send nudes

'Я все ещё почему-то помню каждое твоё касание. Помню сколько их было, помню, где. Но времени, черт возьми, прошло уже столько, что детали начинают мутнеть в моей памяти, как и твоё лицо в моей голове, а события путаются, смешиваются. Но я все ещё помню, что чувствовал в те разы, когда ты касался меня своими шершавыми пальцами'

Будильнику сегодня не суждено разбудить своим мерзким звуком, как и ближайшие 2 месяца и 24 дня. Каникулы. Ка. Ни. Ку. Лы. То самое слово, от которого улыбка растягивается едва ли не до ушей, и Тэхён, заворачиваясь поглубже в мягкое и свежее постельное белье, что пахнет маминым любимым кондиционером с лавандой, продолжает вдыхать воздух проветрившейся за ночь комнаты. Птицы за окном щебечут какую-то свою песню, громко и надоедливо, да так, что спать становится больше невыносимо. Тэхён чувствует этот дух, чувствует пропитанную тремя месяцами безграничных солнечных дней и веснушек свободу. Разлепить веки сейчас кажется чём-то невообразимым, ведь на часах всего ещё десять утра. Родители давно на работе, дома никого, поэтому спокойствие и умиротворение, которые обычно отсутствуют из-за излишне шумного отца с его громыханиями дверьми и топотом, обволакивают слух, как и шум листвы от дерева за окном. Тэхён раскрывает сонные глаза и потягивается на постели, сразу же запрокидывая руку на тумбочку рядом, где лежит поставленный на ночную зарядку телефон. Шнур отлетает в строну, и маленький дисплей пятого айфона информирует о наличии сообщения в соцсети от Юнги. Тэхён потирает глаза и широко зевает, открывая приложение.

Мин Юнги Купаться пойдёшь? Ким Тэхён Кто? Мин Юнги Ты, я Ким Тэхён А тень? Мин Юнги Уехал с родителями за шмотками Ким Тэхён Ок)) в двенадцать норм? Мин Юнги В час

Тэхён откладывает телефон в сторону и поднимается с постели. Сегодня он решает оставить её незаправленной, хоть и мать потом будет ругаться, мол «совсем ничего по дому не делаешь», но ведь он и не обязан. …Старый дедушкин велосипед с наполовину сдутым передним колесом мчится по склону вниз к месту, где асфальт заканчивается, и начинается заезженная пыльная дорога. Тэхён тормозит перед кочкой и вновь ускоряется, пытаясь рулить так, чтобы Юнги в лицо прилетало больше пыли. — Прекрати, дурак! — орет Юнги другу сквозь чужой хохот, и Тэхён слушается, немного тормозит, за ним повторяет и Юнги. — Что встал? — чихает Мин. — Куда поедем? На общий пляж или глубже в лес? — указывает он кистью на кленовую чащу перед ними за пригорком. Немного вдали слышится крик маленьких детей и всплески воды с пляжа, Тэхён всматривается в колосистое степное поле с цветами перед собой и подставляется жарким ультрафиолетовым лучам, которые обволакивают нежно, тепло, как мамины объятия. — На пляж поехали, — скрип колёс велосипеда Юнги приглашает и Тэхёна отвлечься от ромашки, шатающейся от слабого ветра в метрах двух, и самому с выдающимся трудом начать заезжать на холм, за которым небольшой пляж и ледяная речная вода раннего лета. Тэхён тормозит перед песком, оставляя велосипед в куче других, тех, на которых сюда, почти что за город, добирались и все остальные. Куча довольных ребятишек с головой ныряет в зеленую воду и плескается, стараясь сбить своих противников в соревновании: кто быстрее до противоположного берега. — Тут ляжем? — Юнги находит свободное от рюкзаков и не заваленное чужими полотенцами место и скидывает свой, заполненный донельзя, спортивный рюкзак на огненную поверхность. Тэхён одобрительно кивает, рассматривая водную гладь, покрытую бликами от солнца, и расположившийся на вершине огромного глиняного обрыва дом с желтой крышей, который уже в миллионный раз видит, но каждый раз дивится тому, как должно быть приятно каждое утро просыпаться его жителям и видеть этот пейзаж, когда узкая речушка заворачивается в кольцо, образовывая в середине остров, где нога человека не ступала. Разложив свою специальную соломенную подстилку, на которой собирается загорать после купания, Юнги кричит Тэхёну что-то дерзкое, по типу: «Кто последний в воду, тот лох!», и срывается с места, как глупый ребёнок забегая на своих худых и тонких ногах в реку. Тэхён улыбается непринужденно и вытаскивает из своего рюкзака полотенце, снимает солнечные очки с лица и аккуратно кладёт их рядом с зелёным, махровым, что принадлежит не ему. Умиротворение такое, что Тэхёна в сон клонит, он потягивается, расставляя руки в сторону, и все ещё с сомнением смотрит на плескавшегося в воде и то и дело ныряющего и ржущего Юнги. Тэхён, конечно, занудой не был, но чтобы вот так, наивно и по-детски веселиться — слишком серьёзен. Такой вот он, Ким Тэхён, что со стеснением стягивает с себя белую футболку, сражаясь таким образом с оставшимися комплексами со своих «пухлых» времён. Он застенчиво прикрывает верх, надеясь, что никто не увидит его огромный, как он сам думает, живот, и аккуратно подходит к берегу, где людей меньше всего, и ребята не бросается песочными гранатами, слепленными из воды и глины, которую они намесили в огромной яме, вырываемой, видимо, дня три. Она была глубокая, по размеру как небольшая ванна, но достаточно огромная для, мать его, лужи с глиной. Вода в ней противно булькала, и оставалось только гадать, сколько там было намешано всяких микробов, ведь малыши просто напросто уходили в неё по пояс, а кто-то и по грудь, топтались, наводя ещё большей грязи. С осуждением глядя в сторону создателей сего прекрасного произведения искусства прямо посреди пляжа, Тэхён сделал пару шагов в воду и сразу же вернулся назад. Вода была ледяной, и все тело сразу же покрылось мурашками. — Ты долго рожать будешь? — подплыл к нему Юнги, булькнув и подползая ближе, как самая настоящая русалка. Он водит по идущей волной глади и руками упирается в мягкое дно, на его ресницах алмазами светятся влажные капли, а задница в намокших и прилипших к коже шортах всплывает кверху. — Уйди отсюда, — настороженно отошёл левее Тэхён. Зная Юнги, от него ждать оставалось только одного — того, что Тэхён в жизни больше всего ненавидит — когда какой-нибудь особо умный идиот начнёт тебя обрызгивать, думая, что делает тем самым лучше, но на самом же деле внушая к себе особую, неподдельную ненависть. Для таких, кто заставляет тело потом дрожать от холода и захлебываться в этих гребаных брызгах, он подготовил отдельный котёл в своём личном аду. Но, один черт, Юнги все равно повторяет это из раза в раз, Тэхён из раза в раз кричит, что свернёт ему шею, как только они окажутся на берегу, а потом ныряет с головой, утягивая за собой и Мина, лишь бы только прекратить эту муку прилетающей в глаза и жгущей пресной воды, что не самой первой свежести в их местной речушке. И даже плевать становится, что все тело покрывается гусиной кожей, апельсиновой коркой, короче говоря — мурашками. Тэхён ныряет вперёд за Юнги, проплывая под водой добрых пять метров, и, захватывая ртом воздух сквозь стекающие по лицу и волосам капли, откидывает мокрые пряди в сторону, оглядываясь вокруг. Юнги нигде нет. Тэхён отплывает в сторону. А Юнги все нет. — А! — громко выкрикивает Ким, когда что-то, точнее кто-то, цепляет его за стопу и тянет на дно. — Отпусти! — в истерике орет он, боясь затонуть, как Титаник, ведь так молод ещё, столько ещё всего не успел сделать, и сегодня даже о Чонгуке не вспоминал. Рано! — Обсикался? — выныривает хохочущий Мин, своими чёрными щёлочками уставившись на Тэ, ржёт так, будто его там под водой рыбки проплывающие щекочут. — Да иди ты, — истерично отправляет в его лицо порцию брызг от хлопка по поверхности Тэхён. — Ну ты и зануда, пиздец просто, — выстанывает друг не удивленное, но больше похожее на констатацию факта. Тэхён выбирается, наконец, на берег, чувствуя под ногами липкий песок, и идёт в сторону своего места, обсыхать. Капли стекают по его телу с волос, тормозя на шортах, а потом с новой силой порываясь к гладким ногам. От дуновения ветра становится холоднее даже, чем было в воде, и быстро обтирая себя полотенцем, Тэ укладывается животом на соломенное покрытие и прикрывает свои мокрые ресницы чёрными солнечными очками, в надежде покрыться золотистым загаром, хоть и кожа у него и без того достаточно смуглая, чего не скажешь о бледноте Юнги, который с таким же успехом, с каким Тэхён сегодня нудит, барахтается в речке с десятилетними детьми, становясь все ближе и ближе к заветной луже с глиной. А ведь где-то это даже относится к спа-услугам, что пользуются невообразимым спросом, а люди отдают свои деньги, лишь бы только окунуться в эту «природную глину» и «омолодиться», а здесь — пожалуйста, бесплатно, только создано не природой, а руками озорных мальчишек. Тэхен сквозь сонливость в глазах и приспущенные на переносицу очки подглядывает за развернувшимся на пляже действом и вслушивается в тихое журчание воды и ее столкновения с песчаным берегом, который с одной стороны оброс зеленой листвой с ярко-желтыми кувшинками, как венцом творения природы. Телефон отложен куда-то в сумки, дабы не перегрелся на солнце, а взять в руки книгу и начать читать — для Тэхёна это в обычной-то жизни сравнимо с подвигом, а тут ещё слепящее солнце, от которого белый лист бумаги превратится во вспышку, разъедающую сетчатку глаза. И он бы мог уснуть, мог бы перестать ждать водяного с именем Юнги, который норовит лишний раз обрызгать и крикнуть что-то во время того, как сопляки закапывают его в песок в формочку, мать его, русалки. Но жизнь со своими шутками и прибаутками решает совсем по-другому. Потому-то именно сейчас со склона, где заканчивается тот самый асфальт, на огромной скорости катится старый, скрипучий, с потертой надписью «STELS» на раме и, кажется, с отказавшими тормозами, велосипед, на котором поверх не много не мало умещается каким-то чудеснейшим образом три идиота. Они кричат в своей природной манере и едва ли не валятся с этого «агрегата», возможно, ими самими и собранного, на котором с таким же успехом, с каким Хосок первый спрыгивает, Чонгук с сидящим на металлическом багажнике Чимином катятся вниз. — Блять! — слышится выразительный голос Чонгука, совершенно невзирая на то, что от пляжа и до оврага, в котором они немного совсем, малость, застряли, метров триста. Тэхён резко поднимает голову, все звуки вокруг сразу меркнут, превращаются в непонятные вспышки, и только чонгуково спокойное и даже в какой-то степени насмешливое «блять» в голове парниши, со скоростью света прокручивается. Он следит за затаскивающими на холм неисправный велосипед парнями, выстраивающимися в кучку, где Хосок отбирает «тачку» из рук Чона и ведет ее самостоятельно, поглядывая на спавшую цепь. — Бу! — подлетает неожиданно сзади Юнги. С него течёт, как и положено человеку, только что покинувшему воду. Ледяная она спадает на огненное от жары и слегка покрывшееся испариной тело лежащего Тэ. Капельки ее забираются в самые девственные его уголки, охлаждая перегретую кожу. Тэхён переворачивается на живот, подкладывая руку под голову, и глядит на Юнги, не испугавшего его совсем. — Ты купаться пришёл или валяться? — Скорее, второе, — лениво тянет Тэхен, а (не) его Чонгук становится все ближе, почему-то затормозивший на вершине холма, с которого прямая дорога — именно в воду, именно в лужу с глиной, о которой, он, и подозревать не подозревает. …— Ну ты и зануда, — а в это время юноши на пригорке обступают севшего на велосипед Чонгука, выглядевшего так, будто бы он пилот формулы один, и его ассистенты ни многим ни малым его к заезду к очередному готовят, и, вероятно, самому важному. Они обходят своё произведение искусства, оглядывая колеса, Чонгук опускает ноги с педалей по обе стороны на пол и всматривается в забитый детьми пляж. — Отойдите все! — он во всю силу своего мягкого, но ничуть не манерного и женственного, но словно идущего из груди, немного с ласкающей слух хрипотцой, которую не каждый заметить может, голоса, кричит и размахивает активно руками, призывая малышню расступиться. — Чего они творят? — Юнги демонстративно поглядывает то на Тэхена, присевшего уже на своём недошезлонге-недоподстилке, то на расходящихся от начавшего медленными шагами подступать в спуску с не совсем крутого, но вполне короткого и опасного пригорка — вода ведь всё-таки в конце пути, манящая, видимо, воспалённый от жары мозг Чона своим блеском. Но что до этого человека — Бог знает, какие у него в голове мысли могут возникнуть. Совершенно разный — в некоторые моменты серьёзнее самого Тэхена, а в некоторые, как глупый клоун, творящий неведомую доселе человечеству дичь. — Дебилы… — Тэхен приговаривает себе под нос, когда Чонгук ставит ноги на раму и начинает скатываться именно туда, к освобожденному хохочущими ребятишками берегу, туда, то есть в воду, водя рулем хаотично, забавляясь ещё больше. Он катится вниз со скоростью, если не шестьдесят километров в час, что для велосипеда вполне много, хохочет чуть ли не на весь лес, а друзья его, соратники, во всем поддерживающие, за ним на своих двоих несутся, загибаясь на две половины от смеха до коликов в животе, чуть ли не падают на пыльную иссохшуюся без дождя добрый месяц почву. — Разойдитесь! — вновь кричит Чонгук, увидев, как какие-то глупые и заинтересованные мальчишки и девчонки начали выходить, преграждая ему путь. Велосипед на огромной скорости, с поджавшим под себя колени Чонгуком на нем, залетает в песок, и, чего стоило ожидать, фурора не производит. Колёса застревают в зыбучей поверхности, утягивая книзу кипящую почти от жары резину, а Чонгук перелетает через руль, падая плечом на мягкую землю. Но кому и какое дело, когда каждый ребёнок знает Чона, уважает и боится? Кому и какое дело до того, что какой-то там сын местного бизнесмена в речку не влетел — логику включить — сразу понятно, что не проедут тонкие колёса велика сквозь песок. Но кому и какое дело до начальной цели, если Чон Чонгук такой смех у всех вокруг своим эпичным падением вызывает, что люди вслед за ним, как маленькие таракашки начинают в воду забегать. За ним, Чон Чонгуком, с головой окунающимся и детей с рук подкидывающим, отчего те летят в воздухе как белки-летяги, а потом пластом своими нежненькими пузиками падают на глубину, выныривая с красной от колючего удара всей передней частью тела. Чон Чонгук, со своей непринуждённой манерой поведения, со своими кубиками пресса и внушающими уверенность и силу бицепсами, со своей нелепой улыбкой, Ким Тэхёна, что серьезнее и чернее тучи, заставляет улыбаться, как глупого влюблённого мальчишку. Хотя, почему «как»? Он глядит на него, такого простого, необремененного родительскими деньгами, открыто и без стеснения общающегося с каждым, независимо от возраста, пола, ориентации, и чувствует себя чуточку лучше, ведь повелось же так, что Ким Тэхёну гребаным велением судьбы суждено было упасть в эти чёрные глаза, упасть в эти угольные нестриженые волосы, влажно откидываемые назад, когда Чон со дна всплывает. Вот только Тэхён за свои 16 лет этого дна ещё никогда, выращиваемый в тепличных условиях, не видел. И сейчас он прямиком к нему идёт, тяжелым камнем осыпается в гущу соленого океана, тонет. И назад пути нет, потому что к его телу, камню, ещё один камень, и ещё, и так цепью до него до самого — дна, что именем Чон Чонгука теперь в его голове отзываться будет. Чонгук слишком прост, но слишком сложен для Тэхена. Чонгук слишком открыт, но для Тэхена — загадка, потому что ожидания, что никогда ни к чему хорошему не приводят, уже в его голове в такой ком свернулись, который покатится — и его же самого раздавит, потому что Чонгук аккурат к Ким Тэхёну и Мин Юнги из воды вышагивает и идёт, своим влажным и бледным телом светя. Ну, ничего особенного. — И что мы тут сидим? — подходит он, хлопком отправляя в Тэ, прикрывшего руками свой огромный (нет) живот, мелкие брызги. — Тэхён купаться не хочет, — морщится от прилетевших в него капель Мин. Чонгук спокойным взглядом осматривает Тэ, потянувшегося к своему рюкзаку за футболкой, как целомудренная дева, которой до свадьбы своё тело оголять — табу, и вновь переводит внимание на Юнги. — А ты? — А я уже накупался? — он откидывается на спину, закрывая своими до синевы бледными руками лицо от палящих лучей. — Ну ладно, — делает шаг назад Чонгук, проваливаясь стопами в привезённом к речке морском песке. — Сидите. Прикинувшись заинтересованным в валяющихся рядом с бамбуковой подстилкой мелких ракушках, сушащих кожу ладоней, Тэхен опускает свою голову пониже, только бы не сталкиваться с Чонгуком глазами. Потому что если столкнётся, там — всё, там точка невозврата. Юнги так легко с ним разговаривать, он без страха может на него смотреть, может свободно его трогать, смеяться в ответ, потому что равнодушен до пустыря в душе, как и ко всему в этом мире, бездушен и безразличен. А Чонгук на него как на золото, как на слиток сияющий смотрит, глаза в сердечки превращаются, и Тэхёну это невозможно. Невозможно знать, что на него так только с вероятностью один к ста когда-нибудь взглянут, ему только поднимающийся с щиколоток до бёдер взгляд на себе ловить. Глаза в глаза — никогда. …Непонятно, какого черта начинает происходить, непонятно, кто это все началось, но отовсюду начинают прилетать песочные то ли пули, то ли камни, которые с огромным старанием вылепливала армия детей. Тэхён отбрасывает в сторону свои ракушки, с удручённым видом вглядывается в происходящее, и Чон Чонгук, он в своём репертуаре. Он поднимает с пола мокрый песок, вылепливает из него шар, как снежок зимой, только по весу намного тяжелее, и бросает. Угадайте, в кого? Не в Юнги. В Тэхёна, который ненавидит игры такие, ненавидит, когда кто-то его достаёт, лишней мороки приносит потом и дискомфорт доставляет. Но сияющая кривая улыбка Чонгука, она заведомо злой быть не может. Хитрой, самоуверенной, задумавшей что-то опасное — пожалуйста. А вот злой — да никогда. — Отвали! — злобно шипит ему Тэхён. — Что, что? — с издёвкой переспрашивает, собирая новый комок глины. Чон отправляет его в воздух, тот разрезает пространство, и втыкается в футболку, рассыпаясь по поверхности подстилки. — Отвали, говорю! — не сдаётся Тэхён, попыток остаться сегодня в покое без брызг и песка в волосах не прекращает. — Или я… — он ловит новый ком своей стопой. — Или ты что? — угорает Чонгук, загнув брови кверху и закусив внутреннюю сторону щеки, собирает очередную горсть песка в пальцы. Тэхён с вызывающей улыбкой опускает голову, ставит руки по сторонам от своего туловища и вытягивает ноги. Юнги рядом как всегда стеклянно следит за происходящим, никаких эмоций не выражая, надеясь, что не являющееся таким уж и огромным терпение Тэхёна сейчас точно лопнет. Тэхён выдыхает — раз. Чонгук перекладывает шарик между своих пальцев, аккуратно гладит его по шероховатой поверхности, песок мелкой пыльцой опадает ему в ноги. Тэхён выдыхает — два. Чонгук смотрит подозрительной рожей, ехидно уголки губ задирает. Ким внимательно следит за выражением его лица, отсчитывает секунды до атомного взрыва. Отсчёт уже на финальных цифрах, к нулю приближается. Тэхён выдыхает — три. Огромный, мясистый ком песка и грязи летит прямо по направлению к его лицу, ухмылка Чонгука сменяется громким гоготом, сопровождаемым прикованных к Тэ маленьких глаз. Песок приземляется на русую макушку, осыпается вниз по лицу, как водный ручей стекает. Тэхён слышит, как целая толпа народа на пляже смеется над ним, над ним над одним, и злость к Чонгуку становится настолько сильной, что ноги уже не способны удержаться в сидячем положении. Гнев внутри клокочет, заставляет кулаки сжаться и вскочить с места, подорваться ко вмиг переставшему пялиться на своё творение Чону, по пути скручивая в руке свой собственный, грязнее в сто крат чем тот, что прилетел почти в лоб, комок. —Стой, говорю! — орет Тэхён, глотку не жалея. Чонгук хохочет, как ребёнок пятилетний нашкодивший бегает от него кругами. — Сказал, стой! — Тэхён нагоняет Чонгука, тот выставляет руки вперёд защищаясь, вопрошает. — Погоди-погоди, — сквозь смех тормозит он разъяренного из-за песка в своих волосах парня. — Это же просто шутка! Юмор! Ирония! — За такие шутки, Чон… — он срывается с места, впечатывая свой глиняный шарик прямиком в грудь Чонгука, тот отходит на шаг назад, чуть не спотыкаясь о возникший ниоткуда куст полыни. —Ах, ты! — Чонгук чувствует особую колкость на своей стопе, примеряет на Тэхёна свою веселящую ненависть, наигранную, чтобы раскачать уже наконец этого занудного тюленя. — Это месть, Чон Чонгук, — говорит Тэхён, разворачиваясь по направлению к речке, чтобы нырнуть поглубже и постараться вымыть блядский песок из своих волос, что уже зудит на коже. Но если бы все было так просто. Если бы Чон Чонгук и правда был таким тупым и незаинтересованным, каким прикидывается. Нет же, у него на все свои резоны, на все свои ответы, которые по Ким Тэхёну слишком больно бьют. И Тэхён почему-то впервые в жизни за такие проказы со стороны других людей не обижается, а только повторить хочет, отмотать время назад и вновь своей ладонью вмазать по груди Чонгука, его мышцы перекатывающиеся ощутить и мягкость влажной кожи. Тэхён улыбаться готов, как идиот, но он слишком наивен, чтобы не подумать о том, что на его месть отомстить могут намного сильнее. — Отпусти меня! — колотит по спине перекинутый через чужое плечо Тэхён. — Отпусти! — он бьет по заднице, отчего Чонгук хлопает по прислонившимся к своему лицу бёдрам в ответ. — Ну пиздец! Ну Чонгук, ну отпусти, прости! И черт знает, что дальше происходит. И только Чон Чонгук может в суде мотивы свои объяснить, потому что он наглым образом, ведь Тэхён — высокий и достаточно тяжёлый, как он сам думает, в его руках подлатает, как перышко. Его перекручивают, словно при акробатическом трюке, и скидывают… …в гребаную, мать его, лужу с глиной! Тэхён плюхается в эту грязевую ванночку, чувствует, как миллиард бактерий и различных кожных инфекций вместе с песком прилипают к коже. Упал он смачно. С головой. Повезло только, что не нырнул. Но нырнул он позже. Тэхён под звук громогласно надрывающегося в смехе Чонгука с трудом выбирается из коричневой лужи, что, на дерьмо похожа гораздо больше, чем на перемешанный с водой песок (хотя, кто знает, может туда и дерьма намешали, сейчас не разберёшь), и с головой окунается в воду, не желая выныривать. Какие чувства он испытывает? Да никаких. Вообще. Только смеяться почему-то хочется, не плакать вовсе. Светло-горчичный след на поверхности воды от проплывшего метров шесть под водой Тэхёна растворяется и оседает на дно, такое же горчичное. Тэхён выныривает на секунду, набирает в лёгкие кислорода, и вновь под воду вытаскивать по песчинке из своих волос. — Нахера ты это сделал? — говорит Тэхён подплывшему к нему Чонгуку, которому от смеха на поверхности-то держаться тяжело, не то что помогать Тэхёну отчищаться от грязи, потому он размахивает руками под водой в метре от рвано дышащей жертвы. — Ты тухлый, — коротко и без объяснений. — Я — тухлый? — Да, да, ты, — Чонгук по-английски уходит, но только под воду, цепляя Тэхёна за лодыжки, и тянет на дно, за собой, во всех смыслах. Тэхён задерживает дыхание, притворно сопротивляясь тому, что творит Чонгук, но опускается все ниже и ниже, и Чонгук его под водой почему-то в объятия заключает, словно там их тайное место, где только они двое и их чувства. Чувства Тэхёна. Он мажет своими пальцами по рёбрам Тэ, надавливает на плечи, вновь с юмором, вновь с издевкой, но это так нежно, что расплавиться хочется. Он Тэхёна расшатать пытается, из него хоть немного лёгкости выжать, и Тэхён, как пластилин, под его руками мягким становится, пластичными, и, самое страшное — липким. Тэхён не знает, что эти его касания значат, не знает, почему он это делает, зачем, и что будет дальше. Но в этот момент так тепло даже в леденящей кожу воде, и мурашки не от холода по спине пробегают, а от его рук, которые впервые так интимно, так близко, но ничуть к пошлости не отсылая. А потом Чонгук голову на поверхности трясёт, смотрит пристально в глаза парня напротив. Он видит в них эту эйфорию, видит, что Тэхён для него теперь на все готов, видит это чувство для Тэхёна новое. И уплывает, одаривая только видом прекрасной красноватой от загара спины, ни слова больше не проронив.