Бабье лето

Прикосновение холодного ветра к разгоряченной коже — и Неро бьет крупной дрожью, словно от страха. Голова дымится от боли — и пули летят через чёрный зрачок, и уши кровят от крика внутри. Звон битых бутылок — и холодные розы влажно цветут на плече.  — Ты как, пацан? Холодная роза цветет на этикетке вишневого пива, которым Данте отсалютовал по его горячему плечу.  — Будешь тут нормальным, — рычит мальчишка, отворачивается: белая челка спадает на переносицу. — Я не хочу. Данте падает на ступеньки агентства с отчаянным вздохом: трет бутылки друг от друга и отдает Неро нечто вспенившееся и вишнево-цветущее.  — Выпей. Полегчает.  — Данте, твою мать! — бутылка, расхрустевшись в демонической лапе, отправляется куда-то в сумерки. — Я человека пристрелил! Живого! Данте топит очередной вздох в уцелевшей бутылке пива, а потом трет виски: с подростками гораздо труднее, чем он мог подумать.  — Это был не человек, а психованный выродок, который убил собственного отца. Мир станет лучше, поверь.  — Он не был одержим! Он был обычным! — Неро птахой вскочил в фиалковый воздух. — Он… И воздух дрожит, вихрясь по разбитым ребрам. Неро вздымает свой голос грозовыми покатыми тучами, но тут же спустя секунду оступается — и слезы цветут на щеках, словно все те же розы на этикетке. У Неро жжется в груди, в глазах, в переносице, — все нутро неумело прожигает насквозь от истерики.  — Он да он, — небрежно опрокинул Данте, а затем, подавшись вперед, взял мальчишку за дрожащую руку. — Все, забудь о нем. Иди сюда. Неро заходится кашлем и всхлипами, неотличимыми от судорог — руки прижимает ко рту, пытаясь подавить эти вспышки, а делает только хуже. Сердце у Данте кровит, и если бы Неро хоть что-то видел сквозь слёзы — заметил бы горячее пятно слева, под плащом.  — Все, пацан, давай прекращай, — голос звучит так устало, как будто бы Данте вновь проходит через что-то старое, пережитое, давным-давно забытое. — Ну ей богу, хорош. Ты все равно ни в чем не виноват. Стаскивает с себя красный плащ — как раз под цвет алых глаз и щек мальчишки — и кутает Неро в него, вызывая удивленный всхлип и странный взгляд в пелене. Нос сию секунду тычется в крепкое плечо охотника, словно у слепого доверчивого котенка, и Данте подставляет его и свою грудь для слез, спину — для беспомощных царапин. Прижимает Неро к себе за мальчишескую острую талию и взъерошенную белую макушку: чтоб не отстранился, чтоб резкие вздохи отдавались болью в легких до тех самых пор, пока истерика не сорвется молниями в рассеченные деревья. Плащ Данте несоразмерно огромен: охотник обнимает как будто бы не вспенившегося подростка, а кулек с потерявшимся младенцем, перевязанным красно-черной тесьмой. Плащ почти не держится на мальчишеский плечах — лежит на них рыхлым сугробом, пряча в своем багряном тепле и спокойствии. Неро согревается очень быстро. Плач под этим огромным плащом кажется лишь маленьким эхом, которое с каждой минутой становится всё тише и тише. Рука на затылке перебирает сумеречные прядки — острые, как осколки бумаги. И голос звучит так мягко и тихо:  — Ну, угомонился? И ответом — лишь ужасно маленький, кошачий кивок, которым Неро зарылся в плащ еще глубже.