногда даже чересчур. Диана легко касается губами виска и замирает, пытаясь запомнить все до мелочей. Родную, привалившуюся к плечу Свету, яркое солнце, раскрашивающее кипарисы в сочную зелень, поблескивающую, как с картинки, голубоватую воду внизу и поразительное отсутствие шума, будто их отсекли от остальных. Им придется расстаться, уже скоро. Пусть ненадолго и с обязательной встречей, но ведь придется. Без этого никуда. Диана не хочет отпускать, но все же смиряется, принимает необходимость скрепя сердце. «Опустела без тебя земля», — чарующе напевает Кристалинскую, и Света сначала даже не понимает: кто решил устроить концерт? — а потом растворяется в осторожном, бессильном голосе. В нем столько тоски, отчаяния и боли, что просто слушать — невозможно. Света бережно путается пальцами в нагретых солнцем волосах, щекой прижимается к макушке, чувствуя, как Диана цепляется за ее ладонь. Маленькая, хорошая, очень нежная девочка и, главное, беззаветно отдавшаяся ей. Последнюю строчку они пропевают дуэтом. И пусть песня про космонавтов… — Я приеду, первым же Сапсаном. Света сглатывает комок и утыкается носом в макушку, укрывая Диану полями своей шляпы. — Дин, пойдем в тень, у тебя голова совсем горячая, — Диана довольно улыбается и верит в первый Сапсан, тем более до спектаклей остается всего ничего, и такая трепетная забота. Невозможно не поверить. *** Бассейн, по легендам дарующий вечную молодость, поражающие воображения камни, некогда бывшие чьим-то домом, раскидистые сосны и притягивающие взгляд своими цветами олеандры — все смешивается в калейдоскопе. И Света даже не хочет разбирать день, как делает это обычно, представляя момент за моментом. Главное — Динка искренне смеялась над животными, вдруг привидевшимися ей в камне, шутила, что идти в бассейн Сургановой противопоказано — вдруг после купания придется с маленькой Светочкой нянчиться? А как же Оркестр без своего дирижера? А потом Диана со смехом улепетывала от раздраконенной подруги, стараясь не навернуться из-за разбросанных по дну обломков колонн. И все же полетела в воду, отвлекшись. Почти попрощалась с целым носом. — Дин, осторожнее, я не хирург, — и очутилась в крепких руках. А сейчас они, уставшие за день, разморенные термальной водой с ласковым солнцем, сидят в маленьком ресторане и расслабленно любуются на «Хлопковый замок», отражающий богатые, красно-оранжевые закатные лучи. Света осторожно наклоняет бокал, наслаждаясь на просвет цветом насыщенного рубина. Пьет маленькими глотками, скорее созерцая обволакивающую стекло жидкость, а Диана не сводит глаз. Насколько она не хотела идти в ветхую беседку, почти привалившуюся к старому домику с обвитыми виноградом стенами. Канючила, узнав, что хозяин почти не понимает английский, а теперь безмерно благодарна Светиной настойчивости. За такого сибаса в соли Диана готова заказ нарисовать, если понадобится. Тем более, местное ежевичное вино Светка, кажется, поставила вровень с любимым белым полусухим, обязательно из Португалии. И Диана понимает почему. Легкий, едва уловимый аромат ягод, терпкость послевкусия и обволакивающая сладость. Все, что ей раз за разом приносила Света — осторожно маячила на горизонте, манила, приглашала растворится и каждый раз проверяла: точно ли стоит продолжать? Боялась ошибиться, придумать все в своей голове, а потом столкнуться с реальностью. Сейчас Диана готова смириться даже с Эллой. Слишком уж настойчиво, показательно вскользь Света шутит про коммунальное детство, когда спать вповалку было необходимостью, и отводит глаза. Пока Диана не может четко понять что же не так, только замечает: при каждой возможности любимая жмется, находит руки, а до этого — ходит вечной струной. Как-то сами собой в памяти всплывают одиночные съемки, где Света контролировала любое движение и вела себя подчеркнуто ярко, почти театрально. Догадка всплывает почти сама — Света боится, как любой ребенок, которого оставили без поддержки: в той же в очереди сказали, что придут, а сами ушли в самый далекий отдел. — Дин, мне страшно. Я не хочу, чтобы это все заканчивалось, — вдруг произносит Светлана, допивая вино одним глотком. Кидает затравленный взгляд. Картинка складывается, подтверждая предположения. Они снова думают в унисон, давая друг другу ответы. Диана медленно поднимается и, обойдя столик, становится на колени. Обнимает через спинку стула, будто боится испугать. Касается талии и шепчет в переплетающиеся прутья: — Светуль, родная, я же здесь. Не бойся, у нас ничего не заканчивается. Просто передышка, но если… — подбирает слова, сглатывая, и мягко прижимает ладонь к рвано вздымающемуся животу, — тебя что-то беспокоит, давай я останусь. Только скажи. Света закусывает губу, даже забывает поставить бокал на стол, все еще сжимает ножку. Кажется, впервые, они заговорили настолько серьезно. Диана, вроде бы, остается тем же ребенком, даже принимает такую часть себя, но все же задумается. И, вроде бы, даже не играет. «Познать Арбенину. Этот переплетающийся комок эмоций и ипостасей, наверное, невозможно, но… происходящее. Забота, трепет. Приятно и, неожиданно, не напрягает», — Светлана хмурится, решая, что же ответить и все же выдыхает, сжимая ладони: — Нет, Дин, не надо. Я справлюсь, как-нибудь. Даже без… — имя не произносится, хотя Диана и так все понимает: последний вариант, только бы не остаться одной в огромном доме. — Не маленькая же я девочка, — смешок. — Будем считать, что я тебе поверила. «Но» не произносятся. Они наворотили столько, что усугублять — легче легкого, а вот распутать этот ком недопонимания, амбиций и эмоций… Наитием Света понимает: она может приехать когда угодно, позвонить и попросить поддержки — но все равно сомневается: — Тебе это точно нужно? Даже если я тебя буду доставать по мелочам, звонить по ночам и становиться невыносимой? Только честно, — она решает узнать все наверняка. Одним разом вскрыть нарывы и выдавить гной. — Свет, если бы мне было… не нужно, — Диана выделяет «не нужно» голосом, сильнее прижимает ладони и совсем тихо добавляет: — Меня бы здесь не было. Света кивает чему-то своему. Сомневаться друг в друге они будут еще долго. Просто так опыт из головы не выкинуть. К сожалению. Дальше встает уже сама Света: не может только чувствовать. Выскальзывает из объятий и просит Диану подняться, буквально уговаривает: — Динь, хорошая моя, — обвивает талию, — мне почему-то всегда кажется, что тебе мало моего согласия, мало того, что я здесь сейчас, с тобой. Диана стушевывается и, сглатывая, прижимает подругу к себе, утыкается лбом в плечо. — Нет, Светуль, достаточно, даже слишком, просто я трусиха. Сейчас одно, вот все хорошо, и ты рядом, а потом… я даже думать не хочу. И вроде понимаю, что нужно наслаждаться моментом, что все есть. И не могу, я не такая сильная, мне все нужно из себя вытаскивать, — Диана замолкает и почти сразу продолжает: — Знаешь, после кесарева, вот хрен ты встанешь в первый день, а еще и клиника попалась, за совместное пребывание, надо… — Диана кривится, будто до сих пор чувствует швы, — но… почему-то ты вспомнилась. Вот Светка же могла встать с перепотрошенным животом, а ты? Такая нежная? Ну и… встала, и малых мыла-пеленала-кормила, хотя вечно перед глазами было темно, — Диана неловко разводит руками, замирает, даже не совсем понимая зачем рассказала эту историю, и тихо ойкает: слишком уж сильно ее сжала Света. — И сейчас я тоже не думала, что ты придешь. Смотрела до четырех по сторонам, а потом полезла номер искать… Правда ждала тебя совсем не там, — Диана почти смеется и, кажется, даже весело. — Свет, я не верила. Перед самолетом думала, что сбежишь ты в какой-нибудь Цюрих, там же была посадка. Или вообще исчезнешь, а я останусь. И все это будет миражом. Я дура, да? Света беспорядочно гладит подругу по волосам. Улыбается. — Нет, Дин, ты не дура. Знаешь, как я одно время по твоим концертам ходила: выпивала пару рюмок и потом жалась к стенке. Надеялась, что заметишь. Только букет никогда не отдавала. — А Рига? — А в Риге я выпила гораздо больше. Половину не помню. Только тебя, ошарашенную. Как не навернусь? Тоже дурой была. — Обе, мы, похоже, дуры… Одна вспоминает, другая по концертам шляется, — Диана на секунду замолкает, а потом, словно вспомнив, обескураженно-тихо выдает: — А я ведь тоже шлялась, — опускает глаза, стыдясь происходившего. — К тебе домой приходила. Сидела на лавке, смотрела в окна и шла восвояси. — Так боялась? — Не пила перед, совестно было такой заявляться после всего, — кривой смешок. — Но так хотела увидеть. Нужна ты мне, Светка, до чертиков. И была нужна, и сейчас — ничего не поменялось, слышишь? — Я люблю тебя, слышишь, я люблю тебя, видишь, — Света тихо напевает собственную песню, раскачиваясь в такт. Гладит вздрагивающую спину, даже пугается Динкиного почти неслышного ответа на «Давай еще поживем?» — Обязательно. Диана не рискует целоваться на глазах у немолодого турка: он и так слишком пристально наблюдает за их разговором — хотя так хочется. Прикоснуться губами, застыть и ощущать осторожные поглаживания вдоль позвоночника, но сейчас будет лучше просто притянуть подругу, нашептывая неостанавливающееся: — Не покину, — размеренно дышать, зарывшись в волосы, и улыбаться, чувствуя настойчивые, непривычно сильные руки. Светка не отпустит. В машину они садятся выжатые, словно после марафона, но Диана, кажется, впервые может без содрогания думать о завтрашнем, последнем дне в Турции. И при этом легко смотреть на Свету, не пожирая ее взглядом. А Сурганова, наверное, только сейчас перестала искать тепла побитым котенком. Все внезапно затеянное оказалось не зря. Даже удивительно. В отель они приезжают почти за полночь. На автомате добредают до номера и, едва раздевшись, засыпают. В этот день, у них все было слишком. Только уснуть получается по-прежнему лишь друг на друге… И обнявшись. Что будет без этого ритуала? Обе даже боятся представить. Но продолжают цепляться за родные предплечья с ладонями, пока можно.