Родственные узы
27 ноября 2019 г., 20:31
Примечания:
Автор немного поиграл с библейскими канонами и создал затравку для будущего развития сюжета. В оправдание скажу - оно само:)
Не знаю я, коснется ль благодать Моей души болезненно-греховной, Удастся ль ей воскреснуть и восстать, Пройдет ли обморок духовный? Но если бы душа могла Здесь, на земле, найти успокоенье, Мне благодатью ты б была — Ты, ты, мое земное провиденье!.. Фёдор Тютчев.
В середине сентября Дятловы возвратились в город. Шла золотоволосая осень, смуглоногая и щедрая; лёгкие заморозки ещё не схватили землю, воздух был тонок и свеж, листья лениво желтели. Ангел и демон неустанно работали, целые дни проводя в постоянном соперничестве и борьбе за право нашептать Александру благое наставление или язвительный совет — о да, днём они состязались в остроумных словесных перепалках, скрещивали осуждающе-праведные и насмешливо-вызывающие взгляды, звали друг друга «коварным искусителем» и «олухом царя небесного», а ночью… — Маяковский или Есенин? — Быть может, Пушкин? — Как, я ещё не сжёг тот захудалый томик? Подай мне его сюда, любезный! Они читали, играли в шахматы, танцевали (ангел понемногу разучивал вальс) и пили кофе. Много кофе. Чересчур много кофе, если уж на то пошло. Время текло стремительно — сначала они расходились в двенадцать, потом в час, а затем случайно засиделись до половины четвёртого утра — и понеслось… Ни тому, ни другому не хотелось возвращаться обратно: гораздо приятнее оказалось болтать друг с другом, чем с коллегами по цеху. Александр рос на глазах — незаметно и быстро. Он учился читать, писать и считать, немало преуспев в этом деле: следующей осенью он шёл в школу, и родители вплотную занялись его подготовкой. Демон ухмылялся и говорил, что теперь-то он точно разгуляется и первый же школьный день принесёт ему все семь смертных грехов, если не восемь. Было два пополудни; Ирина Петровна с Александром возвратились с обычной воскресной прогулки. Старушка оставила внука качаться на качелях около поломанной горки и засеменила в магазин за хлебом и молоком. Ангел прислонился к зелёному низкому заборчику, покусывая вечное перо, пока облачённый в тёмный плащ и шляпу демон, присев на корточки около скамейки, мурлыкал о чём-то с величественной серой кошкой. — Не мучай бедное животное, — сказал ангел, полуобернувшись. — Ты ничего не понимаешь. Это Маргарита-Вильгельмина, её бросил четвёртый муж, и она осталась одна с шестью котятами на лапах. — И что ты собираешься делать? — Набить подлецу морду, разумеется. Ангел покачал головой и улыбнулся. — Я тебя не отпущу. Ему ответили открытой радостной улыбкой — они понимали друг друга с полуслова. Подул сырой осенний ветер, и ангел невольно поёжился, сунув руки в карманы кремового пальто. Александру пора домой. И что Ирина Петровна так задерживается? — Нам нужно поторопить её, — произнёс он вполголоса, но демон услышал, дёрнул хвостом. — Пять минуточек, дорогой… — Нет. Мы идём сейчас же, и… — Ангел огляделся и внезапно похолодел, став белее полотна. — А где он? От его надломившегося тона у демона мурашки прошли по спине, и он встал. — Кто? — Наш подопечный. Куда он делся? Толпы детворы с родственничками, гомон ворон на унылых деревьях, буроватое небо, мокрая от вчерашнего дождя земля… и нет Александра. Он исчез. Ангел почувствовал, что у него позорно дрожат губы и подгибаются колени. Господи, что же он натворил? И где вверенный его заботам мальчик? — Так, спокойно, — мигом собравшись, сказал демон. — Без паники. Мы обязательно найдём… — Он был… он ведь был здесь секунд пятнадцать назад! — нервно жестикулируя, принялся оправдываться ангел, хотя напарник ни в чём его не винил. Щёки пылали от стыда и страха за подопечного. — Я видел… своими глазами! И я… — Тихо, тихо… — Куда он мог убежать? Куда? Вдруг с ним что-то случилось? — Послушай меня, ты не… — А если машина? Если машина, и он… О Боже, я не переживу, не переживу, не переживу!.. Он упал на скамейку и спрятал лицо в трясущихся ладонях. — Я идиот. Я потерял ребёнка. — Мы его потеряли. — Демон приобнял ангела заботливо и осторожно, как любящая мать. — Мы оба ответственны за Александра. Сейчас воспользуйся носовым платком, глубоко вдохни, и мы начнём поиски. Когда сконфуженный ангел привёл себя в порядок, демон задумчиво сдвинул шляпу на затылок и прошагал три раза от одного угла площадки до другого. — Где, по-твоему, он находился? — глубокомысленно спросил он. — На качелях. И… всё. Больше я не помню. — Мы выследим его по ауре. В конце концов, мы хранители Александра, мы к нему привязаны. Дай-ка руку. Он переплёл их пальцы, выпрямился и откинулся назад, ловя энергетические нити. Ангел последовал примеру партнёра, но волнение, глухо клокотавшее в груди и грызшее сердце, мешало сконцентрироваться. В мозгу роились сотни страшных мыслей. Он провалился, он погубил мальчика, он неудачник, посмешище, он недостоин своей должности, он ничего не достоин… — Нет, — с сожалением вздохнул демон, — не вижу следов. Тут что-то неладно, много адских нечистот. Кто-то из моей братии постарался. — Ой, святые пёрышки. — Ангелу показалось, что он сейчас постыдно расплачется. Какой же он дурак. — М-мы… мы… Демон заметил его увлажнившиеся глаза, глядевшие беспомощно и испуганно, решительно схватил коллегу за локоть и бросился бежать, волоча ангела за собой. — У меня есть идея! Хорошая идея! Они неслись по улицам сквозь людей, машины и фонари, просачиваясь через стены и обтекая светофоры. Трава не приминалась от их шагов, листья не шевелились. Они могли бы взлететь, подумал ангел. Летать удобнее. Он всегда летал, когда только представлялась возможность, а демон… Ангел понял, что ни разу за пять лет знакомства не видел его крыльев. — Ага, попался! Он чуть не врезался в спину напарника, который, взбудораженно поводя напрягшимся хвостом, буравил тяжёлым взглядом грязную пожилую женщину, прятавшую в складках юбки… постойте… Александра?! У него перехватило дыхание. Слава Богу! Он жив и здоров! Демон, однако, радости партнёра не разделял. — Выходи, — приказал он кому-то хмуро. — Довольно, наигрался. Выходи, паршивец, пока я тебе рога не повыдирал. Женщина молчала, шмыгая носом. Терпение демона иссякло, на смуглой шее заходили желваки, и он яростно топнул ногой. — Хватит! Или ты хочешь, чтобы я связался с лордом Вельзевул? Ты правда хочешь? Считаю до трёх: раз, два… — Не нужно, господин, — пискнула женщина. Она обмякла, грудой тряпок осела на асфальт, и из неё выплыла мнущаяся фигура бесёнка с лукавыми глазами и россыпью веснушек. Среди рыжих волос торчали рога. Демон схватил его за шкирку и встряхнул. — Вот ты каков, мелкий пакостник! Давно тебе, видно, никто не задавал хорошую порку! — Пожалуйста, князь Адрамелех, — заканючил бесёнок, дрыгая копытцами, — я честно-пречестно не буду, отпустите… Демон заулыбался — не злобно, даже весело, но даже в его веселье крылась подспудная, затенённая печаль. Ангел чувствовал её кожей. — Честно-пречестно? — передразнил демон, но бесёнка отпустил. — Ах ты, негодник… По старой памяти меня князем зовёшь, льстец? Да? Он хлестнул себя хвостом и окончательно смягчился. — Ну смотри у меня, малой, под ногами не путайся. Шуруй давай. Ангел боязливо подобрался ближе к напарнику, когда рядом процокали ловкие козлиные копытца. Ему было неловко в присутствии адского создания: хотелось прочистить крылья (белые? Всё ещё белые?) и засветить аккуратный нимб (он есть? Не исчез?), чтобы удостовериться, что он — это он, что он не… не… Лучше не думать. Демон наклонился над мертвенно-неподвижным Александром. — Он в трансе. Поможешь? Полагаю, моё вмешательство нецелесообразно… Клин клином… Не на сей раз. Ангел словно очнулся: торопливо кивнул, наскоро совершил чудо, и они вместе с подопечным переместились на детскую площадку, где уже вовсю причитала Ирина Петровна, громко жалуясь сочувственному кружку зрителей. И больше об инциденте — ни слова. Но мысль застряла в уме прочно, будто её приклеили: почему напарник не показывает свои крылья? У Александра зашатался зуб. Обнаружилось это неделю спустя, в полдень, когда демон вернулся Снизу — там он вёл серьёзные переговоры с начальством относительно распущенного поведения молодых служащих. Ангел закрыл Пушкина, спрятал его за спину и приветливо кивнул коллеге: — Здравствуй. Какие новости? — Я всё уладил. — Демон, нимало не церемонясь, уселся на стол, закинув ногу на ногу. — Ни один пацан из Преисподней не вздумает лезть к нашему мальчику. — Чудесно, — просиял ангел. — Ты такой умница. Демон смущённо взъерошил чёрные густые волосы, и ангел залюбовался его смуглыми запястьями, пальцами и крепкими рогами. — У нас перерыв? — Кажется… Я не уверен… — Значит, да. — Демон вытащил из кармана маленькую книжку, перелистнул пару страниц. — Итак, что читаем? — Ты знаешь мой ответ. — Тогда ты знаешь мой. Никакого Пушкина! Ангел сдержал игривую улыбку, щекочущую уголки рта. Спор о Пушкине стал их ежедневной и привычной прелюдией, и хотя итог был неизменен — капитуляция ворчащего напоказ демона — они проделывали один и тот же ритуал с неугасающим интересом и обоюдным удовольствием. — Пушкин — настоящий классик, — елейно пропел он с неподобающим для ангела ехидством. Демон закатил глаза. — Ты меня бесишь. — Он — солнце русской литературы… — Просто испарись. — Он — наше всё… — Напомни, почему я всё ещё с тобой работаю? Ангел подпёр подбородок кулаком. — Потому что я… Он не успел договорить: в солнечной белизне потолка материализовались два конверта, хрустяще-голубой и дымно-алый. Повестки. Взгляды двух напарников — перепуганный и хмурый — пересеклись, дрожащая бледная и уверенная загорелая, с изящными ногтями руки одновременно потянулись к письмам. Вдох смешался с ругательством. — Поверить не могу! Я только что оттуда вернулся, а они снова зовут меня назад! — Это же отчёт, — произнёс погрустневший ангел. — Пятый уже. Пора бы привыкнуть. Демон скрипнул зубами, и ангел вспомнил, что у него есть клыки. Острые. — Привык я. Но… Ладно, к чёртовой матери!.. Мне нужно собираться, и тебе тоже. Увидимся, ангел. Он сполз со стола, по-кошачьи потянулся, зевнул, звучно клацнув челюстью, и вышел. Кухня мигом опустела и оказалась слишком просторной для одного одинокого ангела.***
Он лихорадочно потирал ледяные онемелые ладони и считал про себя. Раз, два, три… Раз, два, три… На четвёрке он сбивался и начинал заново, беспорядочно окидывая взглядом ровные стерильно-белые стены Рая и кусая посинелые от волнения губы. Раз, два, три… С чего бы ему тревожиться? Отчёты в порядке, работа выполняется добросовестно (ну, почти), нареканий не было больше двух лет… А сердце грызла необъяснимая тоска. Он встал, прижав к груди пухлые голубые папки, и привычно вытянулся, как на смотре. Где же его неизменно пунктуальное начальство? Оно никогда ещё не опаздывало. Что-то тут явно неладно: сперва вызвали за день до официального пятилетия службы, теперь оставили дожидаться неизвестно кого… Может быть, письмо попало не по тому адресу? Да нет, на конверте ясно виднелось имя… — Анастиэль! У него мороз пробежал по коже: этот голос, громкий, уверенный, хорошо поставленный, было сложно не узнать. Шеф над шефами. Гавриил. Ой-ой… Сиятельный архангел хлопнул Анастиэля по плечу со свойственной ему фамильярностью и, сияя жёсткой, точно солнце над Северным полюсом, улыбкой, казавшейся искусственно натянутой на его неупругое застывшее лицо, заговорил: — Как ты, мальчик мой? Держишься молодцом? Чудесно. Мы не сомневались в тебе. — Спа-асибо, — еле слышно поблагодарил Анастиэль, заикаясь. Ему стало ужасно душно. — Я не ожидал… встретить вас. Меня обыкновенно инспектируют… — Знаю, знаю. Но сегодня особый случай — ты, наверно, уже догадался? Многозначительное подмигивание Анастиэлю вовсе не понравилось. — Эм, я… Я… не то чтобы… — Армагеддон, — заговорщически произнёс Гавриил и снова растянул уголки губ в стороны. У Анастиэля свет на секунду померк в глазах, и он едва не зашатался, но нашёл силы удержаться на ногах и даже выдавить жалкое подобие понимающей улыбки. — О, — бессмысленно сказал он. — Армагеддон. Конечно же. — И мы, — продолжал Гавриил, лучась самодовольством, — мы, разумеется, ничуть не сомневаемся, что ты горишь желанием вступить в праведный бой во имя вящей славы Господней и чести нашей организации. Представляю, как тебе тяжело на Земле, мой мальчик, рядом с этим… Архангел брезгливо сморщился, словно проглотил лимон. — Этим отродьем Преисподней. Грязным демоном, о котором ходят такие слухи и толки, что повторить их значило бы оскорбить священную незыблемость Небес. Анастиэль стоял как вкопанный, пропуская мимо ушей цветастую витиеватую речь своего непосредственного и очень говорливого начальника. Слово, тяжёлое, медное, с иссиня-красным мутноватым отливом, слово с привкусом крови и мокрого железа, проклятое, древнее как мир слово царапало ему мозги: Армагеддон. Они успели позабыть о нём — и вот опять… — Итак, — возвестил нисколько не смущённый отсутствующим видом собеседника Гавриил, — мальчик мой, дай мне отчёты, мы разберём их. Ты можешь быть свободен. Мы ещё свяжемся с тобой. Анастиэль кивнул, кажется, и сдвинул каблуки ботинок, точно солдат на параде. Ему отчаянно хотелось домой — просто домой, к Александру, к чашечке кофе, тому Пушкина, к напарнику… Можно только к напарнику. — Погоди, — окликнул уже готового уйти Анастиэля Гавриил. Душу захолонуло предчувствием неотвратимой беды. — Скажи мне, ты, естественно, не потерял то, что мы тебе дали… Ужас распахнул впалые опустелые глазницы, и Анастиэля засосало в бездну, которая мелкими колючими струйками впилась в горло и проникла под кожу мёрзлым зудом. Огромным напряжением воли он не дал простодушно-благожелательному выражению слететь с лица, хотя помертвел до самых внутренностей. Он ведь не потерял? Не потерял? Не потерял? Вспомнить не получалось. — Нет. Что вы, нет. Это не ложь, это… полуправда. Недоправда. Она не считается. Гавриил улыбнулся, будто всадил ему под рёбра нож. — Прекрасно. Ступай, мой мальчик. Когда Анастиэль уходил, ему чудилось, что за ним рушатся безукоризненно-гармоничные белоснежные своды, обнажая оскаленную морду хаоса.***
Ему никогда не нравилось спускаться в Преисподнюю — избави Сатана, не для того он всеми правдами и неправдами выхлопотал себе право служить на Земле, чтобы возвращаться в вонючую яму, именуемую последней обителью грешников. Отсюда слишком несло порочностью, развязной и грубовато-пошлой, лишённой того обольстительного флёра лёгкой безнаказанности и дурманящего азарта, который привлекает смертных, словно светлячков — огонёк. Искушать нужно не просто уметь — нужно уметь делать это изящно и со вкусом. Адрамелех умел. Он давно не практиковался, вот и всё. Он докурил сигарету перед мрачными массивными воротами с выгравированной надписью «Входящие, оставьте упованья», под которой мелким шрифтом значилось «а так же колюще-режущие предметы, алкогольные напитки, взрывчатые и легковоспламеняющиеся вещества, холодное и огнестрельное оружие и табачные изделия». Адрамелех усмехнулся. Чересчур много заморочек, на его взгляд. Вельзевул явно перестаралась. Коридоры Ада, затхлые и низкие, давили сырой отчуждённой угрюмостью. Адрамелех поёжился и поджал хвост. Дьявол, как же он рад, что выбрался на волю… То там, то здесь были расклеены воодушевляющие плакаты с надписями наподобие «Уходя на тот свет, не забудь выключить этот», «Говорить о смерти со знанием дела могут только покойники», «Готовность к смерти — это хороший тон» или «Смерть превращает жизнь в судьбу». Он сам их подбирал. Протискиваясь сквозь нескончаемый поток безучастных мертвецов и мелких бесов на посылках, он добрался до кабинета Лорда Ада, куда его направили на приёмной стойке. Сам Тёмный Совет решил наставить их скромного слугу перед Апокалипсисом? Странно. Адрамелех закатал рукава, поправил воротничок и трижды постучался. — Входи! — донеслось из-за двери. Он переступил порог и оказался в просторной тёмной комнате, полной густого полумрака и тошнотворно-сладкого запаха гнили; в углах висела паутина. За столом на величественном троне восседала сама Вельзевул, лохматая и строгая. Адрамелех, сведя руки за спиной и выпрямившись, смотрел в никуда и ждал подвоха. — Явился, — выплюнула она. — Опоздал. Опять дымил за воротами? — Ага, — легко согласился он и покосился на вход. — Без князей? — Без. Расслабься, лоботряс. Адрамелех повёл плечами и тут же нахально осклабился: — Даже не поцелуешь меня? Что ж ты так, дорогая? Ответом стало ядовитое жужжание: — Заткнись! Он рассмеялся, пересёк в три шага кабинет и удобно устроился на столе перед разгневанным Лордом Ада, едва сдержавшись, чтобы не ущипнуть, как в былые дни, её за нос, — может ведь и руку отцапать. — Не кипятись, сестрёнка. Я тоже тебя люблю. Она яростно зыркнула на него и поднялась, прошествовав по ковру с истинно королевским достоинством. — Прекрати валять дурака. — Это моё перманентное состояние. Воспоминания накипью оседали на душе. Они были созданы почти одновременно, с разницей в какую-то ничтожно малую долю вечности: она — старшая, умная и собранная, а он — младший, обалдуй и непоседа, на выходки которого она снисходительно смотрела сквозь пальцы. В сущности, Вельзевул, носившая тогда иное, тонкое и нежное имя, и ввела его в узкий кружок, образовавшийся около Люцифера, надменно-красивого, завораживающего и страшного гордым великолепием. Адрамелех даже обрадовался возможности занять свободное время. В самом деле, что предосудительного в том, чтобы повеселиться в хорошей компании? Компания оказалась плохой. Он связался с Люцифером слишком тесно, очутился в числе его приближённых… Адрамелех никогда не винил сестру в своём Падении. А она винила. — Ты знаешь, зачем я позвала тебя. — Знаю, — кивнул он, болтая ногой. — Конец света. Бла-бла-бла. Милая, ты могла бы не тратить на меня драгоценное время и прошерстить, к примеру, дела Кроули. У этого смазливого поганца всё подозрительно гладко. — Тебе он не нравится. — Вельзевул не спрашивала, а утверждала. — Терпеть его не могу, — признался Адрамелех. Он и вправду питал неприязнь к тому самому змею-искусителю, хотя когда-то они довольно крепко сошлись. Но Земля, видно, слишком мала для двух здравомыслящих демонов. Им лучше держаться подальше друг от друга. — Он наш лучший работник. И он курирует Антихриста. — Ты мне говорила. Я в курсе, и тем не менее… Вельзевул прервала его нетерпеливым жестом. — Довольно. Мы здесь не затем, чтобы беседовать о Кроули. Адрамелех дотронулся до рогов и ухмыльнулся. — Верно. Лучше давай потолкуем о моём будущем зяте. На какое число наметили свадьбу? Краска схлынула с маленького, некогда миловидного и аккуратного лица Вельзевул; глаза наполнились холодной яростью, даже перепуганные мушки перестали жужжать. Секунда — и в улыбающегося Адрамелеха полетела чернильница. — Захлопнись! — О, Жужу, не скромничай — словно я не знаю, что по пятницам к тебе не пробиться. Кабинет на ключ закрыт… Вы поторапливайтесь там, я же не молодею. А племянников хочется. — Ты… ты… — Она так забавно задыхалась от злости, что Адрамелех звучно и по-мальчишечьи расхохотался. — Не смей звать меня Жужу и… и прекрати эти намёки! Его перекатистый смех звенел, подпрыгивая и отталкиваясь от стен, искристыми всполохами растворяясь в безмолвии тёмной Преисподней. — Хорошо, хорошо, сестрица, — утирая выступившие слёзы, выдавил наконец Адрамелех. — Я весь внимание. О чём ты собиралась поговорить? Вельзевул поправила сбившуюся от негодования шапочку. — Когда был твой последний раз? Рвущийся наружу из-под криво склеенной маски внешнего спокойствия хохот мигом застыл у него на губах, и Адрамелех, невольно расширив зрачки, подался вперёд. — Давно. Давно очень, да. Слова вязли в горле. — И почему ты не позвонил? — спросила Вельзевул невозмутимо и угрожающе, как одна она умела. — Потому что ты находилась на совете, — солгал Адрамелех. — И я… — К чёрту совет. Звони. Слышишь меня? В любое время звони. Мускулы лица дрогнули, и жилка на виске горячо, быстро, страшно быстро забилась. Он ненавидел эти дни, наступавшие всегда подло и незаметно; дни, в которые ему едва-едва доставало сил доползти до двери и защёлкнуть замок, пролепетав в скважину нечто вроде: «Я в порядке, дорогой, потом… сегодня без меня…»; дни, в которые он валялся на полу, поджимая колени и воя, словно пёс, рыдал, кусая до крови пальцы, чтобы заглушить стоны, чтобы ангел за стеной ничего не услышал; дни, в которые он корчился от боли, расцарапывая выдвинувшимися когтями паркет, и кричал в трубку до хрипоты, до потери сознания… А на том конце провода слышался одинаково ровный голос, помогающий не упасть в пропасть: «Держись, Адрамелех. Держись». Рубцы от Падения так скоро не заживают… — Позвоню, — сказал он и соврал. Довольно беспокоить сестру и отрывать её от дел — у неё полно забот и без него. Вельзевул подошла, остановилась, придирчиво осмотрела его с рогов до хвоста. Адрамелех знал этот оценивающий взгляд, докапывающийся до глубинных потаённых тайн, знал и средство защиты: он разлёгся с игривой усмешкой, небрежно подперев щёку и водя мизинцем по лакированной поверхности стола. — Как дела на Земле? В лоб, без прелюдий. Он сверкнул клыками. — Прелестно. Вельзевул не поверила, сощурилась. — Да ну? — Я же присылаю отчёты, ты можешь убедиться, что… — Плевать мне на отчёты, оставь их Хастуру и Лигуру — им отчётов хватает. А я твоя сестра, Мелех. И я хочу знать. Он поджал губы: открыть всей правды он бы не смог даже ей, своей лучшей подруге со времён сотворения. Вельзевул не дождалась ответа и неожиданно закрыла тему — успела понять за прошедшие тысячелетия, что от брата ничего не добиться угрозами и давлением. Такой уж он упрямый. — Помнишь, что я сказала тебе в день твоего вступления в должность? Адрамелех помнил: и ограниченные, хвастливо-тупые лица Тёмного Совета, и глаза Вельзевул, прямые и суровые, и падающие каплями воды слова: «Мы не прощаем ошибок. И не забываем. Не думай, что твоя уловка…», произносившиеся для посторонних. За ними он слышал истинную речь Лорда Ада: «Если облажаешься, засранец, я обломаю тебе рога». — Допустим. Она притянула его к себе за шею, грубовато взлохматила волосы и почесала за ушами, а Адрамелех, мурлыча, ласкался к ней, как кот к хозяйке. — Я свяжусь через неделю. Прощай. Уже на пороге он обернулся и, не удержавшись от прощального колкого выпада, заметил: — А Гавриилу передай, чтобы не бросал галстуки где попало. Я в последний раз их за креслом нашёл. — Мелех! Мимо его уха просвистела вторая чернильница.
