сейчас и после

      Разлепив веки, что-то видя, но ничего не понимая, без слуха, без толкового осознания где он, что он и что происходит, Юнги понял одно: его сейчас стошнит.       Не то чтобы он был стоиком, но он ненавидел рвоту, имел перед ней какой-то параноидальный страх, поэтому сомкнул зубы и медленно, осторожно вдохнул воздух носом. Тело работало на автомате, инстинктивно, пока его мозг полностью подключал все пять чувств к их органическим источникам. Где бы он ни был, воздух в этом месте был каким-то кислым, хотя и прохладным, но этого он пока не мог почувствовать. Не мог он почувствовать и того, как чертовски сильно затекла его спина, пока он сидел в самом отвратительном для позвоночника положении, сгорбившись и съехав вниз по сиденью машины.       Подождите, машина.       Он не знал, когда успел закрыть глаза, да и какая разница, но когда открыл их снова, то увидел перед собой серое лобовое стекло и темную пластиковую панель, в которую чрезвычайно неудобно упирались его колени. Подумать только, и ведь у него были не такие уж и длинные ноги. Он был коротышкой. Наверное, его тело действительно, действительно перекосило в странной позе, и было даже немного страшно пошевелиться, потому что он знал: это будет больно, как сука.       Пока он обретал связь с реальным миром, изо всех сил сдерживая рвотные порывы, обрывки смутных воспоминаний возвращались к нему.       Вечер, он в своей квартире, сидит перед компьютером, запутавшись, кажется, в десятке кабелей, и звуки радио успокаивают его настолько, что после длительной бессонницы — в последнюю неделю он мог бы сосчитать количество часов сна на пальцах одной руки, — он просто вырубается, положив голову на стол и, очень вероятно, пуская слюни. Пока какой-то звук, он не помнил толком какой, наверное, просто легкий шорох, не будит его, и он не просыпается, дернувшись резко и тут же напоровшись горлом на очень острый и очень зазубренный нож, который некто, стоящий за его спиной, прижимает прямо к его яремной вене.       Он не помнил, кричал ли (надеялся, что нет), и не помнил, говорил ли что-нибудь ему этот человек (вероятнее всего да), но очень отчетливо он мог вспомнить вид потенциального убийцы. Удивительно, ведь все, о чем он мог тогда думать — это упасть на колени и умолять о пощаде. Но следовало отдать должное тому, кто пришел убить его: увидев такие волосы, ярко-голубые, будто неон, любой человек умер бы под большим впечатлением. Кроме того, на убийце (несостоявшемся, очевидно, потому что Юнги еще дышал) была маска, и ничего, кроме глаз, увидеть было нельзя.       В любом случае, каким образом все это было связано с машиной и тошнотой, оставалось загадкой. Хотя Юнги, не то чтобы особенно изобретательный, мог бы с уверенностью предположить, что вдохнул какую-то крепкую дрянь, которая вырубила его и позволила затащить его бессознательное тело на пассажирское сиденье машины, где он теперь валялся, чувствуя, как каждая кость пела песню боли, отчаяния и чертовой старости.       Как только созерцательная минута кончилась, он, наконец, схватился руками за ближайшую опору, а ей оказалось открытое окно, и подтянулся вверх. От этого движения абсолютно все, из чего состояло его тело, неожиданно и неприятно сдвинулось со своих мест, и он издал слабый стон. Он, наверное, лежал в этом положении несколько часов или больше. Чувство времени слегка исказилось, однако ощущения какого-то внушительного провала не было. Судя по тому, что уснул за столом он глубокой ночью, а теперь перед его глазами простиралась дневная серость неба, он предположил, что прошло около шести, может быть, восьми часов, хотя и это было достаточно страшно, учитывая, что он был не дома и на него напал гребаный убийца.       Юнги прищурился и огляделся вокруг, с удивлением отмечая, что не дома — это слабо сказано, потому что где-то в пятистах шагах от машины, в которой он скрючился, простирался морской берег, такой же серый и пенистый, как и небо над ним, а впереди виднелся здоровый пирс и какой-то комплекс, то ли заводской, то ли административный, окруженный внушительными стенами. Электричество, пущенное поверху, можно было увидеть даже издалека.       — Проснулся, сладкий?       Юнги подпрыгнул бы, если бы не слабость во всем теле. Вместо этого он просто дернулся и неприлично подавился воздухом. В открытом окне показалась фигура. Яркие голубые волосы, черная маска, да, потенциальный убийца собственной персоной. Теперь, не подавленный чудовищным страхом смерти, Юнги мог сказать, что этот человек выглядел удивительно молодым, даже без очевидной половины своего лица. Убийца скрестил руки на окне и, судя по тому, как сузились его глаза, широко улыбнулся под своей маской.       — Как спалось? И, вау, ты не залил рвотой мою машину. Удивительно, обычно все блюют сразу, как только очухиваются.       «Что за странный диалект?» — хотел бы спросить Юнги, если бы не был занят глубоким вдохом и выдохом. Серьезно, от этих слов он почувствовал кислый привкус на языке, отчего тошнота только усилилась. А может, это был местный воздух. Морские течения нынче — это вещь.       — Кто ты? — выдавил Юнги между вдохами, и, черт возьми, это был ненужный вопрос, на который он зря потратил дыхание. Но ведь это был стандартный ряд, верно? Кто ты, где мы, что тебе нужно, пожалуйста, не убивай меня, он прямо-таки мог представить себе этот парад, на котором он будет унижаться в течение следующих десяти минут.       Не ответив — вероятно, тоже сочтя вопрос тупым или слыша его слишком часто в похожих обстоятельствах, — убийца нырнул в машину и протянул руку между сидениями. Его голова была так близко, что Юнги мог бы прямо сейчас схватить его за шею и придушить, если бы, конечно, был каким-нибудь чокнутым мускулом, или знал, как душить людей, или хотя бы имел капельку сил в своем теле. Вместо этого он просто, морщась, смотрел на голубой пух возле своего лица. Не было каких-либо домогательств или других ужасающих действий, достойных крика, на самом деле убийца просто достал бутылку воды и протянул ее Юнги, что, следовало признать, было учтиво, так как вода была более благоприятным знаком, чем, скажем, пистолет, направленный прямо в лоб.       Судя по искривленному в ухмылке лицу, чего не скрывала даже маска, убийца прекрасно понимал ход мыслей Юнги.       — Держи, сладкий, освежись. Представляю, какое дерьмо сейчас у тебя во рту.       Что ж, грубо, но поразительно точно. Пошевелив языком, Юнги понял, что «дерьмо» еще не описывало весь спектр вкуса на его зубах.       Он взял бутылку, повозился с крышкой примерно минуту — ебаная слабость — и выпил без продыху примерно половину, после чего глубоко вздохнул. За это время убийца успел обойти машину и сесть на место водителя. Когда Юнги обернулся, тот уже держал пистолет направленным прямо ему в лицо.       — О, не обращай внимания на это, — сказал убийца, взмахнув пистолетом, отчего лицо Юнги едва не познакомилось с дулом, ну, поближе. — Просто превентивная мера на случай, если половина вчерашнего вечера вытекла вместе с твоей слюной, пока ты спал.       — Все в порядке, спасибо, — к сожалению, Юнги не смог сохранить вежливость, которую предполагали его слова. Если бы он пускал слюни, то дело, вероятно, было бы в какой-то чертовщине, которой он надышался, а не в проблемах с челюстью или чем-то в этом роде. — Можно без превентивных мер.       — Ну, раз ты так говоришь, — убийца, что удивительно, действительно убрал пистолет в кобуру под своей странной курткой. — В любом случае, думаю, максимум, на что ты способен, это дать мне возбуждающую пощечину. — Он хохотнул. — По крайней мере, крышка от бутылки действительно почти победила тебя.       Юнги не мог понять, был ли он больше пристыжен или раздражен. На секунду он даже расстроился, что его не убили, хотя, честно говоря, он был почти уверен, что рано или поздно это произойдет и будет очень мучительно, учитывая, что его убийца слегка походил на психа.       Увидев, что Юнги не собирается удостаивать это ответом, псих неожиданно повернулся к нему и уложил локоть на спинку сиденья.       — Уверен, у тебя сейчас очень много вопросов на уме, и чтобы не проходить через этот раздражающий ритуал что-где-когда, я заранее растолкую все необходимые вещи, ладненько? — Его тон стал более серьезным, и это подсказало Юнги, что они вышли на новую, деловую стадию их отношений. Ну наконец-то. (Ему действительно не нравилась стадия что-где-когда.) — Ты Мин Юнги, и ты, наверное, знаешь, что из всех людей на этой помойной горе, которую мы называем Тэгу, ты облажался больше всех. Я бы сказал, совершил свой магнум опус отстоя. Мы оба понимаем, о чем речь, не так ли? Кивни, если это так, ничего не говори, если хочешь, чтобы я сломал твои пальцы.       Юнги невольно напрягся всем телом и, прищурившись, осторожно кивнул. Он почти не расслышал ни оскорблений, ни угрозы, когда осознал, о чем на самом деле говорил псих-убийца.       — Супер. Итак, ты испортил жизнь довольно большому, нет, знаешь, я бы сказал огромному количеству людей, на парочку из которых я, собственно, работаю. А платят они мне за то, что я привожу тебя, может, не совсем целого, но вполне здорового к ним, и вы, то есть ты и они, вместе исправляете твои грандиозные ошибки ради блага и мира во всем мире. Черт, ну разве я не оратор?       По крайней мере, некоторые вещи стали довольно очевидны. Во-первых, смерть ему не грозила. Этот наемный убийца, один из шайки легендарных ассасинов, — если Юнги мог что-то сказать о его одежде и довольно подозрительной рукоятке меча возле бедра, — по всей видимости был нанят не для убийства и даже не для запугивания, а для того, чтобы Юнги живьем попал в руки какой-то непонятной банды, очередной из списка тех, что боролись с системой. Да, этот парень был достаточно психованным, чтобы угрожать ему сломанными пальцами и прочими неприятностями органического бытия, но Юнги плохо переносил физическую боль, так что пытки вполне могли оставить его неспособным внятно соображать, как того наверняка требовали работодатели. Влетит в копеечку.       С другой стороны, кем на самом деле была та «парочка» людей, что сумела не только нанять ассасина, но и определить причастность Юнги ко всему делу, оставалось загадкой. На данный момент Юнги был не более чем призрачным программистом в какой-то захудалой фирме, над которой даже не было корпоративной власти, и все вещи, которые указывали бы на его связь с большим и страшным искусственным интеллектом, который взял власть в городе в свои руки, были очень хорошо спрятаны.       В любом случае, Юнги решил попытать удачи.       — Должно быть, твои услуги дорого обходятся? Я мог бы предложить больше.       Одно моргание. Именно оно отделило торгующегося Юнги от Юнги, к горлу которого (снова) было приставлено лезвие. Убийца-псих одним молниеносным движением прижал его к двери машины, одну руку уперев в грудь, а другой держа нож. Голова Юнги высунулась из открытого окна, подлокотник уперся в спину, перегородка болезненно впилась в шею. Его тело определенно не сказало ему спасибо за это, скорее что-то вроде «ах ты, ублюдок».       — Ты не понял, сладкий. — Судя по голосу, низкому, почти рычащему, парень с ножом стал предельно серьезен. Его глаза теперь были широко раскрыты. — Не подумай, что я откажусь от пары миллионов в кармане, но дело совсем не в деньгах. Я здесь по собственному желанию.       Так же, как внезапно задохнулся, Юнги внезапно обрел дыхание. Убийца слез с него и сел обратно на водительское сиденье. Обе его руки легли на руль, нож таинственным образом исчез. Весь его вид стал угрюмым и мрачным, и Юнги понял, что надавил куда-то не в то место. Ну, черт побери, он не привык торговаться за свою жизнь, ладно? Он мог быть полным лохом в этом.       — Лучше пристегнись, сладкий. Я давно не обновлял права.       Юнги послушно затянул ремень.

***

      Юнги не был стар, но по степени того, насколько жизнь заставляла его сосать и насколько он ее ненавидел за это, он чувствовал себя стариком. Ему пришлось пройти нелегкий, унизительный и разочаровывающий путь до самого верха, а затем не менее трудный и унизительный — но не такой разочаровывающий, потому что больше некуда — путь вниз. Когда он был ребенком, он был беден и восхвалял богатство; это восхваление в конце концов привело его на дорогу вечного заработка и ежечасного труда, пока он не стал, наконец, настолько богатым, что мог бы есть деньги на завтрак, обед и ужин, подтирать ими зад, использовать в качестве носового платка и коврового покрытия и все равно нисколько не обеднел бы.       В том, чтобы быть богачом, понял он, нет никаких плюсов. Ты получаешь обеспеченную жизнь, к которой привыкаешь невероятно быстро, настолько, что она становится естественной, будто никакой другой никогда не было. Ты получаешь возможность тратить сотни и тысячи на то, чтобы закрыть все свои детские раны неисполненных желаний, хотя бы купить сраный космический корабль и слетать в космос, но это все равно что пытаться заклеить кровавую рану денежными купюрами — ничто, черт возьми, не заживает, просто деньги уходят, вот и все. Кроме того, ты также получаешь сверху тонну напыщенных придурков из высшего общества, которые думают, будто они — отдельный вид человеческой расы, более привилегированный, чем другие, о черт, знали бы они, что не всегда размер кошелька равняется размеру мозга, спасибо.       Кто-то более благонамеренный заметил бы, что у денег также есть и большие плюсы, и Юнги когда-то был именно таким благонамеренным человеком, пока не понял, что все эти плюсы — одна большая задница. Он вкладывал в благотворительность, лично посещал всевозможные приюты, детские дома, исправительные учреждения, спонсировал фонды помощи бездомным и инвалидам, даже негосударственные места, такие как помойки, заброшенные склады и переулки, в которых ошивались бедняки — у них была своя собственная система, он был поражен, — всем им он отдал внушительную сумму, в которой, как он думал, заключалась та спасательная благодать, что позволит людям не умирать от нищеты, голода и жестокости. Какое-то время Юнги даже был настолько увлечен чувством, словно он герой, несущий спасение обездоленным, что не заметил, насколько в действительности бесполезным было каждое его вложение.       Бедные тратили то, что получали, и ходили воровать. Те, кто был чуть более обеспечен, воровали, потому что хотели большего. Другие, что стояли выше, воровали по той причине, что были не на самом верху. Вот и все. Система воровства казалась чуть ли не естественной необходимостью. Деньги нужны были, как дыхание. Однако стоит сказать, что некоторые из тех, кому он так старательно благодетельствовал, презирали его за то, что он был более богатым, более умным, более успешным, но в целом — потому что он был более удачливым, чем каждый из них. В этом-то и дело, вот где собака зарыта. Гребаная удача.       Юнги положил много сил на то, чтобы получить в свои руки огромную власть, которую давали деньги. Кто знает, парочка менее удачливых моментов — и он, может, покончил бы с собой, потому что был слишком злым и слишком совестливым одновременно и очень несчастным вообще. Тем не менее, в жизни существовали непобедимые условия, непобедимые ситуации, непобедимые враги, и с каждой ступеньки, на которую поднимался Юнги, обязательно падал кто-то, на чью ногу или руку — в зависимости от того, полз или шагал этот человек, — Юнги наступил.       Когда он наступил на бедных, чтобы добраться до лестницы, он не был честным или хорошим человеком. И когда он оказался наверху лестницы, он взглянул вниз и увидел настоящую бойню: люди толкались, спотыкались сами по себе или из-за других, поскальзывались на чужой крови, — и черт побери Юнги, если он выдумал это, а не увидел это однажды в жутком кошмаре после того, как провел романтический вечер со свечами, слезами и размороженным ужином.       Короче говоря, деньги? На хрен их, понял он. Он начал размышлять о справедливости как о какой-то идеальной идее порядка, по сравнению с которой нынешний мир казался абсурдом, каким-то цирком с клоунами, которые дубасили друг друга и хохотали. Потом он начал размышлять об этой самой удаче — тоже та еще сука. Удачливость была как случайность, уничтожающая справедливость. Ну и где же деньги в этом уравнении? Наверное, там же, где и все бесполезные вещи.       Каждый день эти мысли преследовали его, бесполезность собственных усилий, невозможность улучшить мир, исправить его давно работающие неправильно механизмы — все это медленно, но верно сводило его с ума. Он не был алкоголиком или наркоманом, потому что с детства боялся физических зависимостей и невротически избегал всего, что могло их вызвать, даже таблеток; но то, как он ломался, выражалось во всем: в его бездумных тратах, в каких-то непонятных идеях, в беспросветном отчаянии, которое он начал ощущать, в том, как мир казался мрачным, неприятным, отталкивающим и в корне неправильным.       И все свелось в итоге к одной мысли: ладно, вселенная, справедливости нет, тогда как насчет стабильной системы? Давай, вагонетка, езжай вправо или влево, какая разница, если так или иначе кто-то будет раздавлен? Надо просто вычислить самый оптимальный результат для гребаного общества.       — Ты сказал, что делаешь это по собственному желанию, — произнес Юнги, выползая из ловушки своего разума. Честно говоря, ему даже не было особо интересно, просто хотелось отвлечься. — Почему?       Примерно полчаса между ними висела тишина. Юнги пытался понять, где они; очевидно, не близко к Тэгу, учитывая морской берег, и одинаковые холмы вокруг не казались знакомыми. Псих-убийца потерял свой мрачный настрой и казался более спокойным и похожим на нормального человека. Он вел машину, положив одну руку на окно и расслабленно подпирая голову, что, честно говоря, не добавляло Юнги ощущения безопасности во время поездки.       Псих-убийца ответил не сразу, и Юнги было подумал, что тот включил режим игнорирования, но в конце концов в машине прозвучал приглушенный смешок.       — Ну как же, красивый злобный гений-миллиардер со мной на соседнем сидении, разве можно отказаться?       Юнги с огромным трудом удержал свои глаза от закатывания, и то потому, что ему казалось, будто от этого они могут не вернуться назад — у него чертовски болела голова.       — Да, отлично, насколько я понял, честного ответа не будет. Личное, а?       — Есть немного, — легко ответил убийца, вовсе не задетый.       — Круто. Тогда другой вопрос. Ты ведь ассасин, верно?       Ассасины были чем-то вроде городской легенды, правда, вполне себе реальной, несмотря на то, что их мало кто видел, кто потом не терял голову, или конечности, или кишки, что угодно. Очередная прослойка преступности, но, на взгляд Юнги, гораздо более опасной, чем любые уличные банды.       — Даже не знаю, а почему ты так решил? — с удивлением, настолько очевидно фальшивым, что оно должно было быть унизительным, спросил гребаный псих. К счастью (или нет), вызывать страх — лучшее, что получалось у этого парня.       — Ну, не знаю, — фыркнул Юнги. — Твоя одежда выглядит как костюмированное дерьмо из комиксов. И эта маска без надобности, если только ты не боишься, что я подам на тебя в суд за похищение, или у тебя какой-то уродливый шрам на лице.       — У меня симпатичное лицо, — возразил ассасин. — Если бы я снял маску, ты бы умолял меня похитить тебя.       На этот раз Юнги засмеялся по-настоящему.       — Хорошая попытка. Какое лицо сможет спасти эту отвратительную личность?       — Мое потрясающее лицо спасет все что угодно, сладкий. Кроме твоего лица, если будешь и дальше испытывать мое терпение.       Когда его голос приобретал нотку игривости, он казался по-настоящему молодым, и Юнги холодел от одной только мысли, что за маской мог быть всего лишь ребенок, очередной уличный сопляк. Правда, когда он начинал угрожать, Юнги становилось все равно — он холодел уже по другой причине.       — Еще вопрос? — попробовал Юнги.       Ассасин согласно промычал.       — Ты можешь попытаться, но за последствия отвечаешь сам.       «Как будто я могу сам себе отрезать язык», — раздраженно подумал Юнги.       — Твой диалект звучит знакомо. Я уже слышал его однажды. Откуда ты?       Долгое время ассасин не отвечал, его взгляд был устремлен на дорогу. Что ж, этот вопрос вполне мог относиться к вопросам с красным флажком, но по крайней мере тишина в ответ была лучше, чем очередной нож, торчащий где-нибудь в бедре Юнги.       — Нижние районы Тэгу, — сказал наконец ассасин и пожал плечом. — Они все примерно одинаково хреновые, так что какая разница, какой именно, не так ли?       Юнги пробормотал что-то бессвязное, как бы соглашаясь. В его голове всплывали одна за другой странные встречи, которые происходили с ним в нижних районах Тэгу: от сирот, которые пытались стащить его бумажник — глупо, глупо, для чего существуют онлайн-счета, по-вашему? — до сумасшедших, что тыкали в него оружием. Однажды он встретил семью, живущую в полуразрушенном домике, вокруг которого простиралась самая настоящая свалка. Ребенком в этой семье была маленькая девочка лет, наверное, одиннадцати, имевшая взгляд, который мог присниться в кошмаре. Не оттого что был страшным, по крайней мере, не таким страшным, как безумцы с пистолетами, выскакивающие из темного переулка. Нет, ее взгляд внушал более глубокий страх — страх того, насколько безжизненными могли стать люди, которые продолжали дышать, чье сердце билось, но сознание постепенно гасло. Люди, которым уже не помочь, которые не успели увидеть нечто большее, чем несчастье, в котором родились, прежде чем насилие и бедность превратили их в мясные оболочки, вокруг которых уже жужжали мухи.       Когда-то убийца, сидевший рядом с Юнги, возможно, был тем из бедняг, которому просто повезло больше других.       — Ты закончил с вопросами? — поинтересовался ассасин.       — Да, пока да.       — Тогда моя очередь. Зачем тебе понадобилось создавать чокнутый ИИ с тираническими замашками, захвативший целый город?       Ну, этот вопрос мог бы стать его товарным знаком. Юнги почти сумел представить альтернативную реальность, в которой, входя в комнату, пожимал руки незнакомцам и вместо приветствия слышал: «Скажите, на кой черт вы придумали исключительно человеконенавистническую технологию искоренения всего нашего вида?» Да, люди любили преувеличивать то, что им не нравилось. Его избирательная кампания, скорее всего, сосала бы.       — Хорошо, — ответил Юнги, — сокращенная версия: много текилы. Хочешь услышать полную?       — Я понял. Слишком личное, а?       — Есть немного.       — Почему ты уехал из Тэгу?       Юнги приподнял брови.       — Разве не очевидно?       — То, что очевидно, пахнет, как дерьмо, — отмахнулся ассасин. — Я спрашиваю о том, что не очевидно.       Может, этот парень и был выходцем из каких-нибудь вонючих трущоб, но, к сожалению, он был не полный дурак. Какой-нибудь дрянной психотерапевт мог бы спросить то же самое в светлом приятном кабинете с видом на город. Юнги бы не отказался от вежливой беседы, мягкого кресла и кружки кофе, однако щебень, попавший под колеса и неприятно встряхнувший машину, напомнил ему о том, что они находились посреди акта похищения, организованного сомнительными личностями, а за рулем машины сидел неуравновешенный человек с пятью ножами, мечом и как минимум одним огнестрельным приспособлением.       — Ну, я бы не стал так уж уверенно отбрасывать в сторону очевидные причины. Я трусливо поджал хвост и притаился, чтобы меня не вздернули на виселице общественного недовольства.       — Не могу перестать удивляться, ведь ты был достаточно умным трусом, чтобы сбежать до того, как твое изобретение свихнулось. Или таков был план? Вот вам бомба замедленного действия, а я сваливаю, пока не рвануло?       Действительно, люди охрененно любили преувеличивать. Юнги был даже удивлен, насколько однозначным злом становилось его изобретение в этой истории, хотя все, чего он хотел, это честности.       — Теперь можно перейти и к не очевидным причинам, не так ли? — невозмутимо ответил Юнги. — Я сделал именно то, что хотел сделать, и не собираюсь это исправлять.       Ассасин отпустил руль, чтобы тронуть ухо, и сердце Юнги подпрыгнуло, когда машина чуть дернулась в сторону.       — «Не собираюсь»? Это то, что я услышал?       — Да, твой слух просто замечательный, ты не мог бы взяться за руль?       — Поразительная уверенность для заложника, не находишь?       — Нисколько, — Юнги откинулся на сиденье и отвернулся, глядя в окно на проплывающие мимо холмы, местами лысые, словно голова матери-природы наконец-то начала облезать. — Почему, по-твоему, я должен что-то исправлять?       — Потому что всем хреново живется из-за тебя, вот почему. Или у такого богача в конец пропала совесть и можно не переживать о тех, кто в итоге страдает из-за его желания поиграть в бога или типа того?       — Наивно. Всегда кто-то страдает. Ничего не делать — тоже решение, и если бы я его принял, то они бы все равно страдали, может, именно потому бы и страдали, что я ни хрена не сделал.       — Фу, да что ты несешь… у тебя какой-то комплекс ответственности или что?       — У меня чертовски много власти, так что, думаю, да, что-то подобное у меня есть. Не тебе же…       Внезапно раздалось жужжание мобильного телефона в одном из карманов одежды ассасина. Машина затормозила, и Юнги дернулся вперед так резко, что ремень впился ему в грудь. Завизжали шины, и голову пронзила какая-то застарелая боль, словно на плечах ее удерживали только остатки кофе десятичасовой давности. Ассасин вытащил телефон и взглянул на Юнги довольно угрожающе.       — Тебе повезло, что ты не успел договорить то, что собирался сказать, сладкий. Перерыв на пописать. Можешь сбегать в кусты.       Ассасин вылез из машины и хлопнул дверью так, что машина покачнулась.       — Не боишься, что я сбегу? — пробормотал Юнги в пустую машину, ни к кому не обращаясь. В любом случае, ему не хотелось бы быть покалеченным вовремя бесполезной попытки. Если этот человек и правда был легендарным убийцей, Юнги должен был целовать колесо Фортуны за то, что оставался живым и без видимых повреждений.       Он отстегнул ремень безопасности и на слабых ногах вылез из машины, нелепо покачнувшись. Чем бы ни была эта штука, которой он надышался, она была ядерной, следовало отдать ей должное. Когда он выпрямился, что-то в спине неприятно хрустнуло, заставив его пожалеть о каждом принятом в этой жизни решении.       Ассасин стоял, прислонившись спиной к машине и слушая кого-то по ту сторону связи, но сам ничего не говорил. Юнги сомневался, что в подслушивании был хоть какой-нибудь толк, да и если честно, ему было абсолютно все равно, поэтому он пошел, как ему и предложили, в кусты справлять нужду. Не особенно хотелось потом просить похитителя сделать остановку, чтобы сходить отлить.       Когда он вернулся, псих-убийца уже закончил свой разговор и терпеливо сидел на капоте, созерцая голую дорогу впереди. Юнги оперся на дверцу машины и спросил:       — Как тебя зовут?       — Можешь называть меня как хочешь, сладкий.       — Твои пикап-линии делают тебя несерьезным в твоей профессии, ты в курсе?       Ассасин повернул к нему голову и улыбнулся, и эта улыбка, даже скрытая за маской, казалось, резала не хуже ножа. Отсутствие ответа послужило в некотором роде ответом.       — Кто звонил? — Юнги кивнул на телефон.       — Кое-кто, кто будет рад тебя видеть.       «Вряд ли такие люди существуют», — подумал Юнги. Вслух он спросил:       — Твой заказчик? — Получив в ответ молчаливое подтверждение, он попробовал: — Что он за человек? Просто интересно, кто настолько всерьез решил взяться за Тэгу, что нанял ассасина.       — Неплохой парень, — поделился ассасин. — С хорошими намерениями.       — Хорошими, ха, — пробормотал Юнги. Он знал все о хороших намерениях. Удачи этому таинственному гангстеру, кем бы он ни был, в восстановлении мира во всем мире.       Юнги заметил, как ассасин направился к нему, но успел только дернуться, прежде чем его схватили за воротник и сильно дернули. Он уставился в серьезные карие глаза, украшенные крошечными морщинками. Ни в одной черте на этот раз не было смеха.       — Ты, кажется, чего-то не понимаешь, Мин Юнги.       Юнги бы предпочел, чтобы «сладкий» вернулся на место, потому что этот серьезный тон пиздец как пугал.       — Твоя машина вышла из-под контроля, она убивает людей и смеется над этим, потому что, по мнению сраного гениального ИИ, это жалко — быть человеком. И ты, черт тебя дери, стоишь здесь и говоришь что-то об ответственности, которую берешь на себя, а? Какую ответственность ты на себя взял? Может, мне следует казнить тебя прямо здесь за все твои заслуги?       — Что? — пересохшим от ужаса голосом выдавил Юнги.       В ответ его сильнее встряхнули.       — «Я навалил кучу дерьма и не собираюсь прибирать за собой», да? — Имитация голоса Юнги прозвучала крайне неудачно, но при этом абсолютно унизительно. — Нет уж, ты, чертов изобретатель, сраный судья мирового порядка, ты послушно все исправишь и, может быть, в конце концов даже не сдохнешь в канаве, но это только при самой, мать его, сверхъестественной удаче.       — Я… о чем ты, блядь, говоришь? Это просто… вычислительная программа.       — Не строй из себя идиота, не зли меня, — прорычал ассасин.       Юнги недоверчиво покачал головой. Ассасин прищурился, глядя на него несколько долгих, тихих секунд.       — Она свихнулась, эта твоя программа. Ты думаешь, все это шутки? Не припомню, чтобы нашел тебя в гребаной дыре под землей, где не слышно новостей.       Юнги, подобно трем обезьянам, прекрасно умел не слышать, не видеть и не отсвечивать. Все, что он делал последние полгода, это пытался защитить себя от мира и примириться с внутренним хаосом, разрывающим его личность на кусочки. В эти дни он понял, что был не здоров, и боялся собственного разума почти так же сильно, как когда-то боялся направленного на него оружия. Каждый день он считал себя разным человеком, от праведника до злодея, и он плакал над своей черной душой, потому что никогда не мог достигнуть какого-то чудесного идеала, вынужденный опускаться до того, чтобы выбирать между большой кучей дерьма и кучей дерьма поменьше.       Конечно, он не мог спрятаться от новостей. Не тогда, когда, черт возьми, их вдыхали с кислородом. Он слышал что-то о том, что его машина «спровоцировала разрушение городской структуры», «нанесла ущерб системе цифровой безопасности», «подавила собой основные правительственные органы» и, может быть, что-то о том, как она «чертовски поехала крышей», но все это казалось ему естественным последствием ее предназначения — ведь что еще говорить о системе, которая самостоятельно решает судьбы людей? Это определенно казалось немного сумасшедшим. Юнги был готов поспорить, что нашлись и те, кто защищал такую прерогативу, скорее всего, не многие, потому что людям свойственно ненавидеть вещи, которые лишали их воли, но тем не менее.       Но о том, чтобы его искусственный интеллект убивал, смеялся над смертью и презирал людей? Юнги даже не был уверен, что расслышал все правильно, настолько он был поражен. Однако охренеть какое серьезное лицо человека перед ним не выглядело как лицо заикающегося. Ладно, пол-лица.       — Что значит свихнулась? — спросил Юнги.       Ассасин презрительно оттолкнул его, и Юнги врезался в автомобильную дверь, однако эта боль ничего для него не значила, даже мигрень отошла на задний план. Он чувствовал себя растерянным, пристыженным, но больше всего напуганным.       — Да ты проспал свой звездный час, не так ли? Запрыгивай в машину, поговорим как взрослые.

***

      Когда Юнги разлепил глаза, вместо серого дня его встретил такой же серый, темный и промозглый вечер. В уме без конца какой-то безжизненной мантрой крутились пьяные сказки его матери, под которые он засыпал когда-то, сказки вроде «жил человек в стеклянном замке под облаками» и «рыцарь в доспехах из золота одолел тьму». Он лениво позволял себе покачиваться на волнах дремы, пока его голова не ударилась о стекло, окончательно возвращая его в сознание. Ему снился какой-то размытый сон, больше похожий на искаженное воспоминание о далеком прошлом. В этом сне он, по крайней мере, поступил правильно, в отличие от реальности, хотя о чем был сон он не вспомнил бы и под дулом пистолета, даже если нисколько не сомневался в способностях пистолета возвращать память.       После «взрослого» разговора о том, как Юнги оказался «самым большим придурком в Тэгу, нет, во всей Южной Корее, хотя нет, на всем полуострове», создав искусственный интеллект, который предназначался для вычисления самых благоприятных вероятностей и который в конце концов каким-то образом стал вести себя подобно ужасающему комиксному злодею, — после этого разговора он вырубился от горы переживаний, и сон был блаженством. Долгое время он таким способом сбегал от самого себя, пока не перестал засыпать вовсе. Теперь же, проснувшись, он не чувствовал в себе никаких сил, только тупое оцепенение, которое, вероятно, ощущают люди после того, как пробивают дно глобального разочарования и обнаруживают целые километры пути вниз.       — Выглядишь побитым, — раздался голос рядом.       — Да, — Юнги вздохнул. — Неприятно быть избитым собственной тенью.       — Вау. Метафоры.       Юнги не стал закатывать глаза. Честно говоря, он чувствовал, что потерял право на это, когда ему вставили мозги на место. Вместо этого он уставился на темнеющий горизонт, однако обернулся, когда заметил, что его добрый помощник протянул ему недопитую бутылку с водой.       — Спасибо, — сказал он, потому что, будем честны, чувствовал себя капельку благодарным за этот жест.       Некоторое время они ехали в тишине. Юнги смотрел на дорогу и даже не испытывал никакого интереса к тому, где они находились. Мысли лениво жужжали у него в голове, словно мухи, и в конце концов, чтобы заглушить их, он заговорил.       — Помнишь, ты спросил, зачем я придумал этот ИИ?       Ассасин издал согласный звук, мягкий и какой-то умиротворяющий.       — Когда у меня были деньги, я много думал о том, как могу сделать мир лучше. Не то чтобы я когда-то верил, что он может быть идеальным, но, кажется, какая-то похожая мысль росла во мне все это время, и в конце концов я просто оказался подавлен тем, насколько много плохих вещей, несправедливых вещей вокруг оставались безнаказанными.       Он помолчал, водя пальцем по рельефной крышке бутылки, после чего решил, что уже достаточно выставил себя идиотом и еще парочка идиотских слов не сделает ситуацию хуже.       — Некоторые вещи в этом мире невозможно контролировать. Например, иногда ты не можешь наказать плохого парня, не став хуже, чем он. Не можешь спасти хорошего человека, потому что кто-то сильнее и влиятельнее тебя уже решил, что ему пора в ящик. Не можешь помочь сиротам и нищим, потому что сиротство и нищета существовали задолго до тебя и будут существовать, вероятно, до самого последнего дня на этой гребаной земле.       Юнги облизнул губы. Немного подумав, он открутил крышку бутылки и отпил воды, затем продолжил.       — И вот, скажем, я. У меня есть деньги, власть, уважение, любовь и жуткое желание окружающих нассать мне в уши или обчистить карманы. И даже все это не позволяет мне быть выше некоторых хреновых условностей, о которых уже сказано. Годы попыток, и все же никакого результата. Борясь с коррупцией, я стал ее частью, помогая нищим, я позволил им обокрасть себя. Ладно, решил тогда я, среди людей нет никакой справедливости. Казалось бы, я до жопы богат и всю жизнь вкалывал ради этого, вот тебе справедливость, но все, что я чувствовал, это какую-то пустую компенсацию. Вероятно, потому что всю жизнь хотел не того и вкалывал ради не того. Я хотел не еды, не вещей, не уважения, не власти. Я хотел просто денег. Огромную, на хрен, комнату с деньгами, столько нулей на счете, сколько не сумел бы сосчитать своей тупой маленькой головой.       Ассасин расслабленно вел машину, не давая понять, что слушает, но и не прося заткнуться, что, наверное, было каким-то знаком.       — Я решил, что для меня тоже не было справедливости. Я много думал об этом — может, дело просто в Тэгу? Какой-то проклятый снизу доверху город. Или, может, дело было во мне, стоило просто перестать воспринимать мир в каких-то терминах, стать более гибким, лояльным. В конце концов я запутался. Я сказал себе: отлично, если не существует того, кого невозможно подкупить или обмануть, кому невозможно угрожать, кого нельзя вынудить — тогда почему бы его не создать? Я знаю, что был тем, кто хвастался, какую он ответственность берет за жизни других, и все же ты был прав — вот он я, перекладываю ответственность на машину. Мне просто хотелось иметь какую-то опору, какую-то веру, какую-то другую хрень, я не знаю. Честно говоря, у меня к тому времени немного двинулась крыша. Потом случилось что-то, какая-то ерунда, я даже не вспомню, кажется, кто-то нагрубил мне, и я просто пошел и загрузил эту штуку в систему. Вот и все, тупой конец тупой истории. Я не знаю, как мне замолчать, потому что готов прямо сейчас выпрыгнуть из чертовой машины и разбить себе голову об асфальт.       Ассасин подал голос:       — Это была бы потеря очень симпатичной головы, стоимость которой, к тому же, составляет примерно двадцать миллионов кредитов.       — Не так уж много, как я думал, — ответил Юнги, действительно немного разочарованный.       — Значит, ты не растерял свое снобистское дерьмо богача.       — Нет, пожалуй, оно еще со мной.       Ассасин издал мягкий смешок, приглушенный маской, как будто Юнги забавлял его в хорошем смысле, что было решительно невозможно, хотя и приятно для фантазий. В любом случае Юнги был благодарен за то, что его избавили от неловкого молчания после достаточно слюнявой исповеди, потому что иначе, вероятно, никому бы уже не потребовалось убивать его — он и сам хорошо бы умер со стыда.       — Значит, если ты позволишь мне уточнить, — сказал ассасин, — ты создал убийственный ИИ, у которого развилась мания величия, просто потому что был в депрессии?       Юнги был бы благодарен, если бы его перестали унижать, но его благодарность стоила примерно ноль кредитов и уж тем более не имела никакого морального веса, чтобы ее уважать.       — Можно и так сказать.       — Знаешь, я сейчас поделюсь с тобой драгоценным жизненным опытом, так что послушай.       — О, замечательно, — Юнги вложил в свой голос как можно меньше энтузиазма.       — Нет, ты послушай, — настоял ассасин. — Нет никакой справедливости, которой ты так озабочен. Это придумали какие-то древние люди, когда осмысляли мир, и бла-бла, но мы другие и мы живем не с их идеалами. Для бедных не будет никакого спасения, для богатых не будет никакой кары, богатые могут стать бедняками, а бедняки — богатыми, и ничего не изменится. То, что ты стоишь на вершине пищевой цепочки, еще не делает тебя тем, кто ей управляет, даже если тебе повезло быть совестливым придурком с нравственным ориентиром.       — Значит, все должно остаться так, как оно есть, — произнес Юнги. — И пусть мир продолжает идти к чертям собачьим?       — Почему? Нет. Возьмем тебя. Идешь ты по улице, видишь голодного ребенка. Дашь ему денег?       — Конечно.       — Вот видишь. Ты спас одну душу.       — По-твоему, все так просто? Дам ей денег, и она спасена? А если их отберут, что тогда? Если ее убьют из-за них?       Ассасин пожал плечами.       — Тогда ей не повезло.       — Вот и оно, — Юнги усмехнулся и беспомощно махнул рукой. — Удача.       — Ага. Этот гипотетический человек, о котором мы говорим, мог бы бороться за деньги и умереть, а мог бы отдать их и сохранить жизнь. Это уже его решение в условиях, в которых он должен существовать. Не твоя забота.       — Это я и пытался сделать. Вывести их из этих условий и сделать условия получше.       — Взгляни на себя. Сам-то ты сейчас в хороших условиях? Если постараешься, может, выйдешь живым из этой передряги. Если нет, то аминь. Крутишься в обстоятельствах, прилагаешь усилия, приспосабливаешься и так далее и тому подобное, так и живем, от тебя самого зависит, кем ты останешься в конце. Какие карты попадают нам в руки, с теми мы и играем.       Юнги покачал головой и прикрыл рукой глаза, съезжая по сидению.       — Карты, — пробормотал он устало и презрительно, как ругательство. — И кто теперь говорит метафорами?       — Отвали, ты начал эту философскую хрень.       — Поверить не могу, что ты даже знаешь про каких-то древних людей.       — Я много чего знаю. Скажи спасибо, что я могу вести машину и слушать твою брехню одновременно.       Что ж, как бы абсурдно это ни было, Юнги обнаружил, что верит ему. Может, этот парень и не знал так много, как говорил, но по крайней мере он думал над тем, что знал. Удивительно для того, кто зарабатывал деньги весьма изощренными убийствами. Все в городе боялись ассасинов, особенно богатые ублюдки.       Юнги счел, что отвлекать взбалмошного психа-убийцу от вождения противоречит технике безопасного поведения в машине, поэтому между ними снова повисла тишина. Через несколько минут они подъехали к переезду возле железной дороги и остановились напротив красной ограничительной полосы, которая уведомила их, что до следующей возможности движения осталось две минуты. Вдалеке раздавался ровный шум, сообщающий о приближении поезда. На горизонте уже показались башни города, пронизанные тонкими полосами света. Дом, милый дом.       Когда на табло загорелись тридцать секунд, а поезд мчался в нескольких метрах от них, мелькая желтыми крупными надписями «ЭкоТЕХ», ассасин заговорил.       — У меня тоже есть история, хотя менее занудная, чем твоя, если позволишь.       Юнги, высунувший голову из окна и прислушивающийся к скольжению поезда, с невольным удивлением обернулся к нему.       — Откровение за откровение?       — Оказываю тебе честь.       — Дерзай. Я сделаю вид, что заинтересован.       Когда последний вагон проехал, сверкая красными огнями в сумерках, машина наконец тронулась с места и пересекла рельсы.       — Ну, я родился где-то третьим в семье, где было пять детей, и дом был полной помойкой, поэтому, когда родился пятый, я стал лишним ртом, недостаточно взрослым, чтобы работать, но достаточно взрослым, чтобы пойти на хрен, поэтому оказался на улице и жил во всяких ночлежках или в кучах мусора, как придется.       Юнги даже не был удивлен. Это просто то, что он видел на улицах Тэгу, естественное, как какое-то постоянное стихийное явление: бедняки, преступления, высокая смертность. Он не мог это победить, только смотреть на таких, как этот парень, и чувствовать, насколько острые у жизни зубы.       — В ночлежках было классно, лучше, чем дома, — продолжил ассасин, когда они выехали на ровную дорогу. Стрелка с указателями оповестила, что до Тэгу оставалось всего двадцать километров. — Там найдутся люди, которые помогут тебе, хотя найдутся и те, кто толкнет тебя в грязь и заберет все, что у тебя есть. Однажды я встретил там человека, который помог мне. Дал мне одежду, еду, а потом сел рядом со мной, посмотрел мне в глаза и сказал, что я должен быть сильным, чтобы выжить. Фу, мне было вроде как тринадцать, и это был первый взрослый, который пожалел меня, и даже казалось, что ему не насрать на меня, несмотря на то, что я больше никогда его не видел. Ну, я воспринял слова этого человека всерьез. Я пошел и стал сильным. Теперь я убиваю людей, и это делает меня преступником, согласен, но, знаешь ли, я не считаю себя плохим парнем. Когда со мной поступают дерьмово, я просто отвечаю тем же — настолько, насколько дерьмово себя чувствую. Если кто-то делает мне добро, я сделаю то же самое в ответ. Это вещи, которых не хватает миру, ты так не думаешь? Я имею в виду иногда отвечать добром на добро, а не быть мстительными уродами.       Подход был достаточно простым, хотя на какой стороне черно-белой карты добра и дерьма находились убийства за деньги, Юнги представлял с трудом. Впрочем, все, что было удобно его собеседнику.       — Ты спрашивал, почему я взялся за работу по собственному желанию. Сейчас я отдаю долг человеку, который помог мне тогда. Я был ребенком и не знал, проживу ли еще один день, ведь уличные дохнут, как собаки, но прожил гораздо дольше, чем мог себе представить, просто потому что он появился. Найдешь это справедливым, а?       Губы Юнги дернулись, и он сразу же сморщил лицо.       — Так и что, теперь ты работаешь на этого человека? Он и есть тот самый «неплохой парень»? С намерениями и всем остальным?       К удивлению Юнги, ассасин на это хохотнул.       — Тут все посложнее, сладкий. Не забивай голову. Может, ты голоден? Там на заднем сидении должна быть какая-то еда.       Юнги проголодался, но не мог с уверенностью сказать, что его не стошнит, если он что-нибудь съест. Тем не менее, от скуки или из любопытства, он заглянул назад и тут же пожалел об этом. Конечно, не было ничего странного в том, чтобы увидеть скомканный мешок для трупов и дробовик в машине убийцы, тем не менее это был совсем не тот пакет услуг, которого он ожидал.       — Не обращай внимания, — весело сказал ассасин, — это для другого парня.       — Как скажешь, — ответил Юнги. Он наклонился и нашел несколько энергетических батончиков, торчащих из-под пластикового черного мешка. — Это ты называешь едой?       — Едой для заложников, — последовал ответ.       — Класс.       Юнги предпочел все свое внимание уделить слишком сухому, безвкусному батончику, который грыз маленькими кусочками и запивал водой. Темное пятно Тэгу все увеличивалось, неизбежно и неотвратимо, как какая-то кара. Свет дня давно ушел, но город сиял, как чертов дискобол, и небо над ним горело грязно-серым цветом. Удивительно, как в таком месте могло быть столько тьмы.       Через пять минут после въезда в город не загорелось никаких сигнальных огней, дорогу не оцепили, преследования не появилось, а это означало, что их машина не была угнана или объявлена в розыск. Не то чтобы Юнги ожидал бравой погони, перестрелки и прочих элементов экшн-кино, но какая-то тонкая линия паранойи внутри него продолжала дергаться, подобно струне, наигрывая ритм «они-все-знают-они-уже-идут-за-мной». Никто ничего не знал. Единственные люди, достаточно умные, чтобы найти связь между ним и сумасшедшим ИИ, и достаточно безумные, чтобы объявить борьбу, видимо, уже ожидали его, чтобы попировать на его костях, когда все его знания будут вытянуты из его мозга и послужат великой цели.       Юнги очнулся от созерцания своего довольно печального будущего и взглянул на кепку, которую ему подавал ассасин.       — Натяни, когда будешь вылезать из машины.       Юнги оглядел кепку и поморщился.       — Тут чьи-то волосы в крови.       — Правда? — сухо отозвался ассасин.       Он выглядел более сосредоточенным, чем полчаса назад, поза сохраняла небрежность, но была твердой, взгляд внимательно скользил по улицам. На голову был натянут капюшон куртки, голубые волосы едва заметно торчали. Юнги никогда не был настолько эмпатичным, чтобы невольно перенимать чувства других, и все же не сумел не поддаться странному напряжению, витающему в воздухе.       Они не стали въезжать в центр города, вместо этого петляя по нейтральным районам с небольшими улицами, пока наконец не заехали в один совершенно не выдающийся в своем роде переулок между двумя высокими кирпичными зданиями. По бокам улицы выстроился какой-то парад мусора, и, судя по надписям на стенах, местные шайки провозгласили это место собственной художественной галереей, рисуя самые необыкновенные разновидности пенисов, какие Юнги когда-либо видел. Тем не менее, было тихо, не считая полицейских сирен где-то вдалеке.       — Приехали, — бодро провозгласил ассасин. — Можете оставить вашу благодарность в нашей банке для чаевых.       — И что мы здесь делаем? — спросил Юнги, оглядывая район через окно машины.       — Ты поднимаешь свою задницу и идешь вон к той двери. А я еду к парню, для которого приготовил мешок.       — И что, на этом все?       — Ага.       — А если я выйду из машины и убегу?       Ассасин бросил на него взгляд, который прекрасно говорил о том, насколько он не впечатлен воображением Юнги.       — Что ж, я думаю, под колесами ты хрустнешь веселее, чем консервная банка.       — Ладно, забудь о том, что я сказал. В любом случае… спасибо, наверное. Не думаю, что условия перевозки заслуживают чаевых, но по крайней мере у тебя есть благодарность самого жалкого ублюдка в этом городе.       Судя по тому, как смягчился взгляд ассасина, он улыбался.       — Что ж, в таком случае моя работа здесь закончена.       Юнги немного подумал, размышляя, насколько сильно может пожалеть о своем следующем решении, однако все же бросил вызов судьбе.       — Поцелуй на удачу? — попробовал он.       Вместо того, чтобы прижать нож к его горлу, направить дуло пистолета в лицо, обнажить свой ужасающий меч или совершить любой другой акт угрозы, ассасин стянул маску, открыв очень молодое лицо с широкой улыбкой, и наклонился, чтобы чмокнуть Юнги в щеку.       — А теперь убирайся нахуй из моей машины, — сказало все то же молодое, красивое лицо, от вида которого Юнги позабыл все слова.       Он натянул вонючую кепку, на слабых ногах вылез из машины и обернулся, когда ассасин добавил:       — И да, скажи парню, который встретит тебя, чтобы перевел деньги на счет Пак Чимина.