Когда плачут ангелы

Они любили друг друга так долго и нежно, С тоской глубокою и страстью безумно-мятежной! Но, как враги, избегали признанья и встречи, И были пусты и хладны их краткие речи. Михаил Лермонтов.

      Дятловы вновь уехали в Малые Дубки и прочно обосновались там на всё лето и осень. Первые дни прошли весело и суматошно, в утомительных приятных хлопотах и постоянных скандалах, заполошно вспыхивающих то в одном, то в другом конце крошечного домика, но потом жизнь мало-помалу вошла в норму и вернулась в прежнее русло. Июнь золотистой поволокой плыл над землёй. Пахло антоновскими яблоками и нагретой чистой водой; роща на том берегу песчанистой речки зеленела мазками акварели.       Демон и ангел стояли под сухой вянущей грушей в саду. Александр с блаженными воплями носился за рябой курицей и её выводком нежно-жёлтых пушистых цыплят с хрупкими шейками, мама в цветастом длинном платье мыла полы, папа читал газету, Ольга Алексеевна играла в шахматы с Ириной Петровной, одновременно варящей малиновое варенье, — идиллическая картина, нечего сказать. Мимо носа демона прожужжал толстый шмель.       — Погода прелесть, — заметил он. — Но ты предпочитаешь осень, я помню, помню. Почему, правда, я так и не понял.       Ангел помусолил ручку, а затем неожиданно изрёк:       — Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи… — И скосил серо-голубые глаза на напарника: вот, слышишь, слышишь? тебе нравится? ты одобряешь? Демон поперхнулся словами.       — Ты… ты цитируешь? О Дьявол, я дожил до этого момента! Сегодня что, праздник? Мне стоит спеть «аллилуйя»?       Ангел слегка покраснел и пихнул его в бок, тщетно пытаясь скрыть улыбку:       — Прекрати.       На ботинок демона заполз жёлтый жучок; демон тряхнул ногой, сбросил его, но почти тотчас передумал — у него родилась гениальная в своей шаловливости мысль. Он подшутит над коллегой. Чуть-чуть. Подхватив невинно насекомое и спрятав его в кулаке за спиной, он придвинулся к ангелу, который почуял неладное и смерил его подозрительным взглядом.       — Закрой глаза.       — О нет. — Ангел прислонился к груше. — Я знаю твои штучки.       — Мои… ш-штучки? — притворно возмутился демон. — Пф! Я всего лишь хочу… сделать сюрприз… ну повернись, не упрямься… пожалуйста. Я сказал волшебное слово.       Слово и впрямь оказалось волшебным: ангел при всём желании не сумел бы теперь отказать. Он покорно сомкнул веки, перетаптываясь с ноги на ногу; демон взял его за руку, тёплую и дрожащую, с неровно бьющимся пульсом на запястье, и запустил ему в ладонь жучка. По лице ангела разлилась нелепая улыбка, и он захихикал.       — Щекотно.       — Уже можно смотреть.       И ангел посмотрел — сразу же побелел как полотно, зашатался и повалился мешком на траву, едва не задев затылком шершавый тонкий ствол груши. Демон рухнул рядом и обеспокоенно затормошил его.       — Эй! Эй, ты… ты в поря… Очнись же!       Он пошлёпал его по щекам — безрезультатно. Сбрызгивание водой не помогло, шуточные угрозы и мольбы — тоже. Когда демон начал подумывать, не применить ли искусственное дыхание, ангел охнул, моргнул и с глухим стоном поднялся, стукнувшись с напарником лбами.       — Слава Сатане, — выдохнул демон. — Ты меня напугал.       Ангел снял с полы пальто травинку.       — Это было подло. Я бы с тобой так не поступил.       — Ну я… ну… ну извини.       Ему действительно жаль. Он не хотел, чтобы… Лучше не договаривать, дешевле обойдётся. Демон виновато поджал хвост, и ангел смягчился, повертел блокнот и жестом позвал партнёра за собой.       — Идём за Александром, нам не стоит выпускать его из виду.       Ночью они по привычке собрались на кухоньке в офисе. Демон приволок из своего кабинета старое вишнёвоe кресло и капризно устроился в нём, по-кошачьи свернувшись калачиком и укрывшись пледом; ангел сидел идеально ровно на жёстком стуле и читал (читал он вообще слишком много в последнее время и втайне опасался реакции Небес — там до сих пор остались те, кто считал искусство «дьявольским соблазном», потому что на заре времён вышел какой-то скандал с происхождением вдохновения). Светила единственная настольная лампа. Полутьма вливалась в лёгкие терпким передержанным коньяком.       — Как это банально, — неожиданно произнёс демон, буравя потолок неподвижным взглядом. Ангел в удивлении поднял голову.       — Что именно?       — Мы. То, что происходит между нами.       Ангел лизнул палец и отодрал прилипшую страницу, намеренно не обращая внимания на метущую кафельные плиты кисточку хвоста.       — Кажется, ты говорил, что между нами ничего не происходит.       — Я ошибался, должно быть. Но… эта клишированность… она меня убивает.       — Прости, ничем не могу помочь: я готовлюсь к поэтическому вечеру, не мешай, пожалуйста.       Демон гибко встал, скользнул за спину ангела и склонился, словно невзначай задевая его пунцовую щёку полями своей шляпы.       — Кто? — коротко спросил он, щурясь и силясь разглядеть сливающиеся строки. Ангел закусил губу, когда чужие ладони легли ему на плечи, коснулись оголённой белой шеи над стоячим воротником.       — Пушкин. — Он заёрзал: демон мягко провёл пальцами по тому месту между лопаток, откуда росли крылья.       — Пушкин? Ничего более банального ты не мог найти?       — Тебя явно заклинило на теме банальности. Ради Бога, есть хоть один поэт, которого ты не считаешь заштампованным вдоль и поперёк?       — Есть. Много. Я потом тебе их назову, — шепнул демон, опаляя дыханием ухо ангелу, и внезапно отстранился. Сердце заныло от нахлынувшего ледяной волной ощущения одиночества.       Демон прислонился к окну, закурил. Зашелестели страницы под худыми руками ангела.       — Итак, — потушив сигарету, нараспев промурлыкал демон, — ты помнишь, что за дата надвигается?       Ангел напрягся, даже отложил книгу, аккуратно загнув страницу, и наморщил лоб.       — Нет, — признался он спустя полторы минуты.       — Почему-то я не удивлён. Годовщина, ангел. Пять лет совместного труда — право слово, я обижусь. Мог бы и запомнить.       Ангел приоткрыл рот и распахнул глаза, в которых плескалось изумление. Господи, неужели… неужели целых пять долгих, томительных, ошеломляюще-прекрасных лет бок о бок на страже души Александра, пусть и по разные стороны?       — О… Да, я запамятовал… Но это… невероятно. Мне не верится… точно мы вчера познакомились…       — Без сантиментов, умоляю тебя. — Демон скрестил ноги и сел в кресле по-турецки. — Я их не выношу, они такие…       — Дай угадаю: банальные?       — Читаешь мои мысли.       Ангел спрятал улыбку в томике Пушкина, демон — в клубах сладковатого дыма новой сигареты. Свет от лампы ложился на их лица, будто отблески старого рогатого месяца, нависшего над Малыми Дубками где-то далеко внизу, под ними. Ангелу нравился полумрак. Он открывает и скрывает так многое… чересчур многое… и это прелестно и страшно в одно и то же время. А ещё ему нравился Пушкин — и курящий рядом напарник.       — Я думаю, мы должны отпраздновать. Что-то наподобие того, что мы делали в прошлый раз.       — А в прошлый раз мы… О. О-о-о. Я вспомнил. Нет, мы не… Нет.       Демон выгнул бровь.       — Давай, мы отлично отдохнули тогда.       — Возможно, — ответил ангел уклончиво и вспотевшими от волнения пальцами сжал корешок книги. — Н-но…       — Ненавижу твои «но».       — Я тоже. И тем не менее… забросить службу на неопределённый срок…       — Мы не забросим, — терпеливо объяснил демон, будто втолковывая прописные истины неразумному ребёнку. — Будем периодически навещать и следить. Подумай, когда у нас опять выдастся такая возможность? Ты знаешь, что… что приближается.       Ангел знал, и ему было особенно паршиво. Больше шанса может и не представиться, вот только что-то внутри упрямо твердило «не смей! не смей!», и за те полсекунды, пока ангел молчал, он совершенно изнемог в борьбе с собой. Он обязан решить. Сам. Без давления со стороны, потому что это честно. Он ответственен за свои поступки.       Несколько недель в одном коттедже, буквально в соседних комнатах с напарником… Во рту пересохло, едва он представил себе эту картину. О Господи. Нет-нет-нет… да. Он хочет попробовать, посмотреть, выдержит ли он… и что получится, если не выдержит. Как же глупо и банально.       — Ну?       — Х-хорошо. Мы… Я согласен.       Они поселились в том же самом маленьком домике, в котором жили три с половиной года назад. Дни текли тихо и светло: они пили кофе на кухне, где с утра стояли свежие ромашки и васильки в голубой вазочке, потом бродили по деревне, рощице и берегам реки, приглядывали за Александром, возвращались после заката, беседовали и читали. Ангел думал, что мог бы провести так вечность — и немного дольше. Ночью он ворочался на тошнотворно пахнущих средством для стирки простынях и размышлял. Сон не шёл. Ангел прикладывал ухо к стене, ловил звуки шагов в коридоре и часами сжимал ручку двери — но ни разу не осмелился её отворить.       Дай мне терпения, Господи.       Однажды после ужина, состоящего из эспрессо и тарелки бисквитов, демон заявил:       — Сегодня поэтических чтений не будет, у нас поменялись планы. Мы попробуем кое-что новое.       Он скрылся в своей комнате и вернулся с разрисованной клетками деревянной прямоугольной шкатулкой, в которой что-то дробно перекатывалось.       — Что это?       — Шахматы, мой дорогой. Ради всего несвятого, скажи, что ты хотя бы слышал о них.       — Когда-то… но очень отдалённо. — Ангел взял белого слона и повертел его. — Любопытные игрушки.       — Не вполне точное определение, однако да, мы в них сыграем. Устраивайся поудобнее, я сейчас объясню правила.       Демону потребовалось сто тридцать четыре минуты, два стакана воды и пачка-другая успокоительного, чтобы растолковать, что ладья ходит по прямой, слон — по диагонали, конь — буквой «Г», а ферзь — как все они, но не как конь. «Но ты же говорил…» — «Да, я… Плевать, забудь, выбрось из головы. Итак, король. Он не ходит вообще». — «То есть?..» — «Нет, ходит, но… как пешка». — «Но он же король! Он должен быть всесилен». — «Только не в шахматах. Здесь сильнейшая королева». — «Которая ферзь?» — «Которая ферзь». — «Тогда это демократия или феминизм? Скорее, феминизм; вот если бы пешки ходили как ферзь, это была бы демократия». — «Ангел… Дай воды, мне поплохело. Ты больше не читаешь те подозрительные книги из стопки под столом, ясно? Я их сегодня же сожгу».       Наконец они приступили к игре. Ангелу полагалось ходить первым, однако он завис с вытянутой рукой, терзаясь и не зная, какую пешку выбрать. Демон барабанил по столу и ждал.       — И? — нетерпеливо фыркнул он. — Апокалипсис наступит быстрее, чем ты решишься!       — Их так много… — извиняющимся тоном сказал ангел.       — Восемь! Их восемь, дурашка! Или ты считаешь «один, два, много»?       — Я… Нет, не могу! Давай поменяемся, а?       — Чтобы я играл белыми? — Демон презрительно скривился. — Ни за что! Ты за белых, я за чёрных, всё органично и естественно. Мироздание таково, и… До чего я докатился! Болтаю тут с посланником Небес об устройстве вселенной. Ходи.       Ангел вздохнул и с видом глубочайшего страдания, достойного святых великомучеников, сдвинул третью справа пешку на клетку вперёд. Демон хрустнул пальцами и нехорошо усмехнулся.       — А теперь начинается самое интересное.       Он обставил ангела семь раз подряд, используя хитроумные схемы и комбинации, подсмотренные в разное время у разных маэстро шахматного искусства. Ангел проигрывал за партией партию, но ни капли не расстроился: довольное мурчание, сверкание тёмных зрачков напротив и то, как нежно демон сжал его запястье, прощаясь и благодаря за вечер, вознаградили его сполна. Он полюбил шахматы.       Спустя четыре дня они, прогуливаясь мимо дома Дятловых, остановились у забора в тени груши, наблюдая за резвящимся в траве Александром. Ангел умилённо подпёр щёку, влюблённо глазея на подопечного; демон с удовлетворённым смешком тронул шляпу.       — Он так вырос… Я помню его совсем малюткой.       — И я. Мы оба были там, если что. И хочу сказать… ты мне жутко не понравился тогда.       Ангел повернулся, смерил напарника удивлённым взглядом.       — Правда?       — Ага. — Демон с деланым легкомыслием пожал плечами. — Видел бы ты себя со стороны. Растрёпанный, испуганный, забывчивый, бледный и заикающийся. Хотя, если подумать, ты даже не изменился.       — Ну спасибо. — Ангел покрутил кожаные часы, с независимым гордым видом вздёрнул подбородок. — Ты мне тоже… не понравился, вот. Высокомерный и… и грубоватый. Так-то.       — А сейчас?       Демон пытливо изучал его глазами. Ангел облизнул губы.       — Позволь задать тебе тот же вопрос: а сейчас?       Тишина прозвенела у уха юркой стрекозой. Никто не собирался отвечать первым. Дуэль взглядом затягивалась; на них пялились прохожие, а они всё стояли и стояли неподвижно, словно статуи. Наконец демон не выдержал:       — Сейчас моё мнение слегка… изменилось. Ты становишься сносным собеседником, когда не цитируешь Пушкина.       — О… А я… я думаю, ты… с тобой… интересно. Временами.       Александр спас их от неловкого молчания: высунул светлую головку из калитки, просеменил по дорожке и вцепился ручонками в брючину ангела.       — Дяди, здравствуйте, — прокартавил он сосредоточенно. — Я Саша.       — Ой, святые пёрышки, ты что тут делаешь?! — Ангел подхватил его. — Куда только смотрят твои родители, ты же можешь пораниться на улице или потеряться!       Александр бесцеремонно ощупал лицо своего ангела-хранителя и потянул его за кудрявый вихор; ангел ойкнул от боли и бережно отвёл шаловливую ладошку мальчика. Демон оказался тут же и почесал Александра за ухом.       — Тебе не тяжело? Хочешь, я подержу его?       — Спасибо, не нужно. Я сам.       Странно и чудесно оказалось ощущать тепло маленького живого тельца, слышать у собственной груди биение детского сердечка и — чувствовать прикосновение чистых губ к щеке. Александр заелозил и слез вниз.       — Пока, дяди.       Ангел бессмысленно улыбался и моргал ему вслед.       — Он… поцеловал меня.       — Да вижу, — отозвался демон отчего-то раздражённо. — Как говорил незабвенный Блок: «Я рассердился больше всего на то, что целовались не мы, а голуби, и что прошли времена Паоло и Франчески».       — Но он… поцеловал меня. Мой ребёнок…       — Наш. Он наш общий.       — И он… поцеловал меня.       Демон ухватил его за локоть и поволок за собой.       — С тебя хватит нежностей, ангел.       — Он же…       — Скажи: «поцеловал меня», и Пушкина у нас больше не появится. Ни единого издания.       Чтобы отрезвить ангела, демон повёл его на речку. Он прошлись по примятой траве на правом низком берегу, спустились к длинной, желтовато-охристой, по-змеиному поблёскивающей линии около колеблющейся кромки воды и расположились на сыпучем песке. Демон поправил закатанные рукава.       — У меня есть идея.       — После этих слов у нас всегда начинаются неприятности, — произнёс ангел, уже пришедший в себя и переставший каждые пять минут дотрагиваться до щеки.       — Но только не сейчас. Слушай, может быть, искупаемся?       У ангела ушло не более трёх с четвертью секунд, чтобы осознать смысл услышанного, переварить его и ужаснуться. Он взглянул на партнёра как на безумца.       — Нам с тобой. Здесь. Т-ты не шутишь?       — Отнюдь. День прелестный, солнце яркое, вода — парное молоко, держу пари. Почему бы и нет?       Ангел знал, почему нет, и даже приоткрыл рот, чтобы объяснить, но слова застряли в горле, и он выдавил из себя лишь невнятный скомканный кашель. Демон притворился, будто ничего не замечает.       — Я не буду. Ангелы не… не плавают.       — О, чудесно. Знаешь, что, — перестань лишать себя радостей жизни из-за своей дурацкой формулировочки «я ангел, мне нельзя»; я пойду погуляю, а ты развлекись немного в моё отсутствие. Бывай.       Демон потянулся, заложил руки за спину и лёгким шагом направился в рощу. Ангел проводил его взглядом. Как ни печально это признавать, но в чём-то — в чём-то! — он прав. Наверно, если он чуть-чуть… если попробует… ничего плохого не выйдет. Ни в одном кодексе ангелам не запрещается купаться.       Он снял лакированные туфли и полосатые носки, подвернул штанины и осторожно вошёл в речку. Босые ступни окатило прохладной водой; она запенилась, вздымаясь мелкими фонтанами брызг, и ангел побрёл вниз по течению, зарываясь пальцами в нежный, словно кремовый, песок. Солнце напекало светлую кудрявую голову, падая лучиками на пальто. Мысли блаженно испарились, оставив в голове звенящую спасительную пустоту, и ангел, жмурясь и улыбаясь, просто шагал и шагал, упиваясь летним днём.       — Нравится? — донеслось сверху. На травянистом высоком берегу стоял демон, и его глаза смеялись.       — Да, — ответил ангел, радостно щурясь. — Спускайся.       Он встретил напарника градом брызг, и тот шутливо прикрылся руками.       — Свежий воздух идёт тебе на пользу.       Они гуляли до сумерек, переливчато-влажных, розовых с фиолетовыми разводами: играли в прятки среди деревьев, бросали в воду камешки, строили из песка неуклюжие рассыпчатые замки… Ангел неумело сплёл для демона венок, то и дело расползавшийся — демон осмотрел его, спросил с ласковой усмешкой:       — Зачем? То есть, он красивый… очень… но зачем?       — На память.       — Вещественный знак невещественных отношений?       Ангел не уловил отсылки к Гончарову и лишь улыбнулся шире, болтая ногами над откосом.       — Пожалуй, да.       Демон нацепил венок на шляпу и проходил так весь день.       Домой он отправил ангела одного, сказал, что хочет немного проветриться и кое-куда сходить. Ангел не возражал: был слишком взбудоражен и охмелён впечатлениями. Демон ещё долго бродил по окрестностям Малых Дубков, смотрел на загорающиеся далёкие, холодно-белые звёзды и — стыдно подумать! — пытался говорить с Богом. Не вслух, конечно. Про себя.       Ты помнишь меня? Ты не забыла? Ты видишь меня? Я всё так же виновен перед Тобой?       Бог не отвечал. Но демон не нуждался в ответах.       Когда он подходил к дому, отводя тяжёлые ветви яблонь, клонящиеся под грузом спелых, налитых соком плодов, матово блестящих в лунном свете, то услышал чей-то голос и остановился. Этот голос туманным полузабытым воспоминанием вклинился в сердце, тихий, мягкий, тающий, как соловьиная трель майской ночью. Демон подкрался ближе и различил слова, несущиеся полувздохами из открытого окна.       — Ах, дверь не запирала я, Не зажигала свеч…       — Ангел, — окликнул он еле слышно. В зыбкой тьме появилась голова, отливающая серебром в таинственном ночном освещении. Шёпот:       — Ты?       — Я.       Он встал у окна, поднялся на цыпочки и увидел серо-голубые, словно мартовский утренний туман, глаза.       — Читаешь? Ахматова?       — Да.       Демон помедлил и попросил:       — Давай заново, сначала. Для меня.       Ангел перегнулся через подоконник, свесился вниз, так что его кудри коснулись лба демона; их взгляды спутались, дыхание перемешалось. Он пах сиренью.       — Ах, дверь не запирала я, Не зажигала свеч, Не знаешь, как, усталая, Я не решалась лечь. Смотреть, как гаснут полосы В закатном мраке хвой, Пьянея звуком голоса, Похожего на твой. И знать, что всё потеряно, Что жизнь — проклятый ад! О, я была уверена, Что ты придешь назад.       Демону до колотящей дрожи в коленях захотелось обхватить эту светлую курчавую голову, впитать, вобрать в себя тонкий и хрупкий аромат сирени и весны, зарыться пальцами в волосы и не отпускать до скончания века. Он пересилил желание, подло ударившее под дых, и улыбнулся непослушными губами:       — У тебя получается гораздо лучше, чем раньше.       — Но до тебя далеко. Твоя очередь декламировать.       Демон поразмышлял с минуту, а потом неожиданно подался вперёд, задел носом нос ангела и низко, хрипло зашептал в ухо:       — Бог согнулся от заботы И затих. Вот и улыбнулся, вот и Много ангелов святых С лучезарными телами Сотворил. Есть с огромными крылами, А бывают и без крыл. Оттого и плачу много, Оттого — Что взлюбила больше Бога Милых ангелов его.       Если это не признание, то что это?       Богохульство? Крамола? Ересь? Пускай.       Ангел взглянул на него перепуганно и тревожно, хотел что-то сказать, но только поймал ртом воздух, как рыба, и просипел:       — Входи.       Если бы он был самоувереннее, то решил бы, что румянец около ушей ангела, сбивчивость в голосе и его тяжко поднимающаяся грудь ему не померещились. Но лучше бы померещились.       Завтра они вместе почитают Цветаеву. И послезавтра. И послепослезавтра.       Всё, чего он желал, — это встретить конец света, одной рукой сжимая томик Цветаевой, а второй — ладонь своего ангела.