сейчас и после

      Чарующая музыка просачивалась в сознание, под нее танцевали, мягко раскачиваясь, розы с крупными красными бутонами. Прекрасный сад цвел на далеком, никому не известном клочке земли, а вокруг него простерлась ржавая пустыня. Собирались грозовые тучи, и ливень тяжелыми ударами молотил по железным останкам мира.       Мин Юнги лежал среди цветов. На лицо ему мягко падали капельки росы, крупными алмазными бусинами зависшие на лепестках. Среди этих цветов был один необыкновенной красоты: низенький, на тонком стебле, с большим бутоном из пестрых листьев белого и нежно-розового. Его красная сердцевина была плотно закрыта. Цветок склонялся прямо над лицом Юнги и беспокойно шевелился под резким ветром. Юнги, завороженный, протянул было руку, чтобы...       И открыл глаза. Нежные звуки, что раздавались во сне, приобрели отчетливость — из плеера, который стоял на крохотном столике в углу комнаты, доносилась знакомая мелодия. В глазах играли слепящие красные и черные пятна. Юнги поморгал, но они не исчезли. Встроенный в стену экран изображал полет птиц на темно-синем вечернем небе. Они двигались резко, словно вместо целостной записи кто-то включил череду ее обрезанных кадров. Птицы махали крыльями, небо переливалось цветами от бирюзового до черного, но картина не менялась. Они летели.       Юнги знал, от чего возникал этот дефект. Он знал и этих птиц, правда, запомнил их гораздо хуже, чем, видимо, Чимин. Они вместе наблюдали за перелетающим через поле клином, когда мчались на побитой и потертой до неузнаваемости полицейской машине через поля Канвондо, навстречу сияющему вдалеке Сеулу. Чимин сидел в пассажирском кресле и неотрывно смотрел на небо. Резкий ветер, врывающийся в салон через разбитые окна, трепал его волосы и рукава безразмерной одежды, которую они стащили у бедняков из клоаки. Юнги несколько долгих секунд смотрел на него (этот образ запечатлелся в его сознании очень отчетливо, как и образ безобидного розоволосого мальчика, каким он показался в их самую первую настоящую встречу), а затем перевел взгляд на птиц. Они улетали все дальше, становясь лишь черной изогнутой полосой. Теперь птицы могли лететь вечно. Чем-то Чимину этот момент запомнился.       В комнате было пусто. За выкрашенной картонной перегородкой, которую и стеной назвать было трудно, не слышалось ни звука — значит, в квартире никого, кроме Юнги, не было. При размерах, которые имела бетонная коробка, где они проживали на данный момент, любой звук казался громким, а Чимин и Тэхен вместе создавали невероятное количество шума. Если было тихо, значит, Юнги, наконец, остался в одиночестве.       В глазах снова зарябило красным и черным. Вывеска дешевого хостела с баром по соседству светилась двадцать четыре на семь, ее криво скрученные буквы противно мигали и переливались — кто-то не закрыл жалюзи, и неоновый свет облизывал все, что находил в комнате.       Квартира, впрочем, была не так уж плоха; в любых других обстоятельствах Юнги оценил бы ее минимализм и своеобразную отчужденную романтику. Низкие белые потолки, протянутые полосы ламп на стенах, единственная спальная комната, считавшаяся одновременно и гостиной, и рабочей; кухня, в которой, несмотря на наличие лишь плиты, раковины и холодильника, мог поместиться только один человек; и небольшая ванная, где стояли душевая кабинка и унитаз с заедающей кнопкой слива, а плитка на стенах напоминала выбитую мозаику. Правда, раздражающих факторов было даже слишком много. Во-первых, везде валялся хлам. Целые коробки мусора стояли друг на друге, бутылки, тряпки, инструменты, свернутые кабели, запчасти для робототехники, книги по биологии и механике, разные безделушки — все это лежало на полу, будто там и было самое место. Этот бардак царил здесь и прежде — Ким Тэхен, как оказалось, был той еще ленивой свиньей, даже до болезни, — но с тех пор, как в связи с трудными обстоятельствами их стало трое, ситуация в квартире ухудшилась. Чимин повсюду разбрасывал свою одежду и обувь, по неуклюжести разливал напитки или рассыпал еду. Они с Тэхеном были словно дети, совершенно не приученные убирать за собой. Поев, они как будто бы тут же забывали о том, что пользовались тарелками, и оставляли их на полу, даже не доносили до раковины. То же касалось и объедков. Грязные вещи вместо того, чтобы застирать, они вешали на все мало-мальски пригодные поверхности. Оба складировали мусор: упаковки из-под рамена, бутылки, пластиковые ножи и вилки. Их образ жизни доходил до болезненной экономии, при которой они свято верили в то, что любая мелочь, которая для всех была одноразовой, для них могла служить очень долго. Юнги, который был единственным ребенком в семье низкого достатка, такое собирательство было знакомо, но в его доме оно не доходило до патологии, когда каждая ерунда, вне зависимости от ее реальной практической пользы, казалась необходимой. Он ясно видел, что эти двое мальчишек жили так уже очень давно. Было в них что-то, что делало их похожими друг на друга, — вероятно, так сказывалось время, проведенное вместе. Бороться с этим свинством было бесполезно, Юнги не пытался. Он был уверен, что в этой квартире они с Чимином надолго не задержатся — максимум, может быть, еще пара дней, если они хотели сохранить в безопасности и себя, и Ким Тэхена.       Холодильник становился все более похожим на аптечку. Гора пачек с бинтами, повязками разных размеров, антибактериальными пластырями, множество баночек со всевозможными жидкостями, которые не были Юнги знакомы, но имели резкий едкий запах, пузырьки и упаковки с таблетками, шприцы и капсулы с голубой жидкостью. Последних было больше всего. На каждой стеклянной колбочке было написано мелкими буквами: «Нейропозин».       Пока Юнги, растирая здоровую щеку, выбирал между очередной пачкой рамена и замороженными рисовыми пирожками, раздались громкие голоса. Затем в дверь что-то шмякнулось — Юнги бы испугался, если бы не узнал вопли Чимина и Тэхена, которые просто не знали, что такое тишина. Когда они ввалились в квартиру, их голоса стали громче и отчетливее.       — Это было круто! — восторженно надрывался возбужденный чем-то Тэхен. — Я и не знал, что ты так умеешь.       — Это ерунда, Тэ, — ответил ему Чимин, и Юнги расслышал в его тоне очевидное смущение. — Не сложнее, чем взломать автомат с газировкой.       — Да, но это не газировка! Теперь у нас есть настоящие деньги! Юнги-хен! —Тэхен вступил на кухню с широко сияющей на лице улыбкой. — Чимин крашнул карту какого-то лошка через терминал, и мы получили просто кучу денег!       Его синие волосы были чуть влажные от дождя и извивались волнами, с громадной оксфордской куртки стекала влага. Следом за ним в проеме кухни появился Чимин и несмело взглянул на Юнги из-под ресниц. Они договаривались, что по возможности последствия их действий не должны задевать непричастных людей. Были ситуации, в которых ничто не подчинялось их контролю: как когда они попали в аварию вместе с человеком, который помог им преодолеть посты на границе, или когда пострадали невиновные после той перестрелки в магазине. До человека в Канвондо, который прикрыл их на два дня и дал им новые документы, наверняка добрались люди из бюро розыска. Что с ним стало, никто не знал, но представить было не трудно. Все, с кем связывались Юнги и Чимин, так или иначе занимались нелегальной деятельностью, а на таких людей имелись разные рычаги давления.       Ничего нельзя было поделать, они нуждались в помощи других и принимали ее. Но после того, как умер тот парень, Ю Чоль, Юнги заставил Чимина пообещать: не вредить другим. Они стояли посреди парковки дорожного мотеля, и яркий свет фонарного столба падал прямо на испуганное, виноватое лицо Чимина, пока Юнги сильно сжимал его плечи. Он знал, что давил, но был уставшим и не имел никаких сил соображать лучше. Чимин, казалось, тоже это понимал, хотя и держался потом более отстраненно, чем обычно.       Поэтому в квартире Тэхена, в первом более-менее безопасном месте за три недели, он стоял, ссутулившись и опустив глаза, в то время как Тэхен сиял от счастья и что-то насвистывал. Сердце у Юнги неприятно сжалось: Чимин втянул голову в плечи и избегал встречаться с ним взглядом — этот низкорослый мальчишка с прилипшими ко лбу волосами, когда-то ярко-розовыми, но теперь криво порезанными и темными, переживал из-за того, что осчастливил своего лучшего друга, единственного по-настоящему близкого человека. Юнги, если бы мог, сделал то же самое для Хосока и не стал бы лишний раз раздумывать ни до, ни после и уж тем более обвинять самого себя.       — И сколько вы получили? — спросил он, возвращаясь к холодильнику и доставая оттуда пачку замороженных рисовых пирожков.       — Пять миллионов, — вкрадчиво произнес Тэхен и хитро улыбнулся. Его глаза блеснули из-за темных очков, и Юнги едва сдержался, чтобы не отвести взгляд. Тэхен если и заметил, то виду не подал. — У меня такой суммы отродясь не было! Неужели мы сможем нормально поесть?       — Ты бы лучше эти деньги на лечение потратил, — буркнул Чимин, вжимаясь плечом в дверной косяк.       — Я и потрачу, — возразил Тэхен. — Но только после того, как осчастливлю тебя самым вкусным благодарственным ужином в твоей жизни.       Чимин закатил глаза и негромко сказал: «Ну и дурак». Пока Тэхен, протолкнувшись к холодильнику, копался в куче лекарств, Юнги подцепил Чимина за локоть и вывел в комнату.       — Все в порядке, — сказал он, глядя Чимину в глаза. — Если ты переживаешь из-за того, что я скажу, то я тебе говорю: ты молодец. Я бы сделал то же самое. Не вздумай корить себя. Тэхен выглядит счастливым, я еще не видел его таким.       Чимин опустил голову, но заметно расслабился.       — Это потому что он принял лекарства.       Желая как-то его поддержать, Юнги протянул руку и взъерошил ему волосы. Чимин зажмурился, и его лицо так забавно сморщилось, что Юнги не удержался от смешка.       — Прими этот благодарственный ужин. Возможно, нам еще не скоро удастся хорошо поесть.       Огонек, зажегшийся на какое-то мгновение в глазах Чимина, после этих слов потух. Тем не менее он уверенно кивнул, подтверждая, что все понимает. Еще неделю назад он бы закрылся, может быть, заплакал, но в тот момент, даже когда он понял, что вскоре вновь придется покинуть лучшего друга, он лишь с готовностью согласился с этим. Этот мальчик… Юнги не мог не испытывать гордость и нежность по отношению к нему.       Еще неделю назад он бы злился на Чимина за одно его существование, которое столь резко вмешалось в жизнь Юнги и заставило мотаться из провинции в провинцию лишь потому, что этому маленькому человеку захотелось вымостить себе дорогу в ад. Все менялось.       — Когда мы уходим? — спросил Чимин, подняв на него глаза.       — Думаю, послезавтра, — ответил Юнги. — Отдохни, ладно?       Чимин кивнул, и в этот миг синяя голова Тэхена появилась в проеме. Он оглядел сначала Чимина, затем Юнги, после чего с любопытством спросил:       — О чем болтаете? Хен, если ты опять ругаешь Чимини…       — Да никто его не ругает.       — …Если ты его ругаешь, тогда я надеру тебе зад.       — Просто заткнись, Ким Тэхен.       Тэхен выставил перед собой ладони.       — Я всего лишь хотел сказать, что варю рамен. Вам острую приправу или нет?       Юнги бросил взгляд на Чимина — тот наблюдал за птицами на стене. Выражение его лица было тем же, что в машине, когда они ехали по дорогам Канвондо. Кто его знал, о чем он думал. Юнги хотел бы научиться читать его так же искусно, как Чимин читал любую систему.              К вечеру в квартире вновь стало тихо. Вместо привычных споров и смеха, шума телевизора, грохота падавших на пол предметов из спальни звучали только глухие всхлипы и тихий голос Чимина. Юнги слышал, как он поставил Тэхену укол нейропозина, — это сопровождалось криками, совсем не похожими на те, которые Тэхен издавал во время их глупых игр. Облегчение после лекарств наступало не сразу, первым ощущением была жгучая боль. Вот уже третий день Чимин ставил уколы, а Юнги уходил на кухню, где сидел на полу и слушал, через какие адские мучения проходил человек, всего лишь желавший вернуть себе зрение. Это была невыносимая пытка — все равно что раз за разом скармливать Хосоку таблетки, которые заставляли его бодрствовать и долгие часы ощущать, как в мозгу разрасталась опухоль. Трудно было представить, как чувствовал себя Чимин. Чимин, который заботливо ставил ему уколы и закапывал капли в его гноящиеся глаза, который украл для него целую гору невообразимо дорогих элитных лекарств, который готов был взломать национальное хранилище, чтобы только достать деньги ему на лечение. Чимин, оказавшийся по уши в дерьме, потому что готов был сделать для него что угодно.       Юнги не мог долго размышлять об этом. От мыслей в голове и звуков плача, что доносились из спальни, ему становилось тошно. Не выдержав, он поднялся на ноги, схватил валявшуюся на полу в прихожей куртку, поспешно всунул ноги в поношенные ботинки и вышел из квартиры. Стены в здании были очень тонкими, и разговоры соседей звучали как перекличка абонентов по стационарной связи.       На улице было холодно и сыро. Дыхание превращалось в белые облака пара, который быстро растворялся в воздухе. Район располагался вдали от большой дороги, он был довольно тихим и мирным, если забыть о бандах, которые по ночам громили магазины и жгли мусор прямо на улицах. Запоминающихся людей тоже было мало. Большинство из них выглядели так же, как Юнги и Чимин, когда украли из клоаки одежду бедняков. Никаких изысков, броских цветов и популярного стиля — ничего, что можно было бы встретить в центре города.       Юнги грел руки в карманах и оглядывал улицу из-под воротника куртки. Тут было мало рекламных экранов, соответственно транслировалось мало новостей, и существовала малая вероятность того, что кто-то из местных мог узнать в лицо двух разыскиваемых по трем провинциям людей. Тем не менее страх, глубинный, параноидальный, не отпускал Юнги с того самого момента, когда его имя высветилось на дорожном экране посреди Каннама — в тот самый момент, когда он доставлял в центр здоровья очередную партию нейропозина.       В какой-то момент ему стало жутко не по себе. Некое беспокойное чувство засвербело прямо в центре лба, как красная точка прицела. Осторожно обернувшись, он посмотрел в другой конец улицы, где стоял темный автомобиль. Машина такой марки казалась неуместной в обыкновенном бедном квартале. Как дрессированный охотничий пес среди дворовых собак. Люди, что сидели в машине, смотрели прямо на Юнги. Выследили, в очередной раз, но страшно не было. Адреналин и нездоровое волнение охватили его, но сильнее, как и всегда, оказалась более рассудительная часть мозга. Юнги все хорошо понимал. Он знал, почему машина только одна, почему люди в форме не выходили из нее с оружием на перевес и не кричали угрозы.       В этом мире по обыкновению больше всего не везло третьим детям. Они не имели права выбора ни в чем, и уже в тринадцать лет государство определяло их на службу по способностям. Кого-то на заводы, кого-то в сферу услуг и развлечений, кого-то в офисы. Некоторым везло меньше, они становились донорами собственного тела, позволяя себя иметь, позволяя забирать свои плоть, кровь и органы, позволяя проводить над собой эксперименты, которые, как было известно всем, свободно проводились в нейролабораториях. Чимин был как раз из таких детей — один из тысяч лишенных семьи, не имеющих собственности, тех, кого в обществе считали скорее за механизмы, чем за людей. Ему лишь повезло, что в том задрипанном баре, где он танцевал, активно действовала контрабанда — благодаря этому он сумел познакомиться с людьми, которые помогли ему не сгинуть в нищете. С людьми, которых он затем обокрал.       Юнги был единственным ребенком в семье. На него возлагали большие надежды, но он похерил все свои возможности, увлекшись с пятнадцати лет чип-трипами, алкоголем и старой доброй травой. Он жил в подвале со своим другом Намджуном, где они укуривались в хлам и пробовали на себе все новые и новые чипы. Он часто просыпался в неизвестных местах, в собственной рвоте и слюнях, с кровью из носа и раскалывающейся головой. Его здоровье катилось к черту.       В двадцать он попал в аварию — машина раздробила ему плечевую кость. Ничего непоправимого. Ему достался хороший хирург, который собрал плечо по кусочкам, только вот боль иногда становилась невыносимой. Все деньги, что он копил на собственное жилье, были потрачены на лекарства и на оплату операции, после чего он остался с грошами в кармане. Счастливое детство, в котором ему всегда везло оставаться целым и здоровым, прошло. Его молодость будто кончилась в один момент — из Мин Юнги, что зачитывал рэп в самых лютых барах города, что тратил жизнь на развлечения и не заботился ни о ком, кроме себя, он вдруг стал обычным бедняком, таким же, как и его родители, унылые безжизненные люди.       Он перебирал одну за другой вакансии и проходил наркологическое лечение в центре здоровья, куда был поставлен на учет. Там он едва не сошел с ума, но неплохо преуспел в навыках срать другим людям в мозги, и удача повернулась к нему лицом. Доктор, что занимался его обследованием, предложил ему работу грузчика на складе. Центры здоровья в Сеуле, с виду казавшиеся приятными и безопасными, были адским местом, где все держалось на постоянном контроле. Люди смотрели на Юнги сомнительно и с презрением, и он понимал, что не имел права даже на крохотную ошибку. Он работал с утра до ночи, мало спал и ел, но трудился в поте лица, хоть сам и не знал для чего.       Как только в жизни Юнги, наконец, наступил порядок, ужасный, ненавидимый и презираемый им порядок, у Хосока обнаружили опухоль мозга.       Хосок не принадлежал к числу третьих детей. Он прошел обучение в школе и университете, затем получил перспективную работу в хорошем офисе, где у него было свое собственное рабочее место, спокойствие и тепло. Старший сын и брат, самый любимый в семье ребенок, вечно улыбчивый, сияющий, слегка дурашливый и надоедливый. Для Юнги он был примером искренности во всем.       Юнги жил в бедной семье. Он был ребенком-разочарованием. Каждый день он мучился от боли в плече, потому что никогда в жизни ему не хватило бы денег на импланты. В его столе лежало пятьдесят два исписанных до корки блокнота со стихами о горьком разочаровании, со стихами, которые никогда не будут прочитаны. Он жил в подвале, где не было комнат или дверей, где воняло канализацией, а единственное крохотное окно висело под самым потолком. Он, худой и низкий парень, днями развозил и разгружал машины с техникой, медицинским оборудованием и ящиками лекарств. Его лучший друг лежал в больнице с опухолью в голове и мечтал о смерти каждый день, потому что не мог позволить себе профессиональное лечение.       Люди, что сидели в машине, знали все. У них имелись доскональные психологические портреты его и Чимина, сведения обо всей жизни их обоих были задокументированы и отданы в бюро розыска.       Эти люди знали, что Юнги ничего не крал и никого не убил — он никогда не соглашался на условия, в которых оказался. Они многое могли предложить ему: материальную помощь, хорошую работу, жилье, здоровое плечо вместо раздробленных и затем плохо сросшихся костей, лечение для его лучшего друга. Свободу и невиновность после всего дерьма, через которое он прошел.       В отличие от Чимина, у которого не осталось ничего и никого, кроме больного Тэхена, Юнги в своей никчемной жизни еще имел альтернативы.       Он достал из кармана телефон и позвонил на единственный набираемый номер.       — Бери сумку и уходи. Живо.       Юнги сбросил вызов и снова взглянул на машину. В запасе имелось около получаса, он подарит это время Чимину, чтобы тот ушел и спрятался. На этот раз хорошо, так, чтобы не нашли. Он был умным и ловким, несмотря на то, что не верил в себя.       Усталость мягко растекалась по телу — Юнги еще не совсем осознавал, что на этом моменте дорога, по которой он шел в течение долгого месяца, окончилась, а хороший это был конец или плохой — еще предстояло выяснить.       Однако не успел он сделать и шагу, как почувствовал хватку на своем запястье. На мгновение подумалось, что его все-таки возьмут силой, но, обернувшись, он увидел только Чимина. Лицо у мальчика было грустное, глаза как-то необыкновенно тоскливо сияли. В руках у него не было сумки.       — Какого черта? — Юнги в первую секунду растерялся, но затем ощутил злость. — Какого хера ты творишь?       Он повернул голову к машине. Оттуда вышли двое людей, и одним из них был Ким Сокджин, высокий статный человек в черной форме со светящимися подкладками на плечах и груди – старший офицер бюро розыска, тот, кто отвечал за их дело. Юнги узнал его спокойное красивое лицо — оно светилось во множестве новостных эфиров, настоятельно призывало окружающих быть внимательными и сообщать любые сведения о местонахождении преступников.       Юнги с силой толкнул Чимина в плечо.       — Уходи. Не стой, черт бы тебя побрал.       — Они пришли за мной, Юнги. Я их позвал.       Юнги не мог поверить своим ушам. Он смотрел на Чимина и отчетливо видел его лицо, полное смирения и сожаления.       — Руку, — потребовал он.       — Не дай им добраться до Тэ, — шепотом взмолился Чимин. Глаза его становились все больше, блестели все ярче. — Не дай им забрать то, что я взял. Пожалуйста, Юнги.       — Дай сюда. Свою. Гребаную. Руку, — вне себя от ярости и страха произнес Юнги. Свой голос он не контролировал. Поперек горла встал ком.       Чимин неожиданно набросился на него — обнял его и, горячо дыша куда-то в шею, торопливо заговорил:       — Пожалуйста, будь в порядке, Юнги. Извини меня за все. Я знаю, я испортил твою жизнь, я никогда не прощу себя за это. Я просто… я просто хочу помочь тебе. С твоим другом все будет в порядке.       Юнги ощутил, как губы Чимина прижались к его челюсти, и закрыл глаза. Руки крепко обхватили его маленькое тело в ответ. Он не успел ничего сказать, ничего придумать, как Чимин отскочил в сторону и с выражением, полным едва сдерживаемого страдания, уставился вперед, на двоих служащих из бюро розыска.       Тот, что был выше и приятнее лицом, Ким Сокджин, вежливо кивнул им. Ни Чимин, ни Юнги в ответ не пошевелились.       — Пак Чимин, благодарим за сотрудничество. Вы готовы пройти с нами?       Чимин был бледен и кусал губы. Казалось, что он вот-вот упадет в обморок.       — Черта с два.       Лишь услышав свой голос, Юнги осознал, что действительно сказал это. Он чувствовал панику, и злость, и страх. Буря эмоций сотрясала его, и в то же время он не мог пошевелиться, застывший в странном оцепенении, способный лишь говорить, не думая.       — Он, нахер, никуда с вами не пойдет.       Офицер Ким перевел на него взгляд и озадаченно приподнял бровь.       — Насколько мне известно, Мин Юнги, вы находитесь здесь не добровольно. На протяжении этого месяца вы были лишь невольным соучастником, который по принуждению исполнял чужую волю. Или, — тон его сменился на холодный, как льды Арктики, и столь же тяжелый, — вы хотите сказать, что со всей сознательностью совершали преступления, в которых вас обвиняют? Если это так, в таком случае…       Юнги сжал ладони в кулаки. Он чувствовал себя загнанным в угол, беспомощным и не представлял, какой мог быть выход из сложившейся ситуации. Это раздражало его так сильно, что разум отключался.       Прежде чем он успел сделать хотя бы шаг к офицеру, кто-то сильным ударом сбил его с ног. Юнги повалился на мокрый асфальт. Подняв голову, он увидел, как второй из офицеров скручивал Чимину руки.       — Прекрати! — неожиданно громко закричал Чимин. В его взгляде было настолько сильное отчаяние, что Юнги вмиг отрезвел и ощутил, что все — конец, он ничем не сможет помочь, ничего не сумеет сделать. Словно он шел по канату над глубокой пропастью, а потом кто-то с другой стороны обрезал веревку. — Хватит мешаться!       — Чимин… — голос Юнги дрогнул.       — Заткнись! Просто замолчи.       Офицер Ким положил руку на плечо Чимина и кивнул своему напарнику.       — Помоги господину Мин Юнги, пока я сопровождаю господина Пака в машину.       Юнги успел лишь вскочить — с самым однозначным намерением, — после чего ощутил жгучее, прошедшее через все тело высокое напряжение. Сознание покинуло его быстро, как птица выпорхнула из клетки.              Очнулся он в больнице. За окном было светло, солнце впервые за долгое время вышло из-за облаков и приглушило искусственное сияние улиц. Пахло неприятно — как в холодильнике у Тэхена.       Подняв руку, Юнги увидел имплантированный под кожу отслеживающий чип. Удивления он не испытал, равно как и злости. Эмоций не было, словно они продолжали спать.       Дверь в маленькую светлую палату открылась, и в проеме показалась знакомая фигура. Офицер Ким Сокджин молча пододвинул к кровати стул и присел на него.       И Юнги ощутил, как эмоции внутри него проснулись, и все разом: недоумение, бессильная ярость, почти ненависть захлестнули его тяжелой волной.       — Пошел на хер.       — Я тоже не очень рад нашей встрече, господин Мин, — с завидным спокойствием, даже дружелюбием отозвался офицер. На нем все так же была форма сотрудника бюро. — Тем не менее я посчитал нужным сообщить вам лично хорошую новость. Чон Хосок является вашим другом, не ошибаюсь? В марте этого года у него обнаружилась опухоль мозга, но необходимую квалифицированную помощь он так и не получил. Думаю, вы будете рады узнать, что открытый недавно фонд помощи активно набирает средства для проведения операции.       Юнги моргнул несколько раз.       — Что?.. — он испустил пораженный выдох. — Как?       — В бюро немного помогли с этим, впрочем, ничего особенного. Больших усилий это не потребовало. Пак Чимин сообщил мне о состоянии вашего друга и сказал, что сдастся на наших условиях, если только мы исполним эту просьбу.       — Пиздеж, — тут же взъелся Юнги. От одного упоминания имени Чимина его пронзало болезненное сожаление. — Вы могли обмануть его. Могли ни хрена не делать, как всегда. Исполнять просьбы того, кого считаете преступником? Это просто смешно. Не поверю, что бюро позволило себе опуститься до этого.       — Вы не совсем правы. Я не считаю Пак Чимина просто преступником. Есть большая разница между сознательным злом и добром, которое приводит ко злу. Вы понимаете? Наш мир полон несчастных людей, которым просто не повезло, и в нем не так уж много возможностей, чтобы спасать кого-либо, не проливая при этом крови. Тем не менее таков закон. В жизни есть порядок, который сохраняет одних и отпускает других, и в этом порядке есть смысл. Его просто не за чем нарушать.       Ким Сокджин замолчал, внимательно глядя на Юнги. Эта пауза была полна молчаливого вопроса: «Вы поняли, что я имею в виду?» Горький смех застрял у Юнги в груди и сгнил там, внутри, заплесневел.       — Мой сводный брат, Чонгук, был таким, — тихо продолжил офицер. — Запутавшимся, переставшим осознавать разницу между хорошим и плохим. Он думал, что волен решать что-либо, но тем самым лишь бессмысленно стучался в твердые стены нашей системы.       — Да ну? — Юнги удалось выдавить из себя презрительную улыбку. — И что стало с братом?       — Погиб, — невозмутимо ответил Сокджин. — Дорога, по которой он пошел, всегда кончается одинаково. Чонгук оказался психологически сломлен и сдался. Так произошло и с Пак Чимином. И это был правильный, разумный поступок. Я с облегчением пошел ему навстречу и исполнил его просьбу, даже такую.       — Да у тебя промыты мозги, — Юнги был удивлен. Где-то внутри зарождалась истерика. Ким Сокджин, человек, который выглядел отражением справедливости и сочувствия, оказался всего лишь механизмом системы. — Чушь, которую ты несешь, в тебя просто вдолбили. Я знал, что в бюро работают конченые на всю голову, но не думал, что настолько. Ты в курсе, что служишь гребаной машине? Чимин не виноват. Это ваша вина. Тех, кто выбирает, кому жить, а кому умирать, вместо того чтобы позаботиться обо всех. Человеческая жизнь для вас ничто. Ублюдки.       Сокджин оставался спокоен, словно выслушивал нечто подобное каждый день. Где-то на страницах их учебников наверняка было написано все то, что говорил Юнги, и помечено как «то, в чем вас могут попытаться убедить, но что не имеет смысла и является ошибкой сознания людей, выбившихся из цельного социального конструкта».       — Нет, он виноват, — кивнул офицер. — И вы виноваты тоже. И даже более того — я уверен, что вы именно тот преступник, которого мы все это время разыскивали. Пак Чимин не пошел дальше, но вы, Мин Юнги, пошли бы. На этом с вами еще ничего не кончено.       Офицер Ким поднялся со стула, вежливо кивнул на прощание и покинул палату.       Юнги остался в одиночестве.