Когда плачут ангелы

      Одному Богу известно — да и то не факт — сколько несчастных ангелов и демонов вытравили из квартир под видом домовых, духов покойников, суккубов и прочих удивительных созданий последних дней. После двести первого подобного происшествия ангелы сговорились и втихомолку составили петицию «О защите прав трудящихся»; демоны потребовали, чтобы им выдавалась дополнительная премия за вредность. Что случилось потом, история умалчивает.       — Он засыпает? — с надеждой спросил ангел, перегнувшись через прутья детской кроватки. Демон лениво приоткрыл глаз.       — Ага. Скорее бы, я адски устал за день.       — Нелегко пришлось, верно. А сейчас ещё и отчёт писать, ох… И КДД вычислять…       КДД — это был «коэффициент добрых деяний». Существовал и КЗД, «коэффициент злых деяний», соответственно, имелась и процедура их извлечения, когда общее число поступков за день принималось за единицу, а дальше шли в дело пропорции и проценты, но у ангела со времён академии не ладилось с математикой. Зато демон щёлкал алгебраические задачки, как орешки; он сжалился над незадачливым партнёром, допоздна засиживающимся над подсчитыванием злосчастного КДД, и предложил ему облегчить труд: он выводит КЗД, а затем отнимает его от единицы — вот и КДД готов. Ангел сконфуженно поблагодарил, но, хотя от помощи не отказался, постоянно забывал, что он освобождён от этой неприятной части работы ангелов-хранителей.       — Тебе не надо, — напомнил демон. — С твоей ужасной памятью я удивляюсь, как ты сумел сдать экзамен.       Ангел смутился: вспомнил Гитлера.       — Да так как-то, — ответил он неохотно. — Кажется, Александр спит. Идём.       — Не спит ещё, погоди. — Демон невозмутимо закурил. — Ты колыбельную спой, вдруг поможет.       Ангел сарказма не уловил и обрадовался.       — Правда? И как я сам не додумался! Жаль, что я… кхм… не пою.       Демон замер с сигаретой в руке и сел прямо в кресле. Тёмные глаза округлились.       — Неужели? — по складам произнёс он. — Н-но… почему? Когда я… в смысле, когда я там был, мы… вы пели.       Ангел вздохнул.       — Начальство полагает, пение отвлекает нас от рабочего процесса.       — Какая трогательная забота. Передай моё восхищение.       Судя по тону демона, он считал отказ от пения по меньшей мере восьмым смертным грехом. В полутьме детской мелькнул зажжённый огонёк его сигареты.       — Что ж, придётся, видно, мне вспомнить молодость и самому спеть. Отправляйся в офис. Я догоню.       Ангел подозрительно взглянул на него, но, не прочтя ничего нового в очертаниях римского носа, элегантной шляпы и хвоста, решил последовать разумному совету и ретировался. Спустя почти сорок минут он вернулся, обеспокоенный долгим отсутствием коллеги, и застал того полулежащим на диване и мстительно распевающим страшные песни, которыми, по мнению ангела, можно было ребёнка не усыпить, а, скорее, травмировать его на всю оставшуюся жизнь:       — Как часто плачем — вы и я — Над жалкой жизнию своей! О, если б знали вы, друзья, Холод и мрак грядущих дней!       — Что ты несёшь!.. — зашипел ангел. Демон отмахнулся.       — Теперь ты милой руку жмёшь, Играешь с ней, шутя, И плачешь ты, заметив ложь, Или в руке любимой нож…       Демон взглянул на ангела, цокнул языком и осуждающе продолжал:       — Дитя, дитя!       По его интонации было ясно, кого он считает истинным ребёнком. Ангел нахмурился.       — Лжи и коварству меры нет, А смерть — далека. Всё будет чернее страшный свет, И всё безумней вихрь планет Ещё века, века!       Он встал, кошачьими неслышными шагами прошёлся по комнате и, опустив одну руку на кроватку, посмотрел в лицо ангелу. У того мурашки поползли по телу.       — И век последний, ужасней всех Увидим и вы и я. Всё небо скроет гнусный грех, На всех устах застынет смех, Тоска небытия…       Демон мрачно оскалился. Его густой голос вливался в кровь холодным ядом.       — Весны, дитя, ты будешь ждать — Весна обманет. Ты будешь солнце на небо звать — Солнце не встанет.       Он внезапно схватил ангела за руку, потянул на себя, так что они едва не стукнулись лбами, и прошептал на ухо:       — И крик, когда ты начнёшь кричать, Как камень, канет…       Ангел отшатнулся, попятился, но демон уже принял свой обычный безразлично-насмешливый вид и с фальшивой бодростью закончил:       — Будьте ж довольны жизнью своей, Тише воды, ниже травы! О, если б знали, дети, вы, Холод и мрак грядущих дней!       Александр спал. Смутно горел ночник. Ангелу дышалось с трудом, в груди стало странно и больно, а крылья онемели и сникли, точно окаменевшие. Демон не мигал и будто ждал чего-то. Чего?       — Не надо… больше не читай так, — вымолвил наконец ангел, переводя дух. Демон не изменил позы.       — Серебряный век. Ты совсем не ценишь литературу.       И ангел понял и навсегда запомнил: он обиделся.       Демон вообще цитировал часто, вразброс, беспорядочно, впопад и невпопад, и ангелу казалось, что в его голове круглосуточно вертятся тысячи стихотворных ошмётков и обрывков, ждущих шанса сорваться с языка. Разных поэтов он цитировал по-разному: Ахматову обыкновенно — с тихой печалью, Цветаеву — с сардонической усмешкой, Пушкина — со снисхождением, Лермонтова — с уважением равного к равному, Блока — с затаённой болью и иронией не то над собой, не то над другими.       Зарубежную поэзию он пока обходил стороной.       Ангел терялся в фамилиях, направлениях и литературных школах, злился и досадовал; он успел подметить, что, если демон нараспев, глухо и словно отстранённо затягивает очередное стихотворение, значит, он или дуется, или хочет чего-то добиться от ангела. В такие моменты он говорил, пытаясь скрыть неудовольствие: «Говори нормально!», что переводилось как: «Не издевайся, не подавляй меня своей эрудицией — я не знаю, мне стыдно своего невежества. Ты доволен?»       На следующий день случилось неожиданное: в квартиру заявились охотники за привидениями, потому что Дятловы вняли совету второй няни и решились обыскать дом на предмет присутствия в нём сверхъестественных сил. Ангел и демон тревожно наблюдали за группой молодых людей, вооружённых камерами, приборами наподобие металлоискателей и изрядным запасом энтузиазма.       — Твои шутки вышли нам боком, — сказал ангел. Демон что-то пробурчал в ответ и произнёс уже громче:       — Нам нельзя оставаться здесь, они нас заметят. Предлагаю устроить внеплановый выходной, погулять по городу и слегка развеяться. Что думаешь?       — Ну, эм… Мне кажется, это… не будет одобрено.       — Никто не узнает. Мы не скажем.       Ангел сомневался. С одной стороны, вылететь за прогул, не продержавшись и года на первой работе, и позорно возвратиться на Небеса — не лучшая перспектива. Но с другой, опасной и заманчивой стороны, которая нагло вертела хвостом и сверлила неподвижными глазами… Ему бы хотелось согласиться. Даже очень.       Демон тихо мяукнул.       — Что ты решил?       — Я… если немного… наверно, плохого ничего не выйдет…       — Да конечно не выйдет! — уверил его демон. — За Шурика не бойся, он в надёжных руках. С ним Ирина Петровна.       Ириной Петровной звали бабушку Александра со стороны матери, которая одним прекрасным зимним вечером очутилась на пороге квартиры Дятловых, сама не понимая, как и зачем. Она только помнила, что села на электричку, хотя вовсе не собиралась этого делать, но будто посторонний голос нашёптывал ей: «Восстань, пророк, и виждь, и… Пардон, заговариваюсь. Иди, спасай внука от нашествия чокнутых нянь!»       — Лукавый попутал, лукавый, — бормотала она, раскладывая банки с вареньем. «Лукавый» тем временем вилял хвостом и загадочно улыбался ангелу, сидящему у Александра на правом плече.       Перед несокрушимым авторитетом Ирины Петровны ангел капитулировал.       — Хорошо-хорошо, ладно! Я согласен. Что ты предлагаешь?       — Ну, для начала принять земную форму. У меня большие планы на день, и нам обоим понадобится тело.       У ангела виновато забегали глаза, и демон испытующе взглянул на него.       — Что опять?       — Я не умею… я не пользовался телом с… вообще никогда…       Демон остолбенел, глупо мигая, затем издал скорбный долгий стон и спрятал лицо в ладони.       — О Сатана! Чем я так провинился? Знаешь, мы ведь не чаи тут распиваем, а работаем! Счастье, что я решил тебя вытащить на улицу, а то подвернулся бы экстренный случай, а ты — «не могу, не умею!»       Ангел стыдливо потупился, сцепив руки за спиной, и покраснел. Ему было неловко от своего незнания, от того, что он попал впросак на виду у противника, от того, что тот теперь растреплет об этом всему Аду, а уж оттуда весть просочится на Небеса — у них есть свои тайные каналы связи… Но он правда старался в своё время воплотиться! Разве он виноват, что у него не выходит?       — Чёрт с тобой, не убивать же тебя теперь… — Демон хлопнул его по плечу, и ангел вздрогнул: и от внезапного дружеского прикосновения, и от неудачной шутки. — Как говорят великие, никогда не надо стыдиться сказать: «Я не знаю, объясните мне». Я научу тебя, ангел.       Они потратили добрых полтора часа, в течение которых демон показывал ряд простых упражнений, помогающих войти в тело. Ангел по мере сил повторял. На исходе второго часа он, к неизмеримому облегчению преподавателя, совладал-таки с физической оболочкой, и демон силком вывел его, неверно держащегося на ногах и то и дело падающего, на улицу.       Этот день гражданин Василий Григорьев запомнил надолго. Он возвращался с батоном под мышкой из магазина, куда его послала супруга, когда заметил проходящих мимо детской площадки двух молодых людей, шагавших в обнимку: один, в дорогом плаще и шляпе, с густыми чёрными волосами, шёл твёрдо, зато его спотыкающегося товарища постоянно заносило в сторону.       — Правой-левой, правой-левой, ангел мой, — говорил первый, придерживая своего спутника. — Не так си… Что ты за балбес! Ну-ка, ровнее!       — Да пытаюсь я! — отчаянным тоном отвечал второй. — Не могу, они не слушаются!       — Никудышный ты хранитель, скажу я тебе, раз собственные ноги тебя не слушаются!       — Это всё ты! — с несчастным видом отозвался второй, худой, светлый и курчавый. — Ты меня… надоумил… обольстил…       — А нечего было обольщаться, умник!       Гражданин Василий Григорьев даже остановился от изумления и едва не выронил батон.       — Что делается-то, люди добрые… — прошептал он и, будучи ярым ревнителем ЗОЖ, крикнул вслед:       — Пить меньше надо!       Но молодой человек в шляпе одарил его таким пристальным, словно остекленевшим, взглядом, что гражданин Григорьев, как он рассказывал впоследствии, будто вживую ощутил на себе дыхание Ада и счёл за лучшее пойти своей дорогой.       Ангел и демон остановились передохнуть на центральной площади. Тихий провинциальный городок жил привычной, неброской, сонной жизнью пыльных переулков, наполненных щёлкающими звуками разгрызаемых семечек, и ветхими домами, которые пора бы снести, да всё некогда. Ангелу с трудом верилось, что эти проспекты и бульвары когда-то оглушили его шумной круговертью и суетой.       — У нас тут, разумеется, не город N, но тоже ничего, — произнёс демон, щурясь от зимнего ветра.       — Что?       — Город N. Если верить русским писателям, самые интересные вещи творятся именно там… и в Москве с Петербургом иногда.       Он взял в автомате два стаканчика латте, протянул один ангелу. Тот мотнул головой.       — Спасибо, я не…       — Бери! — повелительно сказал демон. — Замёрзнешь, насморк схватишь, а оно нам нужно?       Ангел покорно взял из холодных пальцев напарника стакан и наклонился, грея над ним лицо; демон опёрся на каменную ограду. Они молчали. Мимо косяками проходили люди, моргали одноглазые разноцветные светофоры и пыхтели машины, катясь по неровному асфальту и хлюпающей слякоти. Ангел пил мелкими глотками кофе; демон скучающе смотрел на серовато-бледное мятое небо, на землю, вдаль, потом внезапно напрягся и обернулся: хилый паренёк вытаскивал из чужого кармана бумажник. По лицу демона разлилась странная улыбка.       — Слушай, — медленно начал он, — тебе известно выражение «На воре и шапка горит?»       Ангел беспокойно стиснул стаканчик.       — Я не понимаю…       Ушанка паренька коротко затрещала и вспыхнула; он завопил, выронил кошелёк, схватился за голову. Вокруг него собралась толпа.       — Вот, — расслабившись, продолжал демон, — наглядная иллюстрация.       — Ты заходишь слишком далеко. — Ангел лёгким движением потушил пламя и с опаской оглянулся, словно ожидая наткнуться на вездесущих шпионов Небес или Ада. — Нам нельзя…       — Дорогой мой дру… кхм, враг, невозможно вечно оставаться в рамках дозволенного: так ты никогда не узнаешь, на что ещё способен. Хорошее, кстати, выражение, надо записать — это же идеальное оправдание всех нарушений закона! Нашепчу его Шурику при случае.       — Я тебе не позволю.       — Ничуть не сомневаюсь.       Они допили латте; демон кинул стаканчик под ноги прохожим, ангел аккуратно выбросил свой в особую урну, собирающую мусор для переработки.       — А насчёт твоей выходки, — наставительно сказал он, — я думаю…       — Я думаю, — перебил демон, — мы обязаны посетить художественную выставку, которая чудесным образом открылась тут неподалёку. Твои познания в искусстве остановились на уровне египетских пирамид, я полагаю?       — Скорее, наскальных рисунков, — хмыкнул ангел, который со времён Гитлера питал острую неприязнь к живописи. Демон схватил его за рукав и потащил за собой в музей.       Они бродили среди картин и скульптур не менее трёх или четырёх часов: ангел, не смея жаловаться вслух, безучастно стоял рядом, пока демон критически разглядывал полотна и статуи, вынося вердикты непререкаемым тоном судьи.       — Подделка. Мазня. Айвазовский в гробу бы перевернулся. Это нос, по-вашему? Это — груша! Подделка. Нового Микеланджело из него точно не выйдет. Бездарь.       — Зачем мы тут, если тебе всё равно ничего не нравится? — не стерпел ангел. Демон цыкнул на него.       — У меня настроение поворчать. Не мешай. Завтра я буду этих же художников хвалить, вот увидишь. Идём в следующий зал.       Когда они вышли, уже вечерело: закат мутно-розовой простынёй окутывал затихающий город, ложился бликами на бетон, кирпич и потёртый мрамор фонтанов. Капало с крыш. Демон куда-то скрылся и вернулся через минуту с двумя дымящимися пакетиками.       — Что это? — осторожно спросил ангел. Демон торжественно поднял указательный палец.       — Это — величайшее достижение человечества после фильмов о пришельцах и теории большого взрыва. Это шаурма. Ты не ел?       — Нет, я…       — О, дорогой мой, ты многое упустил. Надо навёрстывать.       Ангел и демон, неторопливо шагая бок о бок, почти соприкасаясь локтями, направились в парк, безлюдный и серый, с пожухлой редкой травой и голыми деревьями, съёжившимися от отступившего холода. Неслышно текла безымянная речка. Они сели на покосившуюся лавочку на отлогом бережке, глядя на заливавшееся краской низкое небо и переплетающиеся аллеи. Ангел кусал и прожёвывал так тщательно и осторожно, будто боялся подавиться и умереть.       — Вкусно, — с удивлением отметил он. — А что в ней?       Демон усмехнулся.       — Ангел, тем, кто любит шаурму и законы, лучше не знать, из чего они делаются. Поверь моему опыту.       Закат разгорался ярче и ярче. Холодало. Ангел со вздохом потёр колени.       — Странное чувство, у меня тело ломит и болит.       — Ты просто устал. Бывает.       Они посидели в неловкой тишине.       — Н-да…       — Да уж…       — Вот и середина зимы, — произнёс демон. — Не люблю зиму. А потом будет весна, а потом лето… Самое чудесное время года, ты не думаешь?       — Ну, возможно… Но мне нравится осень. Тихо, красиво, везде яркие цвета… И насекомых нет. Я их… н-недолюбливаю.       Демон заинтересованно повернулся к ангелу, поудобнее расположившись на жёсткой мокрой лавке.       — Неужели? А вам разве не положено любить всё, что движется и не движется, а?       — Я и люблю, просто… чуть меньше, чем, скажем, котов.       — Ах, тебе нравятся коты? — зачем-то повторил демон и расплылся в хитрой кошачьей улыбке. — Поразительно. И давно это у тебя?       Ангел вспомнил Гитлера и страшную жёлтую гусеницу, после встречи с которой ему поплохело от ужаса, так что даже пришлось взять больничный на две недели.       — С прошлого века. Я до смерти их боюсь… на дух не переношу.       — Изумительно. На «ты» давно ты с чёртом стал, а всё ещё огня боишься, — почти нежно сказал демон. Ангел едва не подпрыгнул и уставился на него; демон мигом изменился в лице, поднялся и смущённо откашлялся:       — Это — кх-кх — Иоганн Вольфганг Гёте — кх-кх — «Фауст». Давай, нам уже пора возвращаться.       Так состоялось знакомство ангела с немецкой литературой.