Тридцать восемь и пять
10 декабря 2019 г., 17:29
О, как я лгал когда-то, говоря: «Моя любовь не может быть сильнее». Не знал я, полным пламенем горя, Что я любить ещё нежней умею. Случайностей предвидя миллион, Вторгающихся в каждое мгновенье, Ломающих незыблемый закон, Колеблющих и клятвы и стремленья, Не веря переменчивой судьбе, А только часу, что ещё не прожит, Я говорил: «Моя любовь к тебе Так велика, что больше быть не может!» Любовь — дитя. Я был пред ней не прав, Ребёнка взрослой женщиной назвав. Уильям Шекспир, сонет № 115.
Ангел изрядно растерялся и даже перетрусил, увидя многолюдную толпу, сгрудившуюся вокруг школы: бормочущее и непрерывно движущееся море бантов, светленьких и тёмных головок, хризантем и георгинов надвинулось на них, топоча и шелестя туфельками и ботинками по асфальту. Старое, недавно перекрашенное здание оказалось в живой блокаде. Встревоженный ангел повернулся к напарнику, сложил брови домиком и спросил жалостливо: — А мы Александра не потеряем? — Нет, — уверенно ответил демон. И ангел мигом успокоился. В самом деле, потерять их подопечного было сложно: он единственный пришёл с громадной охапкой ярко-алых пахучих роз, закрывавших его смущённое лицо. Он переминался с ноги на ногу — новая пара обуви ещё жала — косился на лица кругом и то и дело дёргал мать за платье: — Когда мы пойдём домой? Наивный. Как они оказались в классе спустя час или полтора ожидания, никто из них не помнил: ангел, примостившись за стулом обалдело моргающего Александра, нервничал и потирал ладони, а курящий у подоконника демон шутливо дразнил его: — Эй, наш молодчик умудрился потерять букет!.. Хорошенькое начало школьной карьеры! — Спаси и сохрани, Господи ты Боже мой, — бормотал ангел. — Где моя валерьянка… Они выяснили, что работать в полевых условиях гораздо труднее, чем дома, в родной привычной обстановке; впрочем, как заявил демон, со временем они приноровятся, надо лишь подождать. Урок мира шёл своим чередом. Одноклассники Александра, рисовавшиеся ангелу благообразным собранием херувимчиков, а на деле являвшиеся табором шаловливых дьяволят, болтали между собой: ангел окидывал их усталым невнимательным взглядом, демон намётанным глазом определял, кто к какому пороку склонен. Александр всё так же моргал и вполуха слушал учительницу Марию Васильевну. Его хранители уже решили, что слава Бо… Са… да кому угодно, пронесло, но тут… тут в игру вступила она. И стало ясно, что они не учли самый важный и непредсказуемый фактор. Александр не сразу заметил её, а когда заметил, застыл, раскрыл рот, покраснел до ушей, быстро и густо, и широко распахнул глаза. Ангел и демон, мельком переглянувшись с нарастающей тревогой, одновременно обернулись: сзади сидела высокая девочка с плавными чертами лица, высоким лбом, пушистыми золотистыми волосами и мягким ртом. Она держалась ровно и свободно, обводя галдящий класс спокойным, почти царственным взором из-под полуопущенных ресниц. Демон присвистнул и откинулся на парту, усмехнувшись в колечки сизого дыма. — Пропал парень. — Что-что? — наморщился ангел. — С концами пропал, говорю. Она его охомутала, уж я-то в этом разбираюсь, солнышко. Ангел потёр лоб и вздохнул. — Ради всего святого, я сейчас не в состоянии обсуждать, кто кого… — Как, когда, куда, где, сколько раз… — подсказал демон. — Как, когда… — бездумно начал повторять ангел, запнулся, покрылся гневным румянцем и ткнул посмеивающегося напарника в бок. — Не оскверняй священный для Александра день своими непристойными намёками! Демон проглотил смех, состроил невинное лицо и, поведя плечом, небрежно поинтересовался: — А что в них непристойного, золотце? «Всё», — простучало у ангела в голове. Он был абсолютно убеждён, что в устах его напарника любое слово могло стать неприличным, и… Святые угодники, стоило лишь послушать, как он произносит это разнесчастное «золотце» — с придыханием, бархатно-нежно, облизнув нижнюю губу и слегка прищурив левый глаз. И ангелу нравилось. Стыд-то какой. Он заметил понимающую ухмылку партнёра, вспыхнул ещё сильнее и поспешил отвернуться; демон улыбнулся ему в спину. Потом они узнали, что чудо-девочку зовут Натальей. — Н-да, — неодобрительно покачал головой демон, — одного Шурика Наташка уже довела до беды. А что с нашим будет? Ангел отвлёкся от блокнота. — Ты о ком? — О Пушкине твоём драгоценном, о Пушкине и его жёнушке Наташке Гончаровой. — Он покрутил хвост и выдохнул. — Вы, белокурые бестии, вечно сводите нас с ума… и никогда до добра не доводите. А мы, дураки, ведёмся. Ангел не ответил. Не решился. Демон убедил его, что он настоящий ас в любовном искусстве и точно знает, как обращаться с женщинами; следовательно, просвещение Александра по данному вопросу надо поручить ему. Ангел и не возражал. Ему-то, в сущности, без разницы, сколько связей было у напарника: десять, пятнадцать, сто сорок… Он занят своим делом. Точка. Но если бы демон и впрямь оказался сердцеедом со стажем и опытным соблазнителем, это было бы лишь полбеды. Ангел никак не мог предвидеть, что его коллега нашепчет Александру какие-то совершенно дурацкие советы, и их подопечный, вместо того, чтобы адекватно познакомиться, дёрнет Наташу за косичку и сбежит. — Браво, — не удержался ангел. — Молодец. Демон виновато почесал рога. — Ну что тут скажешь… Мы с Шуриком, видно, оба потерпели фиаско. С белокурыми лучше не связываться. А время шло. Со школой у Александра отношения складывались туго: он старался, но ему не хватало усидчивости и трудолюбия. Ангел беспокоился, бегал за ним, упрашивая тщательнее работать над почерком, больше времени проводить над прописями и внимательнее слушать Марию Васильевну на уроках. Демона положение дел вполне устраивало. Он от души веселился, наблюдая за суетливыми хлопотами ангела. — А я говорил, говорил, мой дорогой!.. Школа — это минное поле. Час моей славы пришёл. Осень кончилась, наступила зима, сребристоснежная, вьюжная и звенящая фарфоровыми колокольчиками сквозящего холода. Демон почти всё свободное время в офисе проводил, свернувшись ворчащим калачиком в кресле и беспорядочно бормоча стихи; ангел читал ему вслух. Иногда они гуляли с Александром, воплотившись в земную форму и держась на отдалении. Январь гнал мелкую позёмку и завывал стеклянно-трубными рыданиями ветра за окнами. Одним воскресным утром они, сопровождая Александра с Ириной Петровной, неторопливо шагали по дворам и улочкам; свежий, трещащий от молодого морозца воздух щипал краснеющие нос и щёки, снег скрипел под подошвами ботинок, хлопьями кружась по льдисто-голубому чистому небосводу. Глухо лаяли собаки. Демон отвечал им низким раздражённым шипением из-под шляпы, и ангел, мило улыбаясь удивлённым прохожим, крепче стискивал его руку и шептал: «Прекрати!» Ирина Петровна с кряхтеньем присела на лавочку и отпустила Александра на детскую площадку. Демон и ангел остановились поодаль. — Он такой милый, — произнёс ангел, любуясь подопечным. — Очень. Слушай, может… Может быть, присоединимся к нему? — А? Как? Демон улыбнулся краем губ, когда светлые брови ангела взметнулись двумя идеальными дугами. — Отдохнём. Поиграем в… в снежки хотя бы. — Господи, это ребячьи забавы… — Ой, неужели? — Демон нагнулся, сгрёб в ладони снега и утрамбовал его в плотный неровный комок. — Ну представь, что это Апокалипсис местного разлива, такая вот упрощённая репетиция конца света: гляди, ребята с нашего двора и с ненашего, красные и зелёные куртки, хорошие и плохие парни… Стенка на стенку. — Не утрируй. — Да что я утрирую? Так и будет, золотце! Наши против ваших, па-пах! Давай, ты и я, честная дуэль по всем правилам… Я, богомерзкий гадкий демон, вызываю тебя, ангела Господня, на бой… Перчатку в лицо бросить? Осмелишься поднять? Он шутил — но теми вещами, которыми не шутят. Его глаза сверкали страшным инфернальным блеском, и ангел отшатнулся в испуге. Демон заметил это, справился с собой, потушил жуткий огонь в зрачках и попытался ласково и привычно усмехнуться. — Ну? — Я… н-не знаю, я… — лепетал ангел, отступая спиной к фонарному столбу. — Я… стоит ли… — Не трусь, солнце… я ведь не серьёзно… сыграем, пожалуйста. Он просил. Опять. Ангел рвано глотнул утреннего холодного воздуха и тихо ответил: — Если ты хочешь… Он наклонился, перебирая пальцами снег, как вдруг что-то несильно ударило его в спину — он подскочил, обернулся и увидел, что белое рассыпчатое пятно осело на его правой лопатке. Демон, щурясь, улыбался. — Это весело. — Это невежливо. — Что ж, тогда я жду твоего праведного возмездия. Меч ты забыл дома, придётся обойтись тем, что под рукой. Страх неожиданно пропал, и ангелу отчего-то стало весело. Он скатал снежок. — Да будет так. В это утро дети и взрослые четырёх соседских многоэтажек с плохо скрываемым изумлением наблюдали, как два молодых человека с визгом и хохотом носились друг за другом, перебрасываясь снежками; плащ и пальто были полностью заляпаны снегом, который слипшимися тающими комьями запутался в волосах. Лица почти онемели от мороза. Шеститысячелетние ангел и демон, с упоением намыливая чужую шею, возились, словно сбежавшие с уроков мальчишки. — Попался! Ангел повалился на спину, задыхаясь от хохота: демон молниеносно навис над ним, прижимая его руки к земле, и торжествующе улыбнулся. — Я победил. — Нет… нет, ты не можешь: добро всегда побеждает зло… — Некое абстрактное добро — возможно. Но ты, маленькое конкретное порождение добра, проиграл. — Нет уж, — упорствовал ангел. — Как? Ты требуешь реванша? Их взгляды встретились. Лежать становилось неудобно. Ангел приподнялся на локтях и поцеловал ошеломлённого демона в холодный нос. — А где Александр? — Чёрт его знает, — пробормотал демон, садясь на землю. — Давай… давай вообще устроим себе сегодня выходной. — Хорошенького понемножку, — наставительно заметил ангел, поднимаясь, отряхивая пальто и кашляя — он наглотался снега. — Может, хотя бы погуляем по городу? Чуть-чуть? Ангел подозрительно скосился на напарника и поправил мокрые тяжёлые рукава. — Ты меня искушаешь? — Предлагаю выбор, — поправил демон. — У нас были непростые месяцы… школа, Наташка… мы имеем право на отдых. Ангел задумался. Партнёр говорил дельные и верные вещи, но… Но одобрится ли подобное поведение Наверху и Внизу? Сто против одного, что нет. А впрочем… Показатели у него неплохие, отчёты аккуратные, нареканий к поведению нет… Почему бы и не согласиться? Один-единственный разочек? — Ладно, пойдём прогуляемся. Они бродили по городу до вечера, подкравшегося сиреневато-синей россыпью сумерек — полумрак вспыхивал изломанным точечным сиянием ловивших отсветы фонарей снежинок, которые ёлочными блёстками витали в шумном, пропитанном неоном и рекламными огнями воздухе. Пахло бетоном и подступающей ночью. Ангел совсем замёрз, часто-часто шмыгал носом и втягивал голову в плечи; демон сунул его руку себе в карман, чтобы согреть (у кое-кого имелись перчатки, но кое-кто об этом промолчал), и жар горячей бунтующей крови напарника передавался тонкой коже ангела. Под конец они опустились на заснеженную скамейку в глухом безлюдном парке. Ангел мигом нахохлился, поджал колени и мелко задрожал — демон с тревогой оглядел его, закусил губу и внезапно прикоснулся ладонью к бледному лбу: — Позволишь? — Он нахмурился. — Тысяча чертей, ты ведь весь горишь! Тебя знобит? — Немного… да… — хрипло произнёс ангел. — Х-холодно… голова кружится… Демон встал. — Ясно. Золотце, ты простудился. Едем ко мне, тебя надо лечить. — Нет-нет, — запротестовал ангел, кутаясь в пальто, — не надо… я не хочу тебя стеснять… у нас Александр… работа… — Ты меня не стеснишь, а на работу плюнь, отвертимся. Возьми отгул. — Но почему нельзя воспользоваться чудом? — Потому что оно действует не всегда так, как нужно. Лучше не рисковать. Демон немного привирал: главная причина его настойчивости заключалась в том, что ему всего-навсего эгоистично хотелось затащить напарника в гости и самолично проследить за его выздоровлением. На всякий случай. К счастью или несчастью, ангел был не в состоянии спорить — он высморкался, капитулировал, и спустя минут десять они очутились в старой тесной квартирке демона. Откуда-то по прежнему несло типографской краской. На истёртом персидском ковре таял снег с ботинок. Хозяин щелчком пальцев поставил чайник, разложил на столе запасы мёда и варенья и, бросив короткий взгляд на мнущегося у входа коллегу, приказал: — Раздевайся. Ангел решил, что ослышался. — Прошу прощения? — Я говорю, раздевайся и проходи в спальню. Я приду сейчас. Пульс набатом застучал в висках. Господи, он рехнулся? Он ничего не понимает? Неужели он заманил его сюда, чтобы… Ангел собрал остатки разбитого достоинства и с гордым видом произнёс: — При всём уважении… Если при мне нет меча, это не значит, что я не сумею постоять за себя… и я не думаю, что дал повод для подобных мыслей… Демон обернулся к нему с банкой алтайского горного мёда в руках и раздражённо хлестнул правую ногу хвостом: — Замолчи, идиот! Я похож на того, кто может воспользоваться твоей беспомощностью? Я? Как тебе не стыдно… Снимай пальто и ложись в кровать, ясно? Я принесу для тебя чай. Ангел почувствовал — он последний дурак и неблагодарное ничтожество. Это он сошёл с ума. Ему чудится такое, что впору перекрасить крылья в чёрный и провалиться сквозь землю. Буквально. Виновато опустив плечи, он поплёлся в соседнюю комнату, небольшую и тёмную — включил свет, остановился у широкой незаправленной кровати и провёл ладонью по пылающему лбу. От жара подгибались ноги и кружилась голова, словно у пьяного. Он бессмысленно оглядел смятую простынь и свисающее на пол одеяло, и в разуме возникла ненужная и сумасшедшая мысль: кого принимал его напарник здесь, в этой постели? Господи… В дверях появился демон с подносом. — Ты ещё не переоделся? Живее, иначе хуже будет! Я достану тебе сухое бельё, у меня было новенькое… — Спасибо, не нужно, — просипел ангел, облизнул сухие, потрескавшиеся от холода губы и расстегнул первую пуговицу воротника. Потом вторую. Затем третью. Демон в упор смотрел на него и не двигался, только хвост напряжённо выводил дробь по паркету. Дрожащие пальцы одолели шестую пуговицу. Было что-то интимное в том, чтобы раздеваться под его тяжёлым изучающим взглядом, медленно, растягивая эту томительную и в то же время полную запретного удовольствия для них двоих процедуру. Ангел одним движением плеч сбросил пальто, осевшее мягкой грудой ткани у ног, — хвост демона дёрнулся сильнее, и рот сжался в тонкую ниточку. Взмах рукой — и кровать оказалась убрана. — Ложись, — отрывисто произнёс демон. Ангел повиновался. Напарник укрыл его одеялом, взбил подушки, затем, поманив к себе зависший в воздухе поднос, вручил ему кружку с лимонным чаем, устроился поудобнее рядом и зачерпнул ложкой малиновое варенье из пиалы. — Открывай рот. Ангел поднял на демона извиняющийся взгляд. — Прости меня за то, что я сказал на… на кухне… Я… наверно, что-то нашло на меня, и… прости. Я знаю, что обидел тебя. — У тебя жар, золотце. Я понимаю. Теперь выбрось это из головы и постарайся отдохнуть, ладно? Демон поил его чаем с мёдом, кормил вареньем с ложечки, как маленького ребёнка, и ангелу казалось, что у него появился собственный ангел-хранитель. Градусник показал тридцать восемь и пять. Демон нахмурился, сунул больному пару шерстяных носков, заставил принять жаропонижающее и удалился, наказав пропотеть за ночь. Ангел уткнулся носом в подушку — она пахла грейпфрутом и кипарисом. Ему снились кошмары. Впервые. Вокруг была непроглядная тьма, ни звёздочки, и среди этой тьмы — он. Один. И он падал. Нет, пожалуй, даже не так — он Падал. И бездна, хохоча беззубым ртом, принимала его в ледяные жадные объятия… Ангел вскочил посреди ночи мокрый и перепуганный, с распахнутыми, полными сна стеклянными глазами и хриплым криком на губах. Боже мой. Боже мой. Он трясся в ломаном ознобе; зуб на зуб не попадал, лихорадочные судороги сковали тело, перед глазами стоял туман. Боже мой. Он понял, что не вынесет ни секунды в этой пустой страшной комнате. Скорее, скорее бежать и найти, найти хотя кого-нибудь живого и близкого… Адрамелех. Он, стуча зубами и еле держась на ногах, встал, прошлёпал в полумраке по лунным квадратикам до двери, скользя носками по полу, ввалился в коридор и, цепляясь за стены, добрался до гостиной, где должен был спать напарник. Только бы он его не прогнал… Ангел, шатаясь, переступил порог и неверными шагами подошёл к старому дивану. Демон, как выяснилось, не спал: блеснули жёлтым огнём его кошачьи зрачки. — Что с тобой? — Мне… мне холодно, — дрожа, произнёс ангел. — И я видел плохой сон… Господи, мне очень плохо, пожалуйста… Он опустил колено на скрипнувший матрас и залез на диванчик. Демон инстинктивно отполз к спинке, сглотнул, но ангел внезапно прижался к нему, обхватил за шею, обвил его руками и ногами, как змея, спрятал лицо в ямке у плеча, беспорядочно вдыхая аромат одеколона. Его било мелкой лихорадочной дрожью; он больше не мог сдерживаться — и по щекам потекли слёзы, глупые и беспричинные. Демон застыл от неожиданности — чёрт побери, до смерти испуганный ангел плачет здесь, в его постели — а потом робко приобнял партнёра в ответ, нежно и аккуратно — чтобы не сорваться, чтобы удержать себя от непоправимых и опрометчивых поступков. Он поймал могильно-холодную ладонь ангела и принялся согревать её быстрыми горячими поцелуями. Тот охнул ему в ухо, поелозил, опустил голову на плечо и спустя минуту мирно засопел. Мир молчал. Молчало небо. А демон боялся шевельнуться, чтобы не нарушить невинный сон того, кто доверчиво обнимал его, щекоча носом шею. Это ж надо было так влипнуть… Утром ангел проснулся один. Жар стих. В квартире витала уютная тишина, на улице светило низкое январское солнце, и красными юркими точками носились по заснеженным веткам деревьев снегири. Он протёр слипающиеся глаза, зевнул, почесал распушившуюся шевелюру и встал, направившись на кухню. Демон уже хлопотал там, заваривая кофе — себе, чай — ангелу, накрывая на стол, раскладывая по тарелкам кашу и одновременно умудряясь читать книгу, поддерживаемую хвостом. — Любовь — мой грех, и гнев твой справедлив. Ты не прощаешь моего порока. Но, наши преступления сравнив, Моей любви не бросишь ты упрёка… — Доброе утро, — поздоровался ангел, усаживаясь на стул. — Доброе, — кивнул демон. — Как спалось? — Превосходно. Извини, что я вчера ворвался к тебе так… бесцеремонно… мои манеры никуда не годятся. Я правда сожалею. — Забудь, золотце, — отмахнулся демон. — Сколько ложек сахара предпочитаешь? Успокоенный ангел улыбнулся. — Три. А что за сборник? Его напарник взглянул на обложку книги. — Ах, это? Сонеты Шекспира. Премилая штука, хочу сказать. На, пролистай, пока я организую нам завтрак. Ангел поймал томик на лету и раскрыл на первой попавшейся странице. «Откуда столько силы ты берёшь, Чтоб властвовать в бессилье надо мной? Я собственным глазам внушаю ложь, Клянусь им, что не светел свет дневной» От начальных строк по жилам пробежали разряды тока, словно этот неведомый ему доселе Шекспир подслушал его мысли и воплотил их в стихах. «Так бесконечно обаянье зла, Уверенность и власть греховных сил, Что я, прощая чёрные дела, Твой грех, как добродетель, полюбил». В горле встал ком, и ангел машинально перевёл взгляд в окно. О Боже, да. Тысячу раз да. Зачем Господь сотворил зло столь обаятельным и притягательным для слабых духом служителей света? Зачем даровал злу эти взгляды, этот голос, эту походку, это колдовство касаний? Зачем? «Всё, что вражду питало бы в другом, Питает нежность у меня в груди. Люблю я то, что все клянут кругом, Но ты меня со всеми не суди. Особенно любви достоин тот, Кто недостойной душу отдаёт». Он закрыл книгу и вдохнул. Довольно. Продолжит он после… когда и если осмелится и наберётся сил. Демон снова заставил его померить температуру, взглянул с просветлевшим лицом на градусник и, бросив: «Тридцать семь… Ты выздоравливаешь, солнце», умчался открывать звякнувшую короткой трелью входную дверь. Через минуту он вернулся с пакетом в руках. — Нам принесли сладости… Я заказал для тебя… Ангел наслаждался эклерами и ничегонеделаньем до обеда: демон закармливал его таблетками, читал «Отцов и детей», заводил хрипящий граммофон и ходил по квартире на цыпочках, если он забывался некрепким спокойным сном. Где-то в глубине сознания мелькала мысль, что такая идиллия не может длиться вечно, что не сегодня завтра нужно будет вернуться, но ангел старательно гнал эти соображения рассудка. Он хотел отдохнуть. Неужели он просит слишком многого? Наступил серебряный кованый вечер, зажглись далёкие звёзды, словно крохотные жемчужные запонки на тёмно-синем бархате. На кухне затеплилась лампочка. Ангел сидел за столом, листая Тургенева, демон возился с духовкой, благословляя её сквозь зубы. — Ох, этот Базаров — пренеприятный юноша, — прокомментировал ангел, зажав страницу. — Как можно так отзываться о природе, об искусстве… о любви? — Мы с Иваном Сергеевичем его никогда не понимали, — ответил демон и сверился с кулинарной книгой. — Ага, надо подкрутить… Ох уж это поколение революционеров-демократов: заигрались в прогрессивные идеи, ударились поголовно в нигилизм, дураки… Да, золотце, ты ещё не дошёл до того момента, когда он умер? Ангел возмущённо свёл брови. — Вот кто тебя просил? — Ах, пардон… — Демон принюхался к разливающемуся в тёплом воздухе аромату. — Кажется, это называется спойлер, и, по-моему, его придумал Кроули. Почти готово, скоро будем ужинать. — А что там? — полюбопытствовал ангел, уже позабывший обиду, и привстал, разглядывая содержимое духовки. — Пирог из яблок. О, не бойся, не тех самых, не эдемских… Я же не идиот. Он присел на стол и усмехнулся. — Никогда не понимал, почему Он выбрал именно яблоки. Мне они всегда казались безвкусными. — Демон взял из вазочки персик и повертел его в руках. — Гораздо лучше персики — аппетитные, на вид привлекательные и так удобно делятся на две части… Он ловко подкинул плод, поймал его и вдруг опустился перед ангелом на колени, протянув ему фрукт. — Позволишь искусить тебя персиком? Ангел посмотрел на напарника, тяжело вздохнул и взял персик дрожащей рукой: — Конечно. Он разломал плод и, не отрывая взгляда от взволнованно ожидающего демона, надкусил сочную, в белёсых прожилках мякоть, и тонкая, медово-солнечная оранжевая струя медленно потекла по напряжённой бледной шее. Демон проследил её глазами. Ему до смерти захотелось попробовать эту струю на вкус. — Прекрасно было яблоко, что с древа Адаму на беду сорвала Ева, — произнёс он. Тенькнула духовка; демон очнулся и поднялся, взлохматив волосы у рогов. — Давай есть, ангел.
