Зубной ангел на полставки
30 ноября 2019 г., 20:38
Это было не раз, это будет не раз В нашей битве глухой и упорной: Как всегда, от меня ты теперь отреклась, Завтра, знаю, вернёшься покорной. Но зато не дивись, мой враждующий друг, Враг мой, схваченный тёмной любовью, Если стоны любви будут стонами мук, Поцелуи — окрашены кровью. Николай Гумилёв.
Демон вернулся в офис ближе к вечеру — зашёл ленивой кошачьей походкой в тесную кухоньку, очертания которой расплывались в уютном мягком полумраке, с наслаждением хрустнул позвоночником и позвал вполголоса: — Ангел!.. Ответа не последовало; в соседнем кабинете кто-то шуршал и копался, шебарша картоном и пластиком. Демон в недоумении пересёк коридорчик плавными, пружинящими шагами и без стука приоткрыл дверь: ангел, сосредоточенно рывшийся на последней полке шкафчика, от неожиданности потерял равновесие и свалился со стула. — Ой… — Он встал, потирая ушибленный локоть. — Здравствуй. Не ожидал тебя так скоро… Как там всё? Цепкий взгляд демона пробежался по грудам разворошённых коробок. — Волшебно. Наши начальства трепетно и нежно друг друга уважают, смею тебя заверить… А что ты ищешь? Ангел смутился и привычно начал заикаться: — Да… да я… ничего особен-ного, сущие пуст-тяки… — Чудно, — не стал настаивать демон. — Тогда кофе? Они неторопливо пили американо: демон листал Цветаеву и размышлял о своей вечно занятой, озабоченной и сердитой сестре — как она изменилась, как покалечил её Ад! — а ангел, ёрзая и скатывая из салфеток шарики, гадал, куда же он мог подевать то самое. Гавриил съест его с потрохами, если оно не найдётся… — У Александра шатается зуб, — сказал он, чтобы рассеять тревогу. — И они с семьёй целый день говорят о какой-то зубной фее. Демон опустил чашку на блюдце. — О… Интересно. Знаешь, зубная фея… ну, трудно объяснить… Дети кладут выпавшие зубы под подушку, а фея забирает их и оставляет подарки. Ангел с минуту подумал, затем недоумённо приподнял брови. — Просто чепуха. Нет никаких фей. — Поди растолкуй им, — вздохнул демон. — Если память не подводит, с Адольфом у нас была похожая беседа — то ли об эльфах, то ли о… Он не закончил фразы: глаза ангела расширились, налились ужасом и непониманием, и он резко встал, побледнев, осунувшись, сгорбившись под гнётом навалившегося непосильным грузом открытия. — Погоди… — выдавил он хрипло. — Ты… Ты… Ты тоже с ним работал? — Что значит «тоже»? — нахмурился демон. И вдруг его осенило. — Нет… Ты же не… ты ведь… — Да. Короткое слово полновесно и тяжело прозвучало в наступившей густой тишине. Они замолчали. Левое веко ангела подёргивалось, он слабо дышал полуоткрытым ртом, сглатывая часто и напряжённо; демон, поджав губы и обвив хвост вокруг ножки стола, не шевелился. Разряды тока проходили по коже кусачими мурашками. — Я провалил экзамен из-за тебя, — произнёс ангел. — Меня отправили на пересдачу. — Я не знал. Я… я не знал, что ты… шефствуешь над ним. — А последствия? А война, а жертвы — все, кто погиб по вине Адольфа, прямо или косвенно? — Серо-голубая радужка сверкнула решимостью. — Ты понимаешь, что наделал? Понимал ли он? О Дьявол, да, да, прекрасно понимал! Он ведь видел своими глазами лежащие в руинах города, он был при Московской и Сталинградской битвах, на Курской дуге, он был — был, чёрт возьми! — в осаждённом Ленинграде… — Я совсем не… Послушай, я не причастен к дальнейшим событиям, честно… В горле что-то торкнулось: он оправдывается? Он разве виноват? Они оба выполняли указания — кто лучше, кто хуже — и бесполезно сейчас закатывать истерику из-за этого… Ангел стиснул блокнот. — Я ухожу. До завтра. На демона накатила беспричинная едкая досада — на себя и на коллегу: он хлопнул ладонью по ребру стола, прикрикнул вслед медленно удаляющейся фигуре напарника, беззащитной, сникшей: — Очень хочется поссориться, да? Прикрикнул, и на душе осело гадостное чувство, словно ударил безоружного. Спина ангела содрогнулась, он засеменил быстрее. — Доброй ночи. Как пощёчина. Вежливая и отточенная. На следующее утро демон так и не вышел из комнаты — его схватило прямо по дороге из Ада, и он с размаху шлёпнулся на пол, ударившись рёбрами. Чёрт побери. Почему, почему именно сегодня? Он приподнялся на трясущихся руках, глотнул рвано воздуха, сжался, готовясь к приступу… И тут же его смела целая лавина оглушающей, звериной, впивающейся клыками боли, боли нечеловеческой, лязгающе-ржавой, тёмной боли, сверлящей и неотступной. Он прокусил себе запястье, чтобы не завопить. За дверью робко затоптались. Тихий стук. — Ты спускаешься? Демон разлепил обрызганные собственной кровью губы. Только бы не сорваться на крик… — Нет, — проскрежетал он. — Позже… Не жди меня… Он уткнулся лицом в потные ладони. Небольшая передышка, ещё секунд десять, и его опять подкинет судорога. Нужно претерпеть часов пять, дальше пойдёт легче… Не потерять бы сознание… Казалось, будто его пытают на дыбе или разрывают внутренности; обезумевший вопль вскипал кровавой пеной в горле, руки и ноги выворачивало под неестественными углами, не хватало сил даже дышать. Когти расцарапывали паркет, оставляя на нём глубокие борозды. Достать до телефона и набрать простой, намертво заученный номер демон при всём желании не сумел бы. Он и не пытался. В воспалённом, истерзанном агонией мозгу всплывали строчки. «Дневное солнце — прочь, раскаяние — прочь! Кто смеет мне помочь? В опустошенный мозг ворвется только ночь, Ворвется только ночь!» Опустошённый, да — опустошённым, выпотрошенным он себя чувствовал, полуживым-полумёртвым, недорезанным мертвецом. Спину исступлённо жгло, словно её приложили калёным железом: демон извивался, корчился, глухо и безнадёжно рыдая в изодранный и заляпанный кровью рукав. Злые слёзы обжигали сухие искусанные губы в мелких ранках от клыков. Разум оставлял его. В такие дни демон клял целый свет, начиная собой и кончая Богом — он звал, истошно орал и бросал в бесчувственное небо жестокие упрёки: — Что я сделал?! Ну что я сделал, чтобы заслужить это?! Зачем Ты издеваешься надо мной, отвечай… отвечай… Когда демон почувствовал покалывание в нывших лопатках и понял, что конец близок, он дополз до телефона и позвонил. К Дьяволу гордость. Он не может больше справляться один. Долгие гудки вливались в мозг похоронным звоном колокола; спустя вечность знакомый строгий голос отрезвил его, помог сбросить удушливую тошноту: — Адрамелех? — Вельзи… — просипел он и вдруг сорвался. — Вельзи, мне так больно… так больно… Демон терзался четыре с половиной часа подряд, и в кабинете стало слишком тесно, потому что там поселилось сразу три жильца: он сам, его сестра и плотоядное страдание. Как же хорошо, что ангел не видит, в какое жалкое забитое существо он превратился… Жжение пропитало каждую клеточку тела от кисточки хвоста до заострённых рогов; демон выгнулся, испустил лающий вой и услышал смачный хруст раздвигаемых и ломающихся костей, хлопок за плечами, ощутил порыв ветра… Его покрыл шатёр из чёрных перьев. Он, помедлив секунду, обернулся с исковерканной тлеющей надеждой, — вдруг, вдруг? О Боже, пожалуйста! — посмотрел на свои крылья, на свои огромные чёрные крылья и, тонко всхлипнув, заплакал. Если чудеса и случаются в этом мире, то явно не для него. Демона ломало весь следующий день; на третьи сутки немного отпустило, он даже доковылял до кухни и развалился в кресле. Ангела не было. Слава Сатане. Демон не вынес бы сейчас около себя никого — мучиться и умирать надо гордо и в одиночестве. Так его учила сестра. Он, прихрамывая и по-кошачьи шипя, порылся в буфете и вытащил оттуда средство, к которому прибегал редко и неохотно, но которое единственное могло вытащить его из пучины сумасшедшей боли. Алкоголь. Демон опустил на стол звенящие полные бутылки вина, налил себе бокал непослушными руками и со стоном уселся в кресло. Забыться бы теперь… Надолго, надолго, навсегда… Он пил глубокими глотками, не морщась, не переводя дыхание, сверля одну точку остекленевшим взглядом. Главное — не думать… Просто не думать… Боль ещё сводила спину, но терпеть было можно. Только бы не думать о прошлом, стоящем тенью за плечами, о невыносимом настоящем, о туманном будущем… Почему он не смертен? Почему ему недоступна высшая награда для разумного существа в этом прекрасном и яростном мире — забвение? Это так несправедливо. Что будет после смерти? Что? Демон напрягся, стараясь припомнить, как говорил когда-то Бродский. «Наверно, после смерти — пустота. И вероятнее, и хуже Ада». Хуже Ада… Нет, врал Иосиф Александрович: хуже Ада может быть лишь Рай. Демон добился своего — напился до такой степени, что едва держался на ногах, встряхивая кудлатой головой и мутным взглядом проводя по потолку и стенам. Боль канула в зелёном омуте опьянения; винноструйные золотистые змейки опутали сознание. Он уже не управлял собой. В отяжелевшей от тёмного хмеля голове родилась дикая страшная мысль: ввалиться к ангелу и потребовать, чтобы тот разделил с ним оставшиеся три бутылки. Плевать на освящённый пол. Плевать, что подумают Сверху и Снизу. Он бесконечно устал и хочет самой желанной и недоступной вещи во вселенной — покоя.***
Ангел, засучив рукава, разбирал вместительные коробки, папки, тетради и ежедневники с записями за прошедшие пять лет, в сердцах благословляя свою забывчивость и безответственность. Ну он же абсолютно точно помнил, что год назад переложил то самое сюда, на третью полку, потому что оно занимало чересчур много места! Или это было не год назад… Или не на третью… Он упёр руки в боки и критично оглядел кабинет, напоминающий место побоища. Потом ещё уборку делать придётся… — Святые пёрышки, — вздохнул он. — Куда оно могло запропаститься? Внезапно в дверь заколотили, и ангел даже подскочил, перепуганно обернувшись. Кого принесло в поздний час? Три пополуночи уже. Неужели напарник… но он разве не вернулся в Преисподнюю? Озлобленный стук, от которого жалобно скрипели петли, повторился ещё с большей силой, и раздался севший невнятный голос: — Дорогой… открой мне… У ангела мороз прошёл по коже, и ладони заледенели. Он никогда не слышал, чтобы партнёр говорил таким тоном — бархатно-низким, хищным и одновременно молящим о помощи. — Что происходит? — громко спросил он, не решаясь подходить к двери. Она заперта? На ключ? А если нет?.. — Впусти меня. — Опять долгий жестокий стук. — Я хочу, чтобы ты меня впустил… Или выйди сам. «Не надо, не надо», — тревожно отозвалось сердце в груди. Ангел сглотнул и осторожными шагами подкрался, готовый в любую минуту отскочить. Господи, спаси и сохрани… — Ты в порядке? — Нет, — криво засмеялись в ответ кашляющим, выхарканным смехом. — Ты не впускаешь? Может, мне почитать тебе? Хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь… Сухое молчание; ангел не шевелился, приникнув ухом к двери и вытянув затекающую шею. Потом тишину прорезал странный звук, словно кто-то водил когтем по дереву. — Ты в комнате один сидишь. Ты слышишь? Я знаю: ты теперь не спишь… Ты дышишь и не дышишь. Горло сковало горячее волнение: от гипнотизирующего, вкрадчиво-сиплого голоса, убаюкивающего, манящего голоса мурашки охватывали тело, и ангелу хотелось не то бежать на край света, не то распахнуть пошире дверь, распахнуть — и… — Зачем за дверью свет погас? Не бойся! Я твой давно забытый час, Стучусь — откройся. Он бы открыл, Господи, он бы открыл, но… — Я знаю, ты теперь в бреду, Мятежный! Я всё равно к тебе войду, Старинный друг и нежный… Ангел опустился на колени, прислонившись лбом к гладкой дубовой поверхности, и провёл по ней бесчувственными пальцами. Его трясло, разрывая изнутри. Он не разбирал слов, не понимал смысла фраз: в его ушах разливался небесной музыкой только голос, голос, за который он продал бы всё, что имел. — Ты не открываешь? — Дверь хлипко зашаталась под напором сильных рук. — Открой же! Открой! Ангел очнулся, быстро встал, взявшись за дёргающуюся ручку. С напарником что-то однозначно не так. Нужно его спасать. — Успокойся, я сейчас… сейчас мы разберёмся… — Не в чем разбираться! — отчаянно взвыл демон, в неистовстве царапая дерево. Нет, он явно не в себе. — Ну же… Я люблю тебя, обожаю тебя, хочу тебя!.. Прокляну, если не откроешь! Я хочу умереть в твоих объятьях! Пот прошиб спину ангела: он зашатался, словно в него попала пуля, ошалело моргнул, попятился, споткнулся, чувствуя, как его лихорадит, как ледяной огонь растекается по жилам, и с размаху отворил дверь, глухо стукнувшуюся о стену. Нетвёрдо стоящий на ногах и определённо пьяный демон метнул на него замутнённый быстрый взгляд и тут же наполовину протрезвел: бледное суровое лицо ангела дышало гневом, рот был сжат, брови — насуплены. Он быстро надвинулся на партнёра, который, невольно приподняв для защиты руки, спиной отошёл назад и плюхнулся в кресло. — Ты сошёл с ума? Ты сошёл с ума? О чём ты говоришь, одумайся, приди в себя! — безжалостно отчитывал коллегу ангел, и его беспощадная отповедь падала на душу каплями расплавленного свинца. — Что ты здесь творишь? — Я… я цитирую «Ш-ш-шагреневую кожу», — прошипел демон заплетающимся языком. — Ничего такого… всё цивильно… Он потянулся за бутылкой. — Пить будешь? Ангел собирался сказать что-то ещё, но увидел впалые тёмные глаза напарника, искривлённый вымученной усмешкой рот и просто подошёл ближе, слегка коснулся пальцами его левого запястья: — Скажи мне, что с тобой? Демон отпрянул, как от ядовитой змеи, и внезапно оскалился. — Ничего, — бросил он отрывисто. — Ничего. — Я пойму, честное слово, — настаивал ангел. — Я ведь говорил, что никогда не покину тебя, что бы ни случилось… Расскажи мне, я сумею понять, обещаю. Демон закрыл лицо ладонями. — Какой завтра день? — Четверг, — в недоумении ответил ангел. Его партнёр хмыкнул. — Идет четверг. Я верю в пустоту. В ней как в Аду, но более херово… Демон посмотрел на растерянного ангела долгим отсутствующим взглядом. — Ничего ты не поймёшь. Уходи. — Но я… — Уходи! — вдруг огрызнулся он. — Ну, давай, слышишь? Держись от меня подальше, чтобы перьев не замарать, праведный ты наш! Они с минуту не двигались, обмениваясь взглядами, а потом ангел очень тихо и очень нежно взял его за плечи, боязливо привлёк к себе, сам опасаясь последствий и ужасаясь тому, что делает; демон обессиленно поднял голову, содрогнулся всем телом и сдался — рванулся к нему, ухватившись побелевшими от напряжениями пальцами за пальто, уткнулся в складки рубашки, беспорядочно и торопливо ласкаясь, потёрся виском, задевая рогами рёбра, скуля и бормоча, всхлипывая, вздрагивая… — Неуходинеуходинеуходи… Пожалуйста… останься, пожалуйста… Они осели на пол и сами не заметили, как очутились в объятиях друг у друга. Демон цеплялся за ангела судорожно, точно утопающий за соломинку, прятал лицо в изгибе его шеи и беспрестанно дрожал; ангел крепко держал его, не произнося ни слова. Он не понимал, что произошло с напарником, но, ради Бога, разве это важно? Он был нужен ему. Здесь и сейчас. Остальное подождёт. Наконец смущённый и изрядно помятый демон отстранился, встал и, потупив взгляд, произнёс: — Я прошу прощения. Я… извини меня. За всё. — Право слово, — промолвил ангел, поднимаясь с колен, — тебе не следует… — Нет. Я вёл себя отвратительно. Прости меня… и доброй ночи. Он молниеносно скрылся в кабинете, и ангел даже не успел его окликнуть. Тикали кухонные часы. Он постоял ещё немного в одиночестве, вздохнул и побрёл отыскивать то самое. Два или три дня прошли в относительном затишье, случилось лишь одно непредвиденное, хоть и ожидаемое, происшествие: у Александра выпал зуб. Демон сообщил, что теперь их подопечный ждёт в качестве подарка от зубной феи «паровозик с жёлтой трубой и зелёными колёсами», которого в природе вовсе не существовало. Мальчик был обречён глубоко разочароваться в профессиональных способностях вышеозначенной феи. Ангел впал в раздумье: он походил полтора часа, покусывая вечное перо, помычал и куда-то надолго исчез. Демону оставалось лишь гадать, что взбрело на ум его непосредственному и юношески наивному (даром что ему шесть тысяч лет) коллеге. Впрочем, выяснилось это довольно скоро. Александр получил-таки паровозик, и не надо было долго думать, кто приложил к этому крыло. Демон, всё ещё стыдящийся своей недавней выходки, возмущался халатностью ангела — а вдруг начальство прознает и этот истерик-Гавриил закатит скандал за несанкционированное вмешательство в людскую жизнь? — и втайне посмеивался. Его ангел растёт. Но он счёл своей прямой обязанностью на правах старшего и более опытного отчитать это шеститысячелетнее дитя. Движимый самыми добрыми намерениями, он в конце обеденного перерыва отбарабанил короткую дробь по косяку двери ангельского кабинета, откуда за секунду до раздался торжествующий возглас, и заглянул внутрь. — Что ты… Ангел сконфузился, втянул голову в плечи, а позади него на пол с резким звоном упало то самое. Демон выпучил глаза и инстинктивно поджал хвост. — Оно… он… — Да, — с несчастным видом кивнул ангел, который, казалось, вот-вот расплачется. — Именно. — Но почему?.. Ангел ответил не сразу: помялся, выдохнул и промямлил: — Ну… я… я был там. — Где? — изумлённо спросил демон. Ангел нетерпеливо скорчил гримасу. — Ну там… В Эдеме. Повисла нехорошая пауза. Размеренно двигались стрелки по круглому белому циферблату. Демон покосился на сиротливо валяющийся у ножки стола меч, приподнял бровь и скомандовал: — За мной. Расскажешь всё, как было. Ангел покорно поплёлся следом, волоча за собой клинок. Они устроились на стульях друг напротив друга: демон по-кошачьи растёкся, закинув ногу на ногу, а ангел, примерно сложив руки на коленях, сидел прямо, шмыгая носом. Он чувствовал себя неуютно. — И? — требовательно произнёс демон. Ангел с шумом выпустил воздух и затараторил, сбиваясь и заикаясь: — Я, как бы, ну, я всегда был таким неудачливым, таким неудачливым, всё, за что бы я ни брался, всё проваливалось — не поверишь, я даже звёзды пытался создавать, ну, они тухли у меня в ладонях тут же… И на меня смотрели, как на… ну, словом, на меня махнули рукой, и я уже тоже смирился, я подумал, мол, ладно, я ни на что не годен… А потом… Он сглотнул и перевёл дух. Демон ждал. — Потом мне сунули меч и отправили в Эдем… — Ты был одним из Стражей? — не утерпел демон. Глаза ангела округлились. — Нет, что ты, нет! Мне бы не доверили! Но я был… ну… запасным. Если что случится… я должен был заменить. — О. — Демон не знал, что сказать. Этот маленький смелый ангел оказался вовсе не так прост, как ему показалось при первой встрече. — А потом, — продолжал сокрушаться ангел, решивший, видимо, быть откровенным до победного конца, — я сидел без дела, долго сидел, скучал, и я… я и подумал, что плохого, если я чуточку прогуляюсь… ну немного… и я пошёл, хотел взглянуть на эту яблоню, о которой все толкуют… а потом… Он жалостливо сморщился. — А потом из-под земли ка-ак вылезет длинная чёрная змея… Демон заинтригованно подпрыгнул в кресле. — Что?! — Да змея… и говорит: «Слышь, парень, где тут Адам с Евой тусуются?» А я… я струсил, растерялся и… и сказал… Прошла секунда, полного онемелого удивления, и демон, слабо охнув и откинувшись всем телом назад, захохотал звонко, задорно и бесшабашно-весело, словно его не скручивало от боли всего несколько суток назад. — Каков подлец! Каков подлец, а! И не сказал же! — Кто, я? — распахнул глаза ангел. Демон утёр выступившие от смеха слёзы. — Да не ты, а он… Кроули… зараза, смолчал! А ты, моё сокровище, ты… ой-ой… ты не виноват совсем ни в чём. Поверь мне. Ты — просто криворукое смешное солнышко. Лицо ангела просветлело, точно от комплимента; демон подпёр подбородок и, сощурившись, произнёс самым нежным голосом, на который был способен: — А-ангел… знаешь… я тебя терпеть не могу. Ответом стал благодарный влюблённый взгляд. — Это чувство полностью взаимно. Солнце играло на лезвии бесполезного и никому не нужного меча. Об инциденте с зубом так никто в этот день и не вспомнил.
