Когда плачут ангелы

О, молчи! от волнующих страстных речей Я в огне и дрожу, И испуганно нежных очей, Я с тебя не свожу. Отчего ты так нагнулся ко мне, Что во взоре моем ты прочел, Отчего я дрожу? отчего я в огне? Уходи! О, зачем ты пришел. Анна Ахматова.

      Нет. Это немыслимо. Просто глупо. Не может девственно-чистый, весь наполненный небесным сиянием ангел, от каждого шага которого за милю несёт благодатью, так отчаянно сводить его с ума одним движением ресниц. Демон покрутил в пальцах вилку и моргнул. Наваждение не исчезло. Он издевается над ним, без сомнения, издевается — эти мимолётные трепетные взгляды, жар румянца под тонкой кожей, пальцы, мнущие салфетку… А то, как он медленно облизывает чайную ложку, почти порнографично и абсолютно точно незаконно. У ангела в волосах запутались частички звёздного света, и демон готов был отрубить себе хвост за право вычесать их оттуда.       Он спятил.       За окнами разливался ночной сумрачной негой июль, сладковато-томный, вязкий, качающийся в колыбели из серебристых лунных нитей, протянувшихся от убаюканного неба до встревоженной грешной земли. Недопитый кофе загустел в чашках; ангел глядел на потолок и думал, демон теребил шляпу и пытался читать Аполлона Григорьева. Не получалось. Сквозняк свистящей струей прокрался из отворённой форточки, взбудоражив кошачье обоняние чем-то… новым. Новым и обольстительно привлекательным.       Демон закрыл книгу. Разве ангелу Господню дозволено так бессовестно, так маняще-бесцеремонно душиться?       — Ты… решил сменить одеколон? — поинтересовался он нарочито отстранённо. — Позволь угадать: ландыши, мандарин и…       Серо-голубые глаза — два прохладных омута — распахнулись, и ангел встряхнул светловолосой кудрявой головой удивлённо и непонимающе, словно он не догадывался об огне, расплавляющем демона изнутри. Он же играет с ним, выматывает, изнуряет и умудряется при этом строить из себя святошу. Демон не договорил и резко встал. Раздражение, сплетённое с выедающим кровь желанием и подспудным чувством вины за что-то — что? — несовершённое и несделанное, толкнулось в грудь. Он залез на стол, проскользил по нему на животе и очутился в сантиметре от лица ангела, испуганно вжавшегося в стул; повёл носом, едва коснувшись им пшеничного вихра около виска, и заявил тоном эксперта:       — Гвоздика. Мне больше нравился прошлый, если честно.       Ангел расправил пальто, и у демона, вернувшегося на своё место, всполошённо затрепыхалось сердце. Ему захотелось сцеловать этот запах с его шеи.       — Я… м-м… познаю жизнь, как ты и советовал.       — И успешно?       — Вполне себе.       Демон вновь раскрыл Григорьева. Если бы он только мог, он бы не отказался помочь ангелу в чрезвычайно увлекательном процессе познания земных радостей — они бы начали тогда, весной, в его пустой старой квартире, если бы он оказался напористее, а ангел — податливее.       — Мы сегодня читаем?       — Я думал, ты сам почитаешь мне. Ты очень красиво… вообще-то… вот.       Демон посмотрел на него, сведя брови к переносице и поигрывая кисточкой хвоста. Ангел отвёл взгляд. Снова кошки-мышки, прятки со страхом, вечные непоймайки, лабиринт без выхода. Ну что ж…       — Пересядем на диван?       — Здесь нет дивана, — с успокоенной улыбкой напомнил ангел, ощущая рассосавшееся напряжение между ними.       — Значит, будет.       Диван появился после первого же щелчка. Ангел, слегка откинувшись на бархатную спинку и сцепив руки, следил за расхаживающим перед ним демоном, который декламировал стихотворение за стихотворением. Тютчев, Шекспир, Гёте, Гумилёв… Когда он перевёл дыхание, то обнаружил, что целомудренные губы ангела совсем не целомудренно прикушены.       «И если б знал ты, как сейчас мне любы       Твои сухие, розовые губы!»       Строчки пришли на ум совершенно некстати. Демон дёрнул щекой.       — Кажется, нам пока хватит. Ещё не поздно. Что, партия в шахматы?       — Послушай… — тихо и как-то печально произнёс ангел, утопающий в синеющем полумраке гостиной. — Можно мне… попросить тебя?       — Да, — не колеблясь, ответил демон.       Попроси меня, о, пожалуйста, только попроси. Стихи? Хорошо, конечно. Песни? В твоё удовольствие. Кофе? Сколько угодно. Попроси меня, и я исполню. Попроси меня стать твоим от макушки до кончика хвоста. Умоляю.       Ангел поднялся, тяжело подошёл, будто его ступни были примагничены к полу, оказался рядом и, нервно сглотнув, прошептал:       — Сними шляпу.       Демон отшатнулся, инстинктивно замотав головой:       — Нет. Я никогда… Не нужно, ангел.       — Но почему? — Он с искренним недоумением нахмурился.       — Я… Лучше не стоит, правда. Даже не спрашивай, отчего, поверь на слово.       Демон отстегнул пуговицу воротника, кольцами удава сдавившего горло. Ангел с мягкой настойчивостью тронул его за предплечье.       — Не бойся.       — Я? — Усмешка скривила рот. — О, это ты будешь бояться, если узнаешь, каков я на самом деле.       — Не буду.       Демон измученно прислонился затылком к стене. Провалиться бы сейчас под землю и не высовываться до самого Армагеддона.       — Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты… от меня отвернулся. Не хочу показывать тебе моё уродство… мою метку. Клеймо Падшего.       Слова жгли изгибы губ, оседая на языке ненавистным привкусом серы и пепла. Он помнил. Он ничего не забыл.       — Глупости. — Голос ангела звучал ровно, как перезвон церковного колокола. — Клянусь тебе Небесами, что никогда, ни за что не отвернусь от тебя. Моя… моя дружба неизменна. Слышишь?       Дружба? Демон чувствовал, как эти шесть букв перекатываются свинцовыми шариками на языке. Дружба? Нет. То, что происходит между ними, — не дружба, не с его стороны, во всяком случае. Друзьям не приходят на ум такие грязные и порочные мысли, что впору раскроить себе череп и вытрясти их оттуда. Демону до одурения хотелось прижаться к ангелу, пройтись губами по нежной линии его челюсти, прикусить осторожно бледную кожу шеи, поймать ртом долгие глубокие вздохи на грани стонов, покрыть поцелуями бёдра, веки, пальцы…       — Зачем тебе? — спросил он устало, отгоняя навязчивые видения. Ангел смутился: покраснел, побелел и покраснел вновь.       — Я хочу… увидеть тебя целиком. Просто… когда ты ходил тут, я подумал, что… ну, что ты очень красивый.       Неужели?       Ха-ха.       Демон вонзил ногти в ладонь, проглотил тяжёлый ледяной ком и, сдавшись на милость ласковых глаз напротив, обречённо сорвал шляпу:       — На, гляди.       На секунду — неизмеримо огромную, страшную, вгрызающуюся мурашками секунду, умудрившуюся вместить в себя всё мироздание, от безбрежной пустой солёности безначалья и до вспышки последней сверхновой — их окутала тишина, стеклянная тишина, какая стоит в полночь над кладбищем. Над пожарищами Второй Мировой витало подобное молчание: в нём крик и слёзы, скованные судорогами немоты.       Демону казалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Что же он медлит?       — О, это всего лишь… Ради Бога, тебе не следовало так волноваться из-за… них.       Руки ангела взлохматили его чёрные густые волосы, случайно касаясь щёк и висков, и тронули острые небольшие выступы, тёмно-красные в опутавшем их плотном полумраке. Рога.       — Ты не понимаешь, — вздохнул демон. Ангел сосредоточенно перебирал смоляные пряди, долго и тщательно скрываемые под шляпой (если бы демон знал, какие чудеса способны вытворять шаловливые пальчики напарника, то, возможно, снял бы её гораздо раньше).       — Объясни мне.       Демон не сумел подобрать верных выражений, чтобы рассказать о своём тысячелетнем позоре. Как поведать невинному существу о чёрной, вопящей боли Падения, кровавыми шрамами раздирающей естество? Боли от того, что тебя разлучили с собой, от того, что из тебя грубо и с корнями вырвали свет и толкнули в хаос — выплывай, как хочешь? Боли от того, что твои крылья — крылья только по названию, и не больше?       — Ты разве… ну, ты не… не боишься?       Проще перевести тему и замять разговор.       — Нет, — ответил ангел и погладил его за ухом. — А должен?       — Должен. Я тебе не противен, не омерзителен?       Странно прозвучал тихий серебряный смех в сумеречной неподвижности комнаты.       — О нет, нет… мой милый.       Демон понял, что ему лучше присесть. Слишком много потрясений для одного вечера, чтобы перенести их на ногах — он заставил себя отойти от ангела, настороженно-аккуратного в движениях и словах, опустился на диван и сдавил подушечками пальцев рога. Раньше они были длиннее. Он спилил их.       — О… Мне, гм… Спасибо, наверно.       Ангел встал около него.       — Не прячь их, пожалуйста. Если ты полагаешь, что из-за меня, что я… не нужно. Они мне нравятся. Очень.       — Чёрт побери, — пробормотал демон. Этот ужин он планировал окончить совсем по-другому — без глупых сантиментов и банальных фразочек в духе бульварных любовных романов.       — И знаешь, — продолжал ангел, словно вознамерившись добить его, — я думаю, ты… ты такой…       Он запнулся, размышляя над подходящим эпитетом. Демон ухмыльнулся — вышло невнятно и изломанно:       — Какой же? Несносный? Отвратительный? Гадкий?       — Непостижимый.       Сердце аритмично заколотилось. Зрачки ангела сияли, как осколки звёзд.       — Ты идеален всегда и во всём: ты великолепно читаешь, поёшь, одеваешься, ты заботишься об Александре даже лучше меня, и я не нахожу ни одной причины, оправдывающей твоё Падение.       Если бы не его бессмертие, микроинфаркт ему был бы обеспечен. Демон, приоткрыв в изумлении рот, смотрел снизу вверх на прекрасное, вдохновенное лицо ангела и чувствовал себя неожиданно потерянным, оторванным от привычного и родного. Он уже ощущал подобное, особенно остро — в первые минуты после того, как Пал, но сейчас в этом крылось нечто иное, светлее и чище. Он вдруг обнял колени ангела, уткнувшись в них носом, сполз на пол и постыдно заскулил, по-собачьи, сипло.       Он не плакал. Человечество успело опошлить слёзы.       Ангел гладил его по голове и молчал.       Весь следующий день (демон так и не надел шляпу) они не разговаривали о том, что произошло: следили за Александром издали, бродили возле речки, время от времени, ненамеренно, конечно, цепляясь мизинцами, покупали молоко на рынке… Демону казалось, что он ходит полностью обнажённым — не физически, а морально. Рога холодил летний полевой ветер.       Вечером ангел по уже сложившейся привычке сел в кресло у столика в гостиной, демон, прикурив, облокотился на комод. Он сегодня победил в восьми партиях из девяти и последнюю заставил себя свести вничью, чтобы не расстраивать ангела, начисто, видимо, лишённого мозговой извилины, отвечающей за способность мыслить на несколько шагов вперёд. Впрочем, он обладал слишком внушительным списком прочих достоинств, чтобы не закрыть глаза на этот малюсенький недостаток.       — Читаем по очереди? — осведомился ангел, листая неизменного Пушкина. Демон выдохнул сизоватое облачко дыма.       — Почти. Я бы хотел прочесть тебе кое-что из Цветаевой… Она меня особенно трогает ближе к ночи. Согласен?       — Да. Я всегда одобряю твой выбор, ты ведь знаешь.       Демон сунул окурок в карман, подошёл, выступая из тени в полосу слабого света от настольной лампы. Его губы расползлись в невесёлой улыбке. Ему было жизненно необходимо продекламировать именно эти стихи именно здесь и именно сейчас — чтобы отойти от вчерашнего. Ему было необходимо снова признаться.       — Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, — начал он, сбился, но овладел собой, шумно набрав воздух в лёгкие. Ангел не двигался и с нежным вниманием слушал его.       — Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой…       Он шагнул, потом ещё и ещё раз, размял шею, будто вызывал крылья, как в былые времена, откинул голову с хищно сверкнувшими рогами и наклонился над ангелом, взял его за подбородок, словно за бутон тюльпана, и прошептал:       — Оттого что я тебе спою — как никто другой.       Я спою. Попроси меня.       Демон, пританцовывая и пятясь, отступил назад, не отрываясь от внимательных серо-голубых глаз, подёрнутых пеленой знакомого желания.       — Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей…       Его рот смеялся. Брови изогнулись. Он проскользил по паркету кошачьей грациозной походкой умного и гибкого зверя.       — Я ключи закину и псов прогоню с крыльца…       Демон опустился на пол, положил руку на колено вздрогнувшего ангела и хрипло сказал, быстро облизнув горящие губы:       — Оттого что в земной ночи я вернее пса.       Они молчали. Ангел не шевелился и царапал обивку кресла. Демон вручил ему материализовавшийся сборник Цветаевой.       — Дальше ты.       На предложение подлинней у него бы не хватило дыхания. Ангел безропотно прижал страницу пальцем и произнёс истончавшим голосом:       — Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной, Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой…       Пауза. Дрожание в уголке левого глаза.       — И в последнем споре возьму тебя — замолчи!       Опять пауза. Ангел сделался пунцовым, заелозил и проморгался для уверенности.       — У того, с которым Иаков стоял в ночи.       Он поднял взгляд, в котором сквозил страх и понимание. Демон шепнул беззвучно: «Читай», и ангел повиновался, лихорадочно сжимая томик:       — Но пока тебе не скрещу на груди персты — О проклятие!..       — О проклятие! — вдруг перебил демон, изнывая и мучаясь от того невысказанного и всеобъемлющего, что таилось дремлющей змеёй на сердце, — у тебя остаешься — ты…       Их сердца стучали в унисон.       — Два крыла твои, нацеленные в эфир, — Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир!       Он невольно скользнул ладонью выше по колену, приподнялся и поцеловал ангела в лоб.       — Потанцуешь со мной?       — Но я же… — Возражения застревали в горле; ему потребовалось полторы секунды, чтобы справиться с дыханием и разбушевавшимся пульсом. — Я же ангел… Мы не танцуем…       Старый граммофон со скрипом пришёл в движение. Ноты брызгами радуги распылились по гостиной, истаивая и проваливаясь в зазвучавший симфонией весны полумрак углов.       — Это Шопен. Пожалуйста.       — Я не умею, — бессильно сопротивлялся ангел.       — Я научу.       Демон взял его за холодную изнеможённую руку, потянул на себя, и ангел поднялся, точно марионетка, заворожённо глядя ему в глаза, на дне которых тлели, вспыхивая и искрясь, угольки. Демон подступил ближе, приобнял его, дотронулся до аристократической бледной ладони своей, смуглой и крепкой. Аккорды змейками расползались под рукавами, будоража кожу — или, может статься, в охвативших тело мурашках виновны были вовсе не они.       — Смотри… нет, не под ноги, на меня. Я хочу видеть тебя. Слушай, как я считаю: раз, два, три…       Они закружились по комнате, наталкиваясь на комод, диван и кресла; ангел путался в ногах, спотыкался, отдавливая начищенные ботинки демона, но тот молча терпел всё. Искристо-апрельский лёгкий Шопен, твидовое пальто, под которым чувствовалось каждое движение, головокружительный запах мандаринов и гвоздики… Ещё теснее, ещё невозможнее, ещё, ещё, ещё…       Демон любил земную оболочку за её неожиданные реакции. Всё дело в его теле, разумеется, — иначе отчего ему вдруг страшно, до помрачения рассудка захотелось поцеловать ангела, захотелось настолько сильно, что судорогой свело челюсти? Люди смешные. Он сам смешон.       — Ты правда веришь, что это закончится… вот так? — ляпнул он наугад. Ангел попытался улыбнуться.       — Нам с тобой не надо верить. Мы знаем. Всё, что имеет начало, имеет и конец.       — Жаль, что твои познания в математике ограничены, дорогой, иначе я рассказал бы тебе о луче. — Взгляд демона блуждал по стене. — Бесконечно продолжающийся в пространстве: есть начало, нет конца. Я надеюсь, что мир — такой вот луч.       — Пустая надежда. И в любом случае, это… — Тяжёлое молчание. Потом безысходно:       — Непостижимо.       Демон не отвечал и размышлял о Бродском. Как ни странно, ему он верил больше, чем туманному Божественному Замыслу:       «мир останется прежним,       да, останется прежним…»       Прежним? Ну, навряд ли, но…       «мир останется лживым,       мир останется вечным,       может быть, постижимым,       но все-таки бесконечным…»       Музыка оборвалась; граммофон немного поскрежетал и затих, вновь погрузившись в старческую дремоту. Они остановились. Запыхавшийся ангел стоял с полуоткрытым ртом, смутно дыша, и смотрел на напарника; секунда пробегала за секундой, а демон никак не мог отпустить его. Была не была. Он зажмурился, молниеносно наклонился и запечатлел под ухом ангела ласковый, почти молитвенный поцелуй и отскочил, уловив ошеломлённый робкий вздох.       Чёртвозьмичёртвозьмичёртвозьми.       — Эм… Спокойной ночи.       Запах гвоздики. Гвоздика и мандарины. И вкус, эфирный, воздушный, как взбитые сливки…       Когда демон закрывал трясущимися пальцами дверь в спальню, внутри у него играла «Маленькая ночная серенада» Моцарта.