сейчас и после

      Юнги пребывал в полубессознательном состоянии, когда в дверь застучали.       Его нейронные импульсы шли через единый поток, составленный его нервной системой и тонкими кабельными нитями. В сознании мелькали бесконечные цифры, сменяющие друг друга потоки кодировок и шифровок. Глазные яблоки под веками безостановочно перемещались — он внимательно проверял систему на предмет трещин, которые можно было вскрыть, лишь хорошенько вдарив разок ледоколом*. Проверка как раз остановилась на внутренних файлах, файлах содержания, когда долбежка в дверь стала невыносимой. Юнги слышал этот звук, но отдаленно — он был погружен в сеть.       До тех пор, пока из разъема не вытащили штекер. Все тело пронзило дрожью — не настоящей, мнимой, похожей на удар электричества, который прошил позвоночник. Юнги широко раскрыл глаза и выгнулся на кресле. Столь неожиданное извлечение из системы не было чем-то хорошим. Он уже слишком долго и часто пользовался декой, чтобы уверенно сохранять равновесие между реальностью и сетью.       Первое, что он увидел помимо белых вспышек, было размытое лицо Намджуна. Уперев руки по обе стороны от кресла, он склонился над Юнги. Длинные пальцы поднялись, широко раскрыли ему веки.       — Какого черта, Юнги? — произнес он тоном, в котором строгости было пополам с беспокойством. — Ты в норме?       Юнги оттолкнул его руку и поморгал. Фиолетовые и желтые пятна плыли у него перед глазами, пока он наощупь разыскивал на столе очки. Старомодное, но крайне полезное приспособление — единственный минус заключался лишь в том, что переносица жутко болела. Надев очки, он разглядел, как широкие брови Намджуна сошлись к переносице. Намджун был умным парнем и, наверное, его лучшим другом. Именно поэтому Юнги очень не хотел, чтобы он был здесь.       — Я в норме. Отодвинься.       Намджун не сдвинулся с места. Он сложил руки на груди и уперся бедрами в маленький рабочий стол Юнги, на котором валялись флэшки, несколько планшетов и стопка заполненных жестких дисков.       — На этот раз я не уйду, — он невозмутимо повел плечом, принимая вид непробиваемого умника. На нем была красная рубашка с коротким рукавом и узором из листьев, отчего в голове у Юнги запульсировало. — Должен сказать, я доверял тебе, когда в последний раз ты уверял, что придерживаешься меры и принимаешь лекарства, но, похоже, я все-таки переоценил твою честность. Ты видел себя в зеркало? Выглядишь, как ходячий труп.       — Чувствую себя примерно так же, — вяло отозвался Юнги, потирая висок. Разбираться с предъявами, насколько бы дружескими они ни были, ему не хотелось. На столе он увидел стаканчик с кофе, но, к сожалению, вспомнил, что этому кофе уже два дня; в последний раз он выходил из комнаты… был вторник. Как бы там ни было, Юнги был уверен, что любые остатки кофе в стаканчике успели высохнуть. — Ты по какому-то вопросу? Или так, дерьмо развести?       Намджуну такой тон не понравился — Юнги увидел, как его глаза слегка сощурились, тем не менее не нашел сил обвинить себя в несправедливой грубости. Хотелось спать, а лучше навсегда выдавить себе глаза, чтобы болеть было нечему. Когда он отсоединялся от деки, начиналось самое худшее — сильные мигрени, слепые пятна перед глазами, непослушание мышц.       — Вот уж давай без этого, — сурово отозвался Намджун. — Когда бы я ни пришел, всегда оказываюсь не вовремя. Ты либо занят тем, что плавишь свои мозги, либо смертельно устал после этого. И поскольку ничем больше ты не занят, уходить я не намерен. Мы должны поговорить о том, какую хрень ты творишь.       Юнги поднял на него покрасневшие, безжизненные глаза.       — Я реально устал, Джун. Давай в следующий раз. Приходи через несколько часов.       «Когда я буду в состоянии не только выслушать тебя, но и, наконец, надрать тебе зад», — подумал он. Намерения Намджуна были ясны, и причины беспокойства вполне оправдывали его поведение. Но Юнги ничего такого не было нужно. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое и дали ему закончить работу, над которой он корпел половину своей жизни.       — Через несколько часов начинаются занятия. Сейчас шесть утра, если ты не в курсе. — За окном стояла темень, которую едва рассеивала голубая дымка света от вывески магазина на первом этаже общежития, так что сказать точно, который час, было невозможно. — Когда ты в последний раз был в университете?       Испустив тяжелый вздох, Юнги потер лицо. Он не имел понятия о том, какое было число, сбился со счета, сколько учебных дней пропустил. Да, это было хреново, но не так уж и важно. Но не для Намджуна, чье напряжение ощущалось так же отчетливо, как натяжение проволочной струны, издающей высокий звук, стоит ее лишь тронуть.       — Давненько, — ответил он.       Ответом тот остался недоволен — ну конечно, ничего из того, что мог бы сказать ему Юнги, не привело бы его в восторг. Пришло время выслушивать дерьмо, вот и все. Когда оно закончится, можно будет спокойно вернуться к работе.       Тем не менее Намджун лишь вздохнул, не сердито или раздраженно, скорее просто устало. Он и сам знал, что ничего не добьется, видел настрой Юнги и понимал, что не сумеет переубедить его. Слишком хорошо дружили, чтоб не понимать.       Он оторвался от стола и засунул руки в карманы своих плотных джинсов. Внимательный взгляд осмотрел скрюченную в кресле фигуру Юнги, а затем мельком прошелся по беспорядку, царящему в комнате, по коробкам со старой техникой, разбросанным повсюду инструментам и упаковкам из-под лапши, по мусору в плотных пакетах и грязной одежде, которую Юнги развешивал на кровати и спинке дивана.       — Я зайду после занятий. Пожалуйста выспись, чтобы мы могли поговорить. Я серьезно, Юнги, — тон и выражение лица подтверждали, что он не просто отчитывал, а действительно был очень серьезен. — Если ты этого не сделаешь, я останусь здесь и буду сам присматривать за тобой, потому что уже ни в какие границы. В крайнем случае я вызову врача. Ты знаешь, я сделаю это.       Юнги ответил ему лишь унылой рожей. Возражать или спорить не было никаких сил, а если бы они были, он наговорил бы Намджуну много хорошего и самыми хорошими словами, какие знал.       — И да, — Намджун замер у дверей и слегка обернулся. — Чимин спрашивал о тебе. Он беспокоится.       От этих слов напряжение прошло по телу раньше, чем Юнги сумел осознать смысл. Имя Чимина срабатывало подобно короткому паролю, активирующему токсичную бомбу. Ничего ответить он не сумел, хоть и не знал, нужно ли было, — просто не смог разомкнуть стиснутые челюсти. Намджун ушел, мягко прикрыв за собой дверь.       За окном было непривычно тихо, в коридорах — тоже, несмотря на то, что некоторые студенты уже наверняка проснулись и готовились к учебе. Юнги замер, подобно статуе, пытаясь переварить чувства, вызванные этим разговором, после чего сбросил оцепенение и нетвердой походкой направился в ванную дальше по коридору. После каждого захода тело казалось легким, но все же чересчур ощутимым, как если бы у него вдруг появилась третья рука или нога, к которым ему необходимо было привыкнуть, и только спустя время возвращалась привычная тяжесть. Встав у зеркала перед раковиной, он внимательно осмотрел свое лицо и понял, о чем говорил Намджун. Видок и правда был, как у зомби: выцветшее серое лицо, фиолетовые пятна под глазами, полопавшиеся капилляры, бледные губы. Когда он с наслаждением потянулся, кости в теле неприятно задвигались. От вида текущей из-под крана воды ему вдруг очень захотелось пить, и он без удивления осознал, что не пил больше дня. В первые сутки потребность не сдохнуть от обезвоживания удовлетворялась, но затем он совершенно о ней забыл.       Кое-как почистив зубы и умывшись, он вернулся в комнату, наглотался воды, а затем без сил рухнул на свою узкую, жесткую кровать со сбитым и грязным бельем. Не давая сну мгновенно сморить себя, он торопливо просмотрел на телефоне соцсети, пролистнул бессмысленную беседу однокурсников, без интереса изучил список проектов, любезно сброшенный ему кем-то, чьего имени он даже не знал, и поочередно раскрыл, даже не читая, сообщения от своих друзей. Джин, Хосок и Чонгук написали ему.       «Ты в порядке?» — гласило полупустое окно переписки. Фотография Чимина, любовно обласканного солнцем, иконой застыла в верхнем углу экрана.       Юнги выключил телефон и закрыл глаза, сразу же погружаясь в глубокий, почти мертвый сон.              Когда он проснулся, за окном все еще стояла темень, но шум жизни возобновился: по коридорам разносился топот ног, смех и чьи-то визги с первого этажа, неразборчивое бормотание, слитое в единый шум, явственно долетало с улицы. Не понимая, в чем дело, Юнги разлепил сильно опухшие глаза, нацепил на переносицу очки и огляделся — окно почему-то было открыто и поддерживалось сломанным блоком питания, который он когда-то давно планировал разобрать и починить.       Хоть в голове и была мешанина, Юнги отчетливо помнил, что окно перед сном не открывал, — банально не нашел сил, — а это означало, что в комнате кто-то побывал. Мысль эта подтвердилась, когда он неожиданно почувствовал запах еды и обнаружил на столе слишком выделяющиеся тарелки, закрытые пищевой пленкой. Они занимали много места, и весь бардак, который до этого умещался на поверхности, оказался небрежно свален на пол. «Чертов Сокджин», — подумал Юнги скорее ворчливо, нежели с осуждением. Чертов Сокджин принес ему еду, и Юнги не имел права злиться на него, даже если этот же самый Сокджин готов был пойти на все, лишь бы он не мог спокойно работать.       Оживший по касанию дисплей телефона показал половину первого ночи. Со стоном Юнги скатился с кровати, осушил бутылку воды, оставшуюся с утра, и дополз до еды. Под тарелками лежала записка, на белом листе розовым маркером размашистым почерком было написано: «Надеюсь, ты не умер. Если проснешься, поешь. Приятного аппетита». Гадать, от кого послание, не приходилось.       Джин принес суп из кимчи, лапшу с соусом из бобов, тарелку риса и острой курицы — и даже добавил одноразовые палочки. Положив первый маленький кусочек на язык, Юнги понял, как сильно проголодался. Пустота, разросшаяся в желудке, как гелиевый шар, вдруг стала болезненно ощутимой, и он принялся торопливо жевать огромные порции, а наелся до обидного быстро. Половина еды осталась нетронутой. Зверский аппетит превратился в неприятную тяжесть и резь. Захотелось в туалет.       В другом конце коридора кто-то выбежал на лестничную площадку — раздалось громкое эхо криков и глухие шлепки босых ног о ступени. Комната Юнги была самой крайней на этаже. От ряда других темно-зеленых дверей она не отличалась ничем, разве что крохотными размерами и отсутствием соседей поблизости. Юнги плохо переносил шум, дележ и без того небольшого пространства и нежеланную компанию, чего нельзя было сказать о других людях, которые занимали общежитие. Они были громкими, не спали сутками, употребляли вещества и постоянно пользовались «игрушками», вставляя в себя чипы со всевозможными спрограммированными реальностями. Среди таких Юнги не чувствовал себя странным, но определенно испытывал нужду в ограниченном личном пространстве. Опускаться до наркотиков, даже чипированных, ему было некогда.       В ванной Юнги умылся и, проведя руками по своим сальным волосам, быстро помыл голову под краном. Вместо шампуня сошло и мыло. Пара душевых кабинок светилась красным индикатором — снова либо заело дверь, либо была сломана трубка для подачи воды. В углу тихо шумел старыми внутренностями «слизень», чистящий плитку на стенах.       Уже в комнате он увидел, что на дисплее светились один пропущенный звонок и одно сообщение. Оба от Намджуна. Его аватарка, где он улыбался, принимая от Чонгука колу, которая должна была взорваться ему в лицо, казалась слишком радостной по сравнению с содержанием сообщения:       «Джин заходил, сказал, что ты хреново спал и бормотал во сне. Для него очевидно, что вся эта хрень сильно вредит твоему здоровью. Чонгук тоже начинает об этом подозревать. Я не стал донимать тебя; отдохни. Завтра поговорим. N.B. Ты должен выйти на учебу. Под тебя копают через меня, а мне твоих проблем на свой зад не надо».       Намджун жил в соседнем блоке, но приходил гораздо чаще, чем Джин, чья комната находилась двумя этажами выше. Юнги подозревал, что Намджун уговорил его иногда заходить и проверять, не разлагался ли еще Юнги в своем кресле.       И, как бы ни хотел Юнги отрицать, он бы, может, и разложился без этого. Гнать друзьям откровенную чушь о том, что он способен о себе позаботиться, либо же просто избегать их было хреновым решением, как ни посмотри, и все же это оберегало от лишнего и навязчивого внимания, какими бы добрыми побуждениями оно ни было подкреплено.       Схлопнув в ладонях высветившееся сообщение, Юнги выбросил его из памяти телефона и вновь лег на кровать. Холодный ночной воздух, пропитанный запахом паленого металла, холодил ступни и мокрые волосы. Тем не менее, Юнги вырубило легко, словно кто-то внутри выдернул провод из розетки.       В следующий раз он проснулся, уже когда рассвело. Компьютерный экран погас, на телефоне прыгала с ноги на ногу анимация будильника, прозвеневшего около пяти раз, но так и не сумевшего вмешаться в черную пелену сна Юнги. В сером свете дня комната казалась старой и захламленной. В коридоре кто-то громко ругался, и голоса проникали под дверь, наполняя комнату шумом наравне с тем, что доносился из окна — отдаленное движение на трассе, разговоры прохожих, музыка из магазина. Мороз полз по телу. Время приближалось к девяти утра.       В одном Намджун был прав — нужно было выйти на учебу. В основном всем было срать, существовал Мин Юнги или нет, но он понимал, что должен был закончить гребаное обучение. Он потратил много сил на то, чтобы, как и Намджун, обладающий множеством талантов, выбиться из толпы третьих детей и выхватить у судьбы из рук шанс на получение волшебной бумажки, удостоверяющей профессиональную пригодность. Тем не менее, если он прекратит стараться совсем, этот шанс будет смыт в унитаз его же руками, что представлялось худшей из возможных альтернатив.       Была пятница, четвертое ноября, три градуса тепла. Небо пасмурное, без осадков. Дорога до здания университета показалась унылой: по пути никого не встретилось, витиеватые надписи на потухших вывесках казались голыми и грязными. Центр города неподалеку жил двадцать четыре на семь — монолитные здания, похожие на электрические ульи, светились желтыми огнями днем и ночью.       Университет чем-то напоминал больницу. Это было белое, строгое с виду здание, которое изнутри сияло голографическими витражами, движущимися вдоль стен рекламами всевозможных тусовок и проектов, искусственными садами, в которых листья на деревьях меняли цвета, а в пруде плавали то исчезающие, то появляющиеся рыбки. Все это было создано студентами, способными, активными, любящими то, чем они занимаются, и стремящимися оставить в мире нечто необыкновенное от себя. После выхода из стен университета все это сменялось послушанием, механическим конформизмом и желанием продвинуться по карьерной лестнице.       Юнги впустили по пропуску и отпечатку, и он влился в оживленное общество людей. Его желанием было отсидеть до вечера положенный срок, не встретив никого из знакомых, и вернуться обратно в общежитие. К счастью, знакомых у него было не так уж и много, чтобы имелся повод для беспокойства о чем-то таком. Тем не менее были люди, которых он не хотел видеть и под страхом смерти. Один человек.       Человек низкого роста, в полосатой кофте, с коротко стриженными темными волосами, чей взгляд метнулся в толпе прямо к Юнги, а затем затерялся, когда Юнги поспешно скрылся за спинами других студентов. Сердце после этого маневра билось с такой силой, словно он только что пережил хорошее такое виртуальное приключение. Юнги знал, что выглядел отвратительно, — он даже не переоделся, когда выходил из общежития, его волосы торчали в разные стороны после сна, а опухшие покрасневшие глаза и изможденный вид сами за себя говорили, чем он занимался в последние дни. Было стыдно вот так вот сбегать от того, кто когда-то был твоим самым близким другом, но Юнги заставил себя не думать об этом. Просто дожить до конца дня — он мысленно повторил эту установку несколько раз, после чего направился к лифту.              Однокурсники смотрели на него, как на восставшего из могилы, но почти сразу же забыли о его существовании. Целый день Юнги успешно не-конспектировал лекции, не-слушал аудиоуроки, не-смотрел предоставляемые видеоматериалы. Глаза жгло от пронзительно-белого цвета экрана, форма букв казалась слишком острой, мелкие строчки текста сливались между собой до головокружения. Пытаясь печатать, он промахивался мимо нужных кнопок и бил по экрану планшета слишком сильно. Периодически снимая очки, он надавливал на глазницы, а затем промаргивался, отгоняя слепые пятна. От шума и хаоса, что царили в коридоре во время перерывов, ему становилось нехорошо. Один раз Юнги показалось, что его вот-вот стошнит, но он так и простоял все десять минут, склонившись над толчком, испытывая странное чувство, будто что-то не в порядке. В желудке вновь ощущалась пустота, но голода не было.       Единственное, что он сумел сделать за весь день, это написать две слабенькие защитные программы для частных систем, ну и, конечно, не умереть, хотя последнее относилось скорее к удаче, нежели сноровке. Он не умел заботиться о себе и принадлежал к тому типу людей, в которых тяга к смерти выражалась сильнее, чем тяга к утолению желаний.       На студенческий профиль пришло несколько писем о задолженностях, не погасив которые он не сможет приступить к промежуточным тестированиям и, соответственно, будет исключен впоследствии. Увидев их, он не удивился — это было ожидаемо, — и все же остался сильно недоволен: чтобы сделать все задания, необходимо было как минимум на несколько дней забыть о собственном деле, а оно в списке Юнги всегда стояло на приоритетном первом месте.       — Ничего, тебе полезно. Наконец-то отдохнешь и избавишься от этого убитого вида, — сказал ему Намджун, когда они пили кофе после завершения занятий. Время близилось к шести часам, на улице потемнело. Экран погодных условий, висящий на стене, показывал тучи с льющимся дождем и грустный моргающий смайлик; на бегущей строке отображалась надпись: «Пожалуйста, возьмите зонт!»       — Я знал, что ты скажешь нечто подобное, — ответил Юнги, отпивая кофе. На салфетке лежал нетронутый сэндвич с подтекшим сыром. Когда Юнги покупал его, тот выглядел гораздо аппетитнее, а теперь походил на пластмассу без цвета и запаха.       — Потому что ты и сам прекрасно понимаешь, что творишь полную херню, — спокойно отбил Намджун. Он выглядел свежим и совсем не уставшим. В отличие от Юнги учеба была самым большим его удовольствием.— Я знаю, ты занимаешься делом своей жизни. Понимаю, как это важно для тебя, у меня тоже есть важные цели, которых я пытаюсь достичь. Но всем нужно заниматься в пределах разумного, Юнги. Чего ты добьешься, спалив однажды свои мозги? Неужели не понимаешь, как легко способен навредить себе?       — Это не опаснее обыкновенных чипов с «приколами», — попытки успокоить Намджуна проходили без особого энтузиазма. Юнги только и делал всю жизнь, что успокаивал кого-то, только от этого не было никакой пользы, потому что для всех, включая него самого, было очевидно, что не все в порядке. Разница заключалась в степени беспокойства. Для Юнги она равнялась единице. Для Намджуна — выходила за пределы десятки.       — Ты прекрасно знаешь, что это касается только легальных «приколов».       — Что ты хочешь услышать?       — Я не хочу слушать. Я хочу видеть. Что ты с удовольствием заботишься о себе, а не злишься, когда этим приходится заниматься другим.       О, он ошибся. Юнги разозлился, потому что звучало это так, словно он был взрослым ребенком, за которым следовало подтирать слюни. Только вот эта злость ни в какое сравнение не шла с тем, какую взбучку он устроил бы за такие слова еще несколько месяцев назад. Теперь на это не хватало ни сил, ни желания.       — Я не злюсь, — сухо ответил Юнги. — Хватит отзываться обо мне, как о бремени. Мне по боку ваша забота, и если вы хотите тратить силы на что-то бесполезное и таскать никому не нужный крест, то это ваша воля, не вешай на меня все дерьмо.       Намджун невозмутимо хмыкнул, даже не взглянув на него, и поставил свой стаканчик на стол.       — Хватит. Ты не можешь ничего сделать, потому что перестал адекватно воспринимать обстоятельства. А чтобы поставить мозги на место, нужно что-то изменить. Парадокс. Каждый из нас подталкивает тебя в нужную сторону. Просто, наконец, прекрати быть идиотом и расслабься.       — Мне не нужна помощь, — упрямо процедил Юнги.       — Ну так мы и не помогаем, — Намджун расслабленно повел плечами. — Мы очень стараемся мешать тебе, разве нет? — На его губах появилась легкая улыбка.       Юнги в ответ на это ворчливо отбрешился и побыстрее допил кофе. Намджун считал своей обязанностью вкладывать в его голову мысли — и с этой задачей успешно справлялся. А вот размышления оставались за Юнги. Вот что означало — не повезло иметь слишком хороших друзей; в то же время все его друзья по отношению к нему наверняка применяли полностью противоположную формулу: повезло иметь слишком плохого друга, — в самом искреннем смысле этих слов.       Когда они возвращались в общежитие, минуя ярко светящиеся бары и клубы, у которых столпился народ, Намджун поднял запрещенную тему:       — Ты виделся с Чимином?       — Нет, — буркнул Юнги, зарываясь носом глубже в воротник куртки. От мелькающих вывесок у него плясали блики перед глазами и болела голова. Он надеялся, что этого Намджуну хватит и тема будет закрыта, но, видимо, зря.       — Давно бы уже поговорили и во всем разобрались, — вздохнул тот. — Только бегаете друг от друга да беспричинно мучитесь.       У Юнги, несмотря на холод, горели уши. Он с трудом терпел, когда кто-то говорил о Чимине и о том, какие сложные между ними были отношения. Никто ни черта не знал, даже если думал иначе. Юнги и сам не совсем понимал, почему поступал так, как поступал, и не собирался позволять кому бы то ни было, даже Намджуну, прописывать истины за себя самого.       — Ты не прав. Это не твое дело.       — Твоя правда, — смиренно согласился Намджун. — Но в этой ситуации я скорее забочусь о нем, чем о тебе.       — Нечего о нем заботиться, он не маленький, даже если хочет таким казаться. Будешь к нему соваться, рано или поздно получишь по носу.       Намджун хохотнул.       — Что, жизненный опыт?       Юнги однажды видел парня, которому Чимин — этот, как он думал, беззащитный цветок — разбил лицо за какие-то гнилые намеки. С тех пор он начал замечать много интересных вещей: как, например, у старшекурсников — людей старого порядка до мозга костей — начинали плавиться карты памяти от одного только вида Чимина и как некоторые младшие удирали от него со всех ног, лишь завидев неподалеку; а также его залитые кофе тетради и флэшки, и жвачку в волосах, и смешанные со спиртом контактные линзы. Чимин не умел избегать проблем, но хотя бы умел с ними разбираться. Чего нельзя было сказать о Юнги.       — Что бы ни было в твоей голове, лучше разберись с этим, — посоветовал ему Намджун. — И с Чимином.       — Не понимаю, о чем ты, — Юнги развернулся и пошел по направлению к своему блоку. — У нас все в порядке.       — Ты его избегаешь, — донесся вслед голос Намджуна.       — Я и тебя избегаю, — не оборачиваясь, крикнул Юнги. — Очень старательно, чтоб ты знал.       Вечером зашел Джин и забрал опустошенные тарелки из-под еды. Ничего хорошего он не сказал, как, собственно, и плохого, лишь посветил своим красивым лицом с отчетливой, как бегущая строка, мыслью на нем ты-полный-придурок, после чего ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Он был хорошим парнем, но уж точно не с первого взгляда.       После этого Юнги в течение четырех часов неотрывно смотрел в экран своего компьютера, его пальцы привычно перемещались по клавишам, внимание было сосредоточено на прописываемых знаках. Куча проектов, свалившаяся на него, не представляла из себя ничего сложного, но из-за требований к выполнению обещала отнять много ценного времени. Иногда его взгляд соскальзывал с кодированных строчек и задерживался на деке, провод которой, подобно застывшей змее, скрутился на полу. Искушение таилось в нем, Юнги прекрасно о нем знал, но не позволял себе отвлекаться от работы. Намджун был прав и кое в чем другом — он был человеком, и существовала такая вероятность, что однажды его мозг просто сгорит от перенапряжения. Некоторые люди могли работать в системе гораздо дольше, но стоило признать, у них имелась хорошая техника, а здоровье попадало под категорию ста процентов. Юнги ничем из этого похвастаться не мог — у него были только нелегально собранная дека на два разъема и замысел.       Зависимость. Юнги знал это слово и прекрасно все понимал, тем не менее продолжал больными глазами смотреть на провод и из последних сил сопротивляться голосу в голове, который твердил, что ненадолго можно, хотя бы на несколько часов, до утра, какая разница, что скажут другие, разве им не все равно, даже если поймут, ни за что не примут…       Раздался стук. Юнги вздрогнул и посмотрел на окно. Там, по ту сторону стекла, стоял человек, низкого роста, с коротко стриженными волосами, в одной только майке и шортах; он обхватывал себя руками за плечи и смотрел на Юнги. Минус два градуса, начинался ноябрь.       Юнги тут же подскочил с кресла и открыл окно. Чимин со вздохом ввалился внутрь, торопливо перелезая через подоконник и дрожа от холода. Наклонившись, Юнги посмотрел вниз и увидел около стены высокую темную фигуру, что держала в руках выдвижную лестницу. «Чертов Чонгук», — подумал Юнги с удивлением и, закрыв окно, повернулся к Чимину.       Тот был бос, переминался с ноги на ногу на незахламленном клочке пола в центре комнаты и оглядывался вокруг. Юнги даже ощутил неловкость — везде валялся мусор и бесполезный хлам, которому он когда-то искал применение, но со временем забил и равнодушно оставил все так, как есть. Взгляд Чимина скользнул по столу, за которым Юнги писал проект; на экране компьютера завис недописанный код.       Тишина длилась всего ничего, но Юнги поспешил ее нарушить.       — Какого хера ты вытворяешь? На улице не чертово лето, чтобы бегать в трусах.       — Я, блин, знаю это, но все пошло так быстро, что я даже не успел взять кофту, — нахмурился Чимин. — Скажи спасибо, что на мне есть трусы.       — Спасибо, — язвительно отозвался Юнги. — Что ты тут делаешь?       Чимин, однако, не отстал от него в тоне.       — А сам как думаешь?       В ответ Юнги лишь незаинтересованно приподнял бровь, и это разозлило Чимина еще сильнее. Он сделал стремительный шаг и с ощутимой силой толкнул Юнги в плечо. От возмущения и холода его щеки покрылись румянцем.       — Ты совсем идиот, что ли? По-твоему, мне наплевать, что ты меня не замечаешь? Что не пишешь мне, не отвечаешь на мои сообщения вот уже сколько времени? Думаешь, мне насрать на то, что у тебя проблемы? Друзья так не поступают, Юнги! — извечное «хен» забылось им, и произнесенное имя прозвучало с неожиданной уверенностью.       Пораженный его пылкостью, Юнги против воли проглотил все сказанное и, сохраняя спокойный вид, спросил о том, что имело значение меньше всего:       — И что, ты сюда посреди ночи влез разборки устраивать? Отличный план.       Глаза Чимина были непривычно большими; он смотрел на Юнги, словно не мог поверить в то, что видел.       — Два месяца, хен. Вот столько мы не виделись, — сказал он. — Два месяца ты игнорируешь меня и вообще мое существование. Перестал ходить на учебу, на встречи с остальными. Неужели тебе настолько плевать на всех вокруг?       — Мне не плевать, Чимин, — голос Юнги против воли смягчился, но затем приобрел совершенно честную усталость: — Время два часа ночи. Тебе пора идти. Возьми мою одежду, я провожу тебя.       — Я не уйду, — твердо сказал Чимин. Весь его вид говорил о решимости, с которой он готов был держаться данного слова. Показательности ради даже сложил руки на груди. — Ты меня не прогонишь.       — Ладно, — согласился Юнги. — Тогда не мешай работать.       Он хотел было сесть в кресло и вернуться к проекту, но Чимин резко дернул его за руку. На лице этого мальчика было столько отчаяния, что Юнги почувствовал тот огромный пласт вины, который клал на свои плечи, когда позволял себе так несправедливо к нему относиться.       — Нет, ты не будешь работать. Ты поговоришь со мной.       — Никакого уважения.       — Ты не заслужил.       Юнги равнодушно повел плечами. Справедливо.       Чимин принялся перебирать его длинные пальцы, и в этих движениях читалась робость.       — Ты больше не любишь меня?       — Люблю, конечно.       — Я тебя разочаровал? Обидел?       Юнги тяжело вздохнул. Перед глазами метались мушки.       — Ты ни при чем, Чимин.       — Тогда прекрати отталкивать меня и расскажи, в чем гребаное дело. Ты мне душу рвешь.       — Я знаю, — голос задрожал, но Юнги продолжал держать лицо. — Я знаю. Извини.       Это было тяжело. Чимин казался сильным и прекрасным, и Юнги, который когда-то старался заботиться о нем, вдруг с невероятной силой ощутил желание, чтобы о нем позаботились тоже. «Не забывай поесть», «у тебя отлично получается», «если нужна помощь, я здесь», — это то, он говорил Чимину, и то, что вот уже второй месяц Юнги твердил каждый его друг. Кроме Чимина, которого он держал от себя подальше.       Все это время ему нужен был Чимин, но Юнги не хотел видеть его рядом, не хотел, чтобы Чимин мешал ему, осуждал его или, как Намджун, говорил, что понимает, но не принимал. Это было тяжело — позволять другим о себе беспокоиться. Гораздо тяжелее было бы принять их беспокойство и постараться ради них, когда казалось, что граница, за которой была пустота разума, оставалась далекой, недосягаемой. Однако тяжелее всего будет теперь, когда эта граница прямо под ногами и один неверный шаг может привести к ужасающим последствиям — тяжелее всего будет принимать помощь, осознавая, в каком жалком и отвратительном состоянии он оказался, пытаясь оставить в этом мире часть себя. Часть, которая, возможно, никогда и никому не будет нужна, в отличие от существовавшего в тот краткий, но яркий момент Мин Юнги.       — Хен, — Чимин с испуганным лицом принялся вытирать градом скатывающиеся по его щекам слезы. — Ты чего, хен?       Юнги прижался к нему как можно теснее и попытался приглушить собственное рыдание, уткнувшись ему в шею. Все, что столь долгое время было важным для него, в одно мгновение потеряло свою прежнюю значимость. Причина, по которой он, третий ребенок бедной семьи, сумел избежать дерьмовой судьбы и выбиться в люди, оказалась пустышкой. Пузырем, наполненным бессмысленностью.       Чимин гладил его по жестким выцветшим волосам.       — Эй, хен, посмотри на меня.       Юнги стоял перед ним, весь в слюнях, соплях и слезах, и не мог поднять глаза. Он ощущал себя свободным и опустошенным и пытался осознать, как много потерял в один лишь момент.       — Все будет в порядке, ты слышишь меня? Ложись.       Чимин посадил его на кровать и слегка подтолкнул. Юнги уронил голову на подушку. Чимин взял мягкую игрушку кумамона, которую нашел на полу, подложил себе под голову и лег рядом. На узкой общажной кровати они едва помещались вдвоем.       Юнги смотрел на Чимина, на его красивое спокойное лицо, и чувствовал тепло. От этого тепла щипало в носу и в глазах, но плакать больше не хотелось. Быть может, позже, когда он останется один, он позволит себе разреветься, но не когда напротив него лежал Чимин и смотрел ему в глаза.       — Спи, хен. Я люблю тебя, — просто сказал он, и Юнги прикрыл веки.              — Так значит, ты хотел воссоздать свой мозг? — спросил Намджун.       Спустя неделю они сидели в саду университета. Искусственное дерево над их головами теряло последние листья, переливавшиеся насыщенными красными и желтыми цветами, и эти листья, падая, растворялись в воздухе.       — Мысль интересная. — Намджун отпил кофе. — Но стоило ли оно того?       Юнги пожал плечами.       — Я разочарован, — признался он. — Я просто… чертовски сломлен тем, насколько заблуждался.       — Расслабься. Не забывай, что важность всякой вещи определяется тем, с какой стороны ты на нее взглянешь. Может, цель и была бессмысленная, но путь, который ты прошел ради этого осознания, и само осознание имеют большую ценность.       — Когда мне в следующий раз захочется извлечь опыт из совершенных ошибок… — сухо начал Юнги.       — Я буду рядом, — усмехнулся Намджун. — И не только я.