Всякая всячина
10 декабря 2019 г., 17:29
…Но, предчувствуя разлуку, Неизбежный, грозный час, Сжать твою, мой ангел, руку Я спешу в последний раз. Ангел кроткий, безмятежный, Тихо молви мне: прости Опечалься; взор свой нежный Подыми иль опусти… Александр Пушкин.
Время летело быстро, пожалуй, даже слишком быстро для двух обречённых на разлуку соперников поневоле, втайне отсчитывающих дни до грядущего Апокалипсиса, приближавшегося семимильными шагами, — казалось, они только вчера узнали о нём, а сегодня им уже оставалось каких-то жалких девять лет… Ангел тщательно гнал от себя мрачные мысли, но они возвращались с завидным упорством. Что они будут делать, когда Армагеддон наступит? Неужели… неужели они однажды встретятся как два врага на поле брани, сойдутся в схватке, из которой живым выйдет лишь один, чьи крылья — белые ли, чёрные — станут красными от крови? Ангел чувствовал, что скорее убил бы себя, чем причинил бы малейший вред напарнику. Нет. Он такого не допустит. Месяцы сменялись месяцами. Ангел усердно работал и замалчивал неприятный и странный инцидент с ночным декламированием под дверью его кабинета, как замалчивал многие другие эпизоды их совместной трудовой жизни: не хотел ссориться и накалять и без того непростые отношения. Бог с ними. Если демон решится, сам расскажет. Но он продолжал тайком наблюдать за своим упрямым гордым коллегой, чтобы вовремя оказаться рядом, если тому опять потребуется помощь. А демон пребывал в приподнятом настроении, цитировал Пастернака, шутил, проигрывал шахматные партии и учил ангела танцевать вальс. Вечерами они тушили свет на кухне, оставляя гореть лишь тусклую настольную лампу; демон заводил старый хрипящий граммофон, медленно подходил и, становясь в отдалении, чопорно кланялся. Ангел вкладывал свою ладонь в его, и демон аккуратно, предупредительно-вежливо, не позволяя себе ни на йоту отойти от правил приличия, придвигался ближе, приобнимая партнёра за талию. Симфония их взглядов сливалась с аккордами неизменного Шопена. — Раз, два, три… Раз, два, три… Шёпот крался по пунцовеющей шее мурашками; ангел смотрел в сторону, еле двигая подгибающимися ногами, и задавался вопросом: а надолго ли его хватит? Когда непроизнесённое «нет» сменится отчётливо сказанным «да»? Ведь если бы демон выдохнул ему в ухо: «Стань моим, пожалуйста», то, видит Господь, он бы ответил: «Конечно, конечно, конечно!» Но демон не просил, и ангел, кусая губы, душил рвущиеся наружу слова. — Ты отдавил мне все ноги, — улыбнулся напарник в конце их очередного занятия. Ангел выскользнул из кольца чужих смуглых рук, виновато оправил воротник, ещё хранящий запах кипариса и грейпфрута — аромат его собственного одеколона осел на небрежно повязанном галстуке демона. — Прости… Я стараюсь, но не выходит ничего… Наверно, я просто бездарен, ты зря со мной возишься. — Нет, — лениво зевнув и по-кошачьи потянувшись, возразил демон, сощурил правый глаз и уселся на стол. — Нет. Ты не безнадёжен, золотце; я-то знаю, поверь мне. Твой талант надо развивать, вот и всё. Ангел благодарно взглянул на него и с умиротворённой улыбкой достал томик Есенина. — С чего начнём чтение, милый? Их разговор о мече и провальной службе ангела в Эдеме не забылся: демон не переставал подтрунивать над своим легко смущающимся коллегой, поддразнивал его, называя «небесным ратником» и «служивым», ехидно напоминал о столкновении с неким «рыжим ползучим прохвостом» под именем Кроули. — Значит, ты умеешь танцевать эротические танцы с оружием? — невозмутимо осведомился он как-то за чаем. Ангел поперхнулся, подскочил на стуле и поражённо выпучил серо-голубые глаза. — Что?! О мой Бог… Это называется фехтование! — Ну да, — отмахнулся демон. — Неважно. Умеешь? — Я… м-м… учился когда-то, но… уже не уверен. — А меч твой пламенеет? — Он… — Ангел задумался. — Тлеет. Да, я бы сказал, тлеет. Неудачник под стать мне. Демон покачал головой, прозрачно намекая, что напарника он неудачником вовсе не считает. — Покажешь? Приёмы какие-нибудь… Очень интересно. Ангел недоверчиво свёл брови к переносице, но партнёр и не собирался насмехаться — глядел прямо и серьёзно, обхватив колено руками и постукивая хвостом по столу. Будь что будет. Ангел вздохнул и поплёлся в кабинет за мечом. Вернулся он через минуту, осторожно, точно склянку с ядом, держа за рукоять начищенный клинок, удивительно ладно лёгший в его аристократическую худую ладонь. Демон устроился поудобнее, приготовившись наблюдать. — Ну-ка… Ангел выровнялся по стойке «смирно», отсалютовал мечом, с лёгкостью покрутив его, и внезапно сделал точный резкий выпад — филигранно-чётко, по-солдатски. Сталь разрезала солнечный завибрировавший воздух. Демон вздрогнул, сглотнув пересохшим горлом: слишком явно встали воспоминания первой войны на Небесах. О Дьявол… — Как, неплохо? — Ангел весело тряхнул кудрями, заулыбался лучисто и ясно. — Кажется, я ещё не совсем потерял хватку… — Да, — обронил демон и моргнул. — Да. Впечатляет. Ангел упражнялся около получаса, по-детски радуясь тому, что он подсознательно помнит движения, чувствует меч, а главное, — что демон, по-видимому, разделяет его ликование. Клинок искрился смертельно-светлым блеском, рубя, коля, прямо и наискось, сверху вниз и снизу вверх. Демон заставлял себя не шевелиться. — Скажи, — медленно поинтересовался он, — ты участвовал в подавлении мятежа? Ангел замешкался. Огонёк в расширившихся зрачках потух. — Я… был там, — еле слышно пролепетал он. — Мы все были… нас… с-согнали… гарнизонами… взводами… я был, но… Господи, я не знаю, как описать… это… это было… — Резня, — подсказал демон. — Крошево. Называй вещи своими именами. Ангел встретился с ним глазами, вздёрнул подбородок и с силой откинул меч, который со звоном проскользил в дальний угол. — Я никого не убивал, — отчеканил он. Демон покосился на клинок. — Может, и напрасно. Существовала и ещё одна тема, тревожившая их уже много месяцев, тема, мелкой дрожью искривившая губы и толкнувшаяся в спину обиженно-издевательским «Очень хочется поссориться, да?» Гитлер. Человек, искорёживший столетие и глубокой бороздой отпечатавшийся в памяти потомства. Тень проклятого Небом и Адом легла между теми, кто направлял и сбивал его с пути почти век назад. Ангел не смел выспрашивать у демона об их бывшем — и тоже общем — подопечном, хотя часами думал в больничной тишине кабинета о том, как сложились бы их отношения, встреться они тогда. Наверно, совсем по-иному… В итоге первым о Гитлере заговорил демон. — Ну садись, — повелительственным тоном приказал он во время очередного перерыва на кофе. — И начинай. Я ведь вижу, ты уже полгода ждёшь — не дождёшься возможности побеседовать об Адольфе. Ангел от неожиданности плюхнулся на стул и раскрыл рот. — Я… ну, я… то есть… ты не п-против? — Отнюдь. Если для тебя так важно расставить всё по полочкам, давай расставим. — Демон пододвинул к нему дымящуюся кружку и опустился на краешек стола. — Итак… Расскажи мне, каким ты его знал? Ангел задумался, стиснув отглаженный носовой платок из нежного батиста, помолчал несколько минут и, взвешивая каждое слово, принялся вспоминать. Он будто вживую увидел перед собой подвижного живого мальчика с любопытными глазами и смешливой улыбкой, пытливого и изобретательного, чувствительного, щедро одарённого талантами. Ах, какие большие надежды подавал он… Ангел тайком мечтал сделать из него Рафаэля двадцатого столетия, или Тициана, на худой конец. Господи, он замечательно рисовал, он мог бы добиться небывалых успехов на поприще искусства, а стал бичом для истерзанной Европы, стонущих южных стран и покалеченного, обескровленного Востока. И какова в этом доля вины его никчёмного ангела-хранителя? Демон не сразу ответил на взволнованные, сбивчиво-бурные и горячие душевные излияния (платок всё же пригодился, несмотря на упрямо сжимаемые губы и шмыганье носом), покачал ногой и со вздохом изрёк: — Почему у меня ощущение, будто мы воспитывали двух разных мальчиков? И он поведал о том Адольфе, с которым работал, — о недоверчивом, трусливом, мнительном подростке с надменным взглядом, достаточно подлом, чтобы ударить и отбежать, и достаточно умном, чтобы сделать это безнаказанно. Демон вытаскивал на свет все его гаденькие поступки, все мстительные и жестокие мысли, и ангел, холодея, чувствовал, как впивается воротник пальто в белую шею. Значит, его старания пропадали втуне? Значит, он совсем никудышный хранитель? — Оказывается, я совершенно не понимал Адольфа, — сипло произнес он, когда демон умолк. — У меня под носом росло маленькое чудовище, а я… я так слепо верил в свои силы, что ничего не замечал… Нет, мне положительно следует подать рапорт об увольнении — я ни на что не годен, мне нельзя доверять детей, и… и если Александр тоже… Боже мой, я не выдержу этого!.. Он хотел встать, но демон цепко схватил его за руку и чуть ли не насильно усадил обратно, не слезая со стола. Ангел смотрел на него снизу вверх. — Даже не думай, — тихо предупредил демон. — Не смей увольняться, слышишь? Кого они пришлют вместо тебя? Нимбанутого и тупого ханжу, который загубит всё, что ты сделал для Шурика? Нет… Он поднёс его дрожащую бледную ладонь к губам. — Мой хороший, мой дорогой, мой милый… Ты очень способный и талантливый. Мне было сложно трудиться над Адольфом после тебя, и если ты запомнил его другим, то это следствие не твоей некомпетентности, а твоего усердия. Он менялся рядом с тобой… да ты кого угодно изменишь, клянусь Адом. И я уверен, что однажды на Небесах оценят тебя, — а не оценят, им же хуже. — Ты… не шутишь? — спросил ангел, еле ворочая пересохшим языком. Демон наклонился к нему — гибкий, смуглый, в помятой рубашке с расстёгнутым воротником, пахнущий кипарисом, солнцем и грейпфрутом. — Нет. Он прижал к груди руку ангела, чьи пальцы быстро и осторожно прошлись по грубоватой ткани и пуговицам, ощущая биение чужого сердца. Их разделял какой-нибудь метр — но в этом метре крылась бездна поглубже Марианской впадины. «Никто ничего не отнял! Мне сладостно, что мы врозь. Целую Вас — через сотни Разъединяющих вёрст…» Это не сладостно, это больно, больно, больно… — Ты говоришь, с-совращать Адольфа было неп-просто? — заикаясь, произнёс он, чтобы прервать затянувшуюся паузу. Демон кивнул, поглаживая его запястье. — А меня проще? Ангел поднял прямой взгляд: он не забыл слов Гекаты, полоснувших душу скальпелем, и теперь желал услышать правду. Он не упрекал, не винил — всё это прошло, он пережил и подавил в себе недостойные ангела чувства обиды и злости: они ведь делают свою работу, плохую, хорошую, но работу. И тем не менее… Правда ли, что те полунамёки, которые ему чудились, — лишь обман, фальшь, уловка, чтобы стащить его в пропасть? Ангелу не давали покоя эти мысли; он измучился и устал. Покончить бы разом и зажить в определённости. Демон замер, выпустил его ладонь и легко соскочил на пол. Хвост задрожал. — Ангел мой, я никогда не собирался тебя совращать и потому даже не пробовал. Впрочем, ты можешь сам убедиться — если бы я хотел тебя совратить, я бы сделал так… Он внезапно преобразился с ног до головы: грациозно и хищно склонился, заставив ангела придвинуться к спинке стула, опустил горячие руки ему на колени и, опаляя дыханием покрывшуюся мурашками кожу, провёл носом по виску. Что-то языческое и колдовское появилось в его напряжённом взгляде, властительном, полном обнажённого соблазна, и, как бы ангел ни кутался в сияющую броню собственного благочестия, он осознавал, что броня эта дала трещину. «Счастье, что он щадит меня и Александра», — успел подумать ангел перед тем, как воспалённые пьяные губы скользнули по его шее, а затем ровные зубы бережно прикусили мочку уха. Он подобного не ожидал, не был готов — да возможно ли к такому подготовиться? — и, невнятно и ломано всхлипнув, издал короткий слабый стон, схватил с неожиданной силой демона за плечи и потянул к себе. Однако напарник ловко вывернулся, отскочил, поправил всклокоченные волосы и сказал голосом, ещё надорванным и хриплым: — Но, как видишь, я этого не делаю. Ангел, сглотнув тяжёлый ком, не глядя поправил галстук. — Прости меня. — За что? — удивился демон, на смуглом лице которого проступал темнеющий румянец. — За что, что сомневался в тебе. Что впустил подозрение в своё сердце. Что… — Ой, брось! Вашему брату не следует сомневаться в одном только Боге, чтобы цвет крыльев не поменять. Сомнение — ключ к истине, истина — мать знания, знание — от Дьявола, а я, как твой личный Дьявол, заявляю, что всё в порядке. Успокойся. Ангел даже не стал пытаться разобраться в хитросплетениях запутанной демонической логики — его сознание было слишком замутнено и взбаламучено. Он потёр пальцами шею и с сожалением вздохнул. Тем временем подобралась знаменательная дата — Александру предстояло идти в школу через две недели. Ангел ходил взволнованный и сосредоточенный, много говорил за вечерним кофе, перестал читать Пушкина и постоянно выспрашивал у партнёра, чего следует ожидать, словно демон был энциклопедией по школьной жизни. Тот лишь посвистывал и советовал ангелу запастись валерьянкой. — Российские образовательные учреждения — сущий филиал Ада, по заверениям свидетелей. Но я к ним руку не прикладывал, честно скажу. Август кончался. Ангел хлопотал больше прежнего, вился над Александром курицей-наседкой, сюсюкал, раздражая демона своими «телячьими нежностями», и беспокоился так, будто не подопечный, а его собственный сын шёл в первый класс. — Ты его совсем обабишь, — неодобрительно замечал демон. — Умерь свой пыл, любезный. Но ангел не слушал. Наконец грянуло первое сентября. В четыре утра оба уже находились в офисе: демон оделся в чёрные классические брюки с подтяжками и белоснежную рубашку с закатанными рукавами, ангел — в одно из своих пятнадцати одинаковых твидовых пальто. В запасе оставалось часа два, и никто не мог сообразить, на что их потратить. Полминуты прошло в молчании; потом демон вынул из кармана гребешок и, устроившись у зеркала, принялся с мурчанием приводить себя в порядок, расчёсываться, душиться и укладывать воротничок. Ангел с изумлением наблюдал за ним. — Не надо делать такие глаза, — бросил напарник. — Не каждый день твой подопечный идёт в школу. Спустя сорок минут он закончил возиться с волосами и достал одеколон; нетерпеливо сидящий в кресле ангел не выдержал: — Нельзя ли побыстрее? — Золотце, — промурлыкал демон, сощурившись и лизнув запястье, на которое только что пшикнул из склянки с духами — ангел ощутил странное щекочущее тепло в животе. — Золотце, если будешь меня торопить, я укушу тебя. Он ещё повертелся, с женской внимательностью осматривая себя, задорно показал отражению язык и возвратился к коллеге: мягко обошёл его по часовой стрелке и критически сморщился. — Ты выглядишь так, словно… нет, я сравнения даже не подберу. Подожди, я займусь тобой. — В смысле? — занервничал ангел, оборачиваясь — демон встал за его спиной. — В прямом. Не шевелись… Он взъерошил его светлые кудри и аккуратными движениями начал расчёсывать их, умело и ласково. Насторожившийся было ангел в конце концов сдался этим любящим прикосновениям и позволил себе расслабиться — он почти забыл, как приятно, когда о тебе заботятся другие. Демон уложил ему волосы, щелчком пальцев начудил зеркало, и ангел увидел их обоих: невысокого, худого себя, глядящего с робкой доброжелательностью, и опёршегося на спинку кресла черноволосого смуглого демона с точёными рогами и длинным гладким хвостом. Они одновременно улыбнулись. — Золотце, — нежно произнёс демон, тронув его висок, — тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивый? Ангел всерьёз задумался, помолчал и неопределённо повёл плечами: — Да нет. Никто и никогда. — Это хорошо, — шепнул демон и опустился около него на колени. — Это очень хорошо… Тогда я скажу: ты прекрасен, прекрасен, прекрасен… Ангел недовольно поднял руку, намереваясь прекратить поток неуместных комплиментов, но демон перехватил её и вдруг припал к ней кратким страстным поцелуем. — Ты прекрасен, — продолжал он с болезненным оживлением, — но не вашей бесчувственной, библейской, выверенной и строгой красотой, нет; в тебе красота древнегреческих статуй, изящная, тонкая… Ты должен был родиться Ганимедом или Адонисом… Аполлона Бельведерского следовало лепить с тебя… Ангел наклонил голову вбок и с вежливой мягкостью обхватил лицо напарника ладонями. — Но ты всё равно красивее. — Он погладил его большим пальцем по щеке. — Прочти мне что-нибудь… и не говори о том, какой я расчудесный, пожалуйста. Мне очень неловко. Демон с необыкновенным послушанием встал, не отпуская его руки. — Пушкина? Для тебя, радость моя. Он нервно вдохнул, отряхнулся и без предупреждения принялся цитировать, спешно и горячо, проглатывая слоги, путаясь, сбиваясь, будто его сверлила мучительная неотступная мысль, которую он не мог прогнать: — Я вас люблю — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Его голос сорвался, зазвенел высокой отчаянной нотой. — Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без вас мне скучно, — я зеваю; При вас мне грустно, — я терплю… Демон стиснул его ладонь почти до боли, шагнул вперёд, не сводя с лица партнёра истерзанных, горящих лихорадочным огнём глаз: — И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю! Ангел чуть не подпрыгнул в кресле от последних слов, произнесенных с особенным нажимом, судорожным страданием. Он встретился взглядом с демоном — и понял, что минута объяснения близка, как никогда. Ему стало страшно. Что делать? Господи, что делать-то? Ангел пропустил мимо ушей половину стихотворения, написанного почти два века назад, но удивительно верно описавшего то странное и неправильное чувство, которое сковывало их крепче цепи. Что делать? Внезапно надрывная иступлённая нота в тоне демона резанула его по слуху; он поднял голову и увидел, что напарника трясёт. —…сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, Мой ангел, я любви не стою! Ангел ощутил едкое покалывание в горле и носу. Что с ним? Неужели он… плачет? Демон держал его так, словно он был последним оплотом надёжности в этом шатком и рушащемся мире — он говорил, говорил, говорил, и ангел с удивлением осознал, что напарник тоже сдерживает накипающие слёзы. — Но притворитесь! Этот взгляд Всё может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад! Он замолк, переводя дыхание. Воздух искрился разрядами тока. Ангел не знал, что случилось с ним, только он вдруг вскочил, рванулся к демону и безотчётно произнёс имя, жёгшее ему мозг и губы уже несколько лет: — О Адрамелех!.. Демон содрогнулся, будто от пощёчины, схватил его за обе руки и притянул себе на грудь. Его полудикие глаза полыхали и всё искали, искали что-то на взволнованном лице ангела. — Что ты сказал? Что? Повтори, повтори! Ангел молчал. Его веко подёргивалось. — Ну же! Повтори, я умоляю тебя! Пожалуйста! Голос сломался, угас на полузвуке, и демон захлебнулся словами, уже готовыми перетечь в немое рыдающее мычание. Тишина вплавлялась в кожу. Ангел улыбнулся, смаргивая застившую взгляд пелену, привстал на цыпочки, опёрся о плечи напарника и поцеловал его в лоб, затянув поцелуй на десятую долю секунды дольше, чем следовало добрым друзьям. — Нам надо идти. Александр скоро проснётся. Демон посмотрел на коллегу — ах, забыть, забыть бы этот отчаянный умоляющий взор! — еле заметно кивнул и, отпустив его, хотел отойти, но ангел удержал партнёра, мягко переплёл их пальцы и сжал ему ладонь. — Давай спускаться. Демону не хватило сил сопротивляться, и они, держась за руки, направились к выходу.
