Чёрная заря
16 декабря 2019 г., 19:11
Перехожу от казни к казни Широкой полосой огня. Ты только невозможным дразнишь, Немыслимым томишь меня… Рабом безумным и покорным До времени таюсь и жду Под этим взором, слишком черным. В моем пылающем бреду… Что быть бесстрастным? Что — крылатым? Сто раз бичуй и укори, Чтоб только быть на миг проклятым С тобой — в огне ночной зари! Александр Блок
Александр закончил первый класс — да, не так хорошо, как хотелось бы, да, он мог бы и лучше, но всё же один год долгого школьного рабства остался позади, и это нельзя было не отметить. Демон, по крайней мере, считал именно так. Он поздравил сам себя с успешно выполненным годовым планом, устроил собственный праздничный ужин на двоих, пригласив, разумеется, и своего коллегу, вдохновенно цитировал за столом Пригова и Апухтина и чуть не устроил полуночную декламацию ахматовской «Поэмы без героя». Ангелу пришлось его утихомирить. Настало лето. Демон наслаждался теплом, по-кошачьи нежась в лучах терпеливого среднероссийского солнца, и мурлыкал над томиком Есенина вечерами; ангел полировал меч и вздыхал. Напарник уже два месяца уговаривал его сходить отметить удачный финал первоклассной саги в ресторан, кафе, бар… да куда угодно! — но он отказывался. Не сейчас, позже, потом, когда будет время… А времени может и не быть. Армагеддон всё ближе. Но ангел слишком страшился сделать шаг навстречу (хватило ему четырёх с половиной дней в квартире партнёра), да и с ресторанами у него были связаны не самые приятные воспоминания… Рука на колене, надломанный шёпот у уха, мельтешение огней в замутнённых глазах… Ангел вздрагивал и отчаянно мотал головой: нет-нет-нет. Посидеть на кухне — разумеется, с радостью, а вот, как говорил демон, «выйти в свет» — ни-ни. Демон притворно сердился, просил, наставил, клянчил, осыпая напарника градом вопросов и обиженных фырканий. Ангел стоически выдерживал осаду. Он уже недурно танцевал вальс, более-менее сносно играл в шахматы, хотя демон каждую партию разбивал его в пух и прах, и научился строчить отчёты по отлаженной схеме, составив себе универсальный шаблон. Август клонился к закату, чахоточно кашляя по-осеннему холодными звёздами в мглистой поволоке туманных низких вечеров. Александр томился любовной мукой и «шалопутничал», по выражению Льва Толстого, его хранители размышляли, как поступить с Наташкой, игнорировавшей их подопечного весь учебный год, а время шло. Сентябрь грянул дробью кровавой рассветной росы на запотевших окнах и рассыпанными по асфальту лужами. Ангел и демон оказались не готовы к его наступлению. Школа, это ненасытное чудовище, заявила права на их мальчика — и Александр вновь очутился в её крепких объятиях. — Ты не на похоронах, — сказал демон напарнику первого сентября, дёргая хвостом. — Мы здесь бессильны, нет смысла убиваться. — Знаю, — всхлипнул ангел. — Но взгляни, он так… несчастен… — Ещё бы! Если бы одиннадцать лет твоей и без того короткой жизни пришлось тратить на изучение малопонятной и малополезной фигни в четырёх стенах, я бы на тебя посмотрел. Александру стукнуло семь. После изнурительной для них обоих встречи с начальством ангел и демон вернулись в офис совсем измотанные: столкнулись в дверях, обменялись сочувственно-понимающими взглядами и одновременно вздохнули. Ангел поставил чайник. Демон, плюхнувшись на стул и вальяжно закинув на стол ноги, принялся листать «Горе от ума», время от времени вслух комментируя наиболее любопытные места. — Слушай, — неожиданно произнёс он, не спуская тёмных проницательных глаз с разливавшего кофе ангела, — слушай, давай всё-таки сходим, а? Рука ангела дрогнула; несколько капель пролилось на белоснежную скатерть. — Куда? — делано спокойно спросил он. — Не притворяйся. Ты знаешь, куда. Ангел вытер пальцы салфеткой и поднял глаза, лучащиеся упрямой хладнокровной решительностью. — Знаю. Я сказал: нет. — Почему? Демон отложил книгу, подался вперёд, убрав ноги со стола, и впился в лицо партнёра требовательным ищущим взглядом. Ангел выпрямился. Он не имел права проиграть в этой битве, только не своему другу-не-врагу; как объяснить ему, как сказать, как признаться, что он просто-напросто боится, что он не уверен, давно уже не уверен в собственном благочестии и чистоте, что он трижды в день проверяет цвет крыльев и молча сходит с ума — от страха и… и, будь она проклята, любви? О таком не говорят вслух. «Господи, не смотри на меня, не зови меня, не касайся меня; ты искушаешь меня лишь тем, что находишься рядом, и мне не известно, сколько ещё я выдержу… сколько нам отпущено времени до первого падения в пропасть… до нашего личного конца света». — Ты не ответил, — напомнил демон, вырвав его из пучины безрадостных размышлений. Ангел сцепил пальцы. — Я не хочу тебя обидеть… — Прелестно. После подобного начала хорошего ждать нечего. — Постой… я не хочу тебя обидеть, но я… я не пойду. Ни сегодня, ни… ни завтра. Вероятно, вообще никогда не пойду. Ход сделан. Пути назад отрезаны. Ангел сглотнул онемевшим горлом и испуганно-твёрдо посмотрел на демона, посмотрел — и внутренне похолодел: напарник побледнел, сжался, словно его ударили, вскинул голову с острыми рогами и презрительно поджал губы. — Да? Ядовито и хлёстко, в самое сердце. — Да. Слабо, еле слышно, на грани выдоха, но бесповоротно, как точка в конце предложения. — Считаешь, что моё общество может подмочить твою драгоценную репутацию? — оскалился демон. Ангел прикусил губу: о, если бы только это! Разве он когда-нибудь думал о своей репутации? В любую минуту его может навестить инспекция, а он чаи распивает с потенциальным врагом на кухне! Его репутация… как же… — Нет, — сказал он сухо. — Дело не в этом. — А в чём же? Ну? — не унимался напарник. Ангел поправил галстук на шее рваным нервным движением, едва не сдёрнув его, и сдавленно произнёс: — Перестань. Я сейчас уйду. Демон понял, что он не шутит, — и моментально и плавно встал, тронул партнёра за локоть, сжал слегка, подходя ближе, опаляя запахом грейпфрута и кипариса. Ангел не нашёл в себе сил сопротивляться. Мурашки въедались в кожу. — Послушай, мы бы развлеклись… ничего более… — Ты знаешь, что получается всякий раз, когда мы «развлекаемся», — сквозь зубы заметил ангел. — Ну… да, но… но пожалуйста. Нам необходим отдых, хотя бы короткий… представь: ты, я, графин виноградного сока… — Ароматическая свечка… — вполголоса добавил ангел. Демон со смешком ткнулся лбом в его висок. — Тебе стоит меньше читать сентиментальных любовных романов. Ангел тактично отошёл в сторону, высвободил руку и спрятал её за спину. Демон изменился в лице; его хвост жалостливо и безвольно опустился на пол. — Пожалуйста. Одно слово, Господи, одно слово, но бьёт больнее удара хлыстом… Ангел лихорадочно облизнул слипшиеся губы, соображая, как выкрутиться. Отказать напрямую он не сможет… духа не хватит… значит, надо поставить невыполнимое условие. Жестоко, но по-другому он их обоих не спасёт. — Хорошо, — протараторил он, — хорошо, я пойду, но если… но если ты… Демон просветлел, взметнул брови, радостно поведя хвостом. У ангела ёкнуло сердце. — Если ты появишься в женском облике, — сбивчиво закончил он. Разбившаяся тишина впечатала их в оловянный гроб мертвящего застывшего молчания. Мигнула лампочка. Ангел совершенно не представлял, какого… кхм, почему ему в голову пришла именно эта мысль, но он ясно понимал, что она была неудачной. Демон обратился в мраморную статую: не шевелился, даже не моргал, лишь зрачки разом сузились, да хвост встал торчком. Минута стеклом резала вены вдоль и поперёк. — Ты правда этого хочешь? — спросил демон, не отводя взгляда. — Я… Да. Его ладони тряслись. Демон со свистом втянул воздух. — Тогда я сделаю это. Сегодня? — Сегодня, — растерянно кивнул ангел. Демон скрылся, кухня опустела, лампа засияла ярче прежнего, а ошеломлённый ангел провёл рукой по вспотевшему лбу и осознал, что попал в свою же ловушку. Ощущение было не из приятных.***
Оказавшись за надёжно запертой дверью в своём кабинете, демон раздражённо клацнул клыками, блеснувшими матово-белым, и с размаху провёл выдвинувшимися когтями по дорогим обоям: — Чёрт возьми! Мог ли он предвидеть, что ангел попросит… Твою мать! Демон зарычал, как разозлённая пантера. А теперь делать нечего, он попался, точно последний идиот. Зачем он только согласился? Демон сполз по стене, стукнувшись затылком. Ладно, врать себе — самое неблагодарное дело: он знал, зачем. Он так сильно хотел повести ангела на… на… на свидание, тысяча чертей, на свидание хотя бы с приставкой «недо», что махнул рукой на всё остальное. Слово назад не воротишь. Надо его сдержать. Демон тяжело поднялся. Он не любил свою женскую ипостась, потому что она, эта своевольная обворожительная стерва, не всегда ему подчинялась, и в ней было гораздо больше от Дьявола, чем в нём самом. Он полупрезрительно называл её Эта Женщина (потом какой-то писака из Великобритании нагло приватизировал это обращение, но не суть). Воспоминания о ней оказывались дымные и смутные, и демон порой не мог с точностью утверждать, делал он то или другое, обещал ли, говорил ли. Она была женщина-кошка, женщина-беда, навсегда застрявшая в моде двадцатых-тридцатых; украшения то скромные и неброские, то вызывающе-яркие; крупный жемчуг и чёрные перчатки; бриллианты и облегающие чёрные платья; изящная трубка в зубах; сверкание алмазов оттеняло смуглую бархатную кожу и смоляные волосы, уложенные неизменно идеально, хотя пара-другая прядок всё равно выбивались. Она держалась своего стиля, год от года, но её никто не решился бы назвать старомодной. Она не следовала моде — она задавала её. По ней одинаково сходили с ума и мужчины, и женщины; ходили туманные слухи о её любовниках (и говорят, даже любовницах), но эти слухи ни на чём не были основаны. Те немногие, кого она одарила своим вниманием, молчали и ждали нового часа свидания — ждали напрасно. Она — тёмная звезда. Она появлялась лишь раз. Эта Женщина была начитана, остра на язык и умна — вернее, себе на уме. Она увлекалась не только Гёте и Флобером, но и алгеброй. Её познания в истории оказывались бездонны. Она часто курила — но это ей даже шло — неплохо пела, а как танцевала!.. Точно грешницы в Аду на раскалённых угольях — хищно, легко и заразительно-прекрасно. Завистники говорили, что она спуталась с Дьяволом; Эта Женщина лишь усмехалась и замечала: «Могу и вас с ним познакомить: во вторник, в девять часов, у меня. Ему особенно нравится красное нижнее бельё». И ей верили. Она любила цитировать «Фауста», Библию и Цветаеву: «Быть в аду нам, сестры пылкие, пить нам адскую смолу». Она внушала обожание, ужас и дикую страсть; её можно было любить, можно — ненавидеть, но остаться равнодушным — невозможно. Она покровительствовала молодым поэтам и художникам и время от времени меценатствовала — от скуки. Скучала она роскошно, по-онегински. Про неё твердили, что это лермонтовский Демон в женском обличии. Вокруг неё всегда — толпа воздыхателей; она могла быть ласковой и покладистой, но горе тому, кто забыл бы, что у этой дьявольски обольстительной леди под перчатками скрыты когти пантеры… Демон нечасто перевоплощался в неё — последний раз, кажется, в 1921-м, выдавшемся для него очень… очень трудным. Столько смертей… И он не выдержал: сбежал из России, ударился в полусветские и совсем не светские вечеринки и приёмы бесшабашной Америки и утончённой развратной Франции: его там обожали в любом обличии, потому что он знал толк в соблазнах большого света и невинных праздниках обольстительного высокоаристократического блуда и чревоугодия. А сейчас придётся снова тряхнуть стариной, видимо… Он заложил руки за голову и вытянулся во весь рост. Перевоплощаться в женщину непросто: физиологию и тому подобные нюансы нужно постоянно держать в мозгу, чтобы не вышло конфузов, как однажды в конце восемнадцатого века… Демон фыркнул. Итак… надо сосредоточиться.***
Когда дверь кабинета приоткрылась, ангел оторвал взгляд от «Капитанской дочки» Пушкина, посмотрел на вошедшего и внезапно обрадовался, что сидит в кресле — иначе бы он точно упал: у него бурно запунцовело лицо и шея, сердце рухнуло в пятки, а язык отнялся. Святые пёрышки… Он спит или это — сон наяву? — Mon ange, ты ещё не готов? О, поторапливайся, я заждалась… К дверному косяку грациозно прислонилась, выставив вперёд обутую в элегантную туфлю ножку, женщина в чёрном полуоблегающем платье, длинных перчатках того же цвета, со страусиным пером в густых, грамотно уложенных смоляных волосах, вся в сверкающих утончённых украшениях из чёрного жемчуга. Тонкие пальцы сжимали изысканную длинную трубку; в глазах, глубоких, гагатовых, сияли огни Преисподней. Ангел моргнул. Ни на что более осмысленное он был всё равно не способен. Женщина процокала каблуками по паркету, наклонилась — от неё пахло не кипарисом и грейпфрутом, о нет, пахло турецкой розой, пачулями и шафраном — и взяла его за подбородок. Кожу щекотал бархат её перчаток. — Идём, mon ange. Я знаю премилое местечко… Идём. — Ты… ты такой… гм, я… — пролепетал ангел, не в силах оторвать от неё восхищённых и испуганных глаз. Она засмеялась атласным ласкающим смехом. — Зови меня Агата. Имя невычурное, без претензии, но какое есть. Идём. Не бойся, mon ange, не бойся — сегодня весь мир наш. Он не помнил, как они вышли на улицу — он вёл её под руку или она его вела, что вероятнее. Ночь стояла хрустальная, какие бывают только в сентябре: воздух в звенящих прожилках холода, звёзды бледно-горящие, небо влажное, синее и далёкое. Ангел мёрз даже в пальто, а Агата шагала, накинув на точёные смуглые плечи скользящий шарф, свисающий до земли, и звёздный свет окутывал её серебристым тёмным облачком. Они зашли в какое-то кафе, не виденное ангелом раньше, тесное, старое, всё в потёртом шёлке и поблёкших блёстках на люстре; Агата кивнула официантам и завела их обоих за ширму, к округлому столику и удобному дивану. — Присаживайся, mon ange. — Она легонько толкнула его в плечо, и ангел послушно опустился на край дивана. — Чего ты хочешь? Виски? Херес? Эль? Коньяк? Бренди? Шампанское? Пиво? Водку? — Постой-постой… — Ангел потёр переносицу, оглушённый вереницей разнообразных названий алкогольных напитков. — Я не пью… Агата прикурила и усмехнулась подведёнными алой помадой губами. — Я скажу тебе с последней Прямотой: Все лишь бредни — шерри-бренди, — Ангел мой. Что ж, одно, по крайней мере, осталось неизменным: цитирование. — Мon ange, пардон, но сегодня ты пьёшь. Много. Просто бесстыдно много. Агата махнула официанту и вольготно устроилась на диване, пуская идеальные колечки дыма. Её взгляд медленно и откровенно изучал ангела, которому становилось не по себе: он нервничал, сцепив холодные пальцы, смотрел в сторону и с невольной жадностью вдыхал запах её духов. Им принесли выпивку. Агата разлила её по бокалам и, придерживая тремя пальцами свой, подала бокал ангелу. — За что мы выпьем? — спросил смирившийся ангел. — Нельзя же просто так… — Можно, — сощурившись, заметила Агата. — Но раз ты хочешь… Она помолчала. Потом начала твёрдым чарующим голосом, в котором сквозила тяжёлая печаль — её губы подёргивала плачущая усмешка: — Я пью за разоренный дом, За злую жизнь мою, За одиночество вдвоем, И за тебя я пью, — За ложь меня предавших уст, За мертвый холод глаз, За то, что мир жесток и пуст, За то, что Бог не спас. Агата залпом выпила шампанское и потрепала замершего ангела по щеке: — Что с тобой, mon ange? Я нагнала на тебя грусти? Ничего, сейчас исправим… Она поила его несколько часов подряд, вернее, даже спаивала, и ангел поддавался её соблазнительной власти, потому что ей невозможно было не поддаться: Агата сверкала, как чёрная заря, вертя в пальцах трубку, звенела жемчужными браслетами и улыбалась томно и нежно. Она околдовывала его. Адрамелех себе такого никогда не позволял. Градус чертовщинки подскочил в три раза — слишком много для одного бедного влюблённого ангела. Он опьянел. Алкоголь ударил в голову, мир перед глазами качался, земля уплывала из-под ног, и единственно реальной оставалась лишь Агата, гибкая и чёрная, словно пантера. Она села рядом, отложила бокал, и ангел встретился с ней помутнённым взглядом — сглотнул и застыл. Она коснулась его колена. — Не хочешь ли потанцевать? Ангел попытался сидеть ровно и смотреть прямо перед собой: его ощутимо качало от выпитого. — В-вальс? Я могу в-вальс… чуть-чуть… Агата, туманно улыбнувшись, изогнулась, с кошачьей грациозностью наклонилась к нему и шепнула, задев губами ухо: — О нет, mon ange: сегодня здесь играют только чарльстон и фокстрот. Она подняла его, утащила за ширму, и ангел — без удивления, впрочем, — заметил, что помещение увеличилось раза в два. Завелись граммофоны, и душный воздух забродил, расширился от тонких змеек-аккордов, буравящих лёгкие предчувствием томительного ожидания чего-то постыдно-притягательного, как поцелуй сквозь шёлк. Ангел танцевать фокстрот не умел. Агата умела — дьявольски красиво, точно и заманчиво. «И веют древними поверьями Её упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука…» Он сходил с ума, держа её в объятиях, уже не вполне целомудренных, кружась по зале, утопая в аромате турецкой розы и пачулей, случайно дотрагиваясь до её сползающего шарфа, ощущая на лице смоляные блестящие пряди. Он забывал себя, своё имя и свой долг. Что-то страшное и очаровательное подняло голову, зашевелилось в глубине груди и заявило о правах на него, на его существо, мысли, желания и действия — у ангела спёрло дыхание. Его руки на её талии, их молчаливый разговор взглядами, вихрь огнецветной музыки в ушах… и сила Агаты, которую сдерживал Адрамелех, но которая теперь требовательно опутала ангела сладкими сетями искушения. — Я не знаю, что со мной, — осипло сказал он. — Я… я не знаю… — Зато я знаю, mon ange, — просвистела Агата, проведя ладонью в бархатной перчатке по его щеке. — И я расскажу тебе. Во всех подробностях. Нам надо наверх. Наверх? Зачем наверх? Ангел не догадался — а стоило бы. Он лишь покорно кивнул и позволил увлечь себя по скрипучей, покрытой паутиной лестнице на второй этаж, в полутёмное узкое помещеньице наподобие подсобки. Перо Агаты щекотнуло ангела по шее электрическим разрядом. «И перья страуса склонённые В моём качаются мозгу…» Она оттеснила опешившего от коньяка, танцев и её присутствия ангела к стене, обволокла его руками и серенадой пьянящих духов, провела коленом по бедру, заглянула в душу бездонными тёмными глазами… В голове щёлкнуло. Тьма поглотила разум. Он больше не был ангелом, истым служителем Небес, воином Господним — он был человеком, он видел женщину, которую любил и желал и которая любила и желала его. — Ты обещала сказать, что со мной происходит… — напомнил он, сглатывая. Агата приподнялась на цыпочках: — Это называется вожделением, mon ange. Шаг. Шаг. Ещё шаг. Ему просто не оставили шансов, и, чёрт побери, будь что будет — у них есть эта ночь, им хватит. Ангел внезапно приподнял обмякшую Агату, усадил её на низкий стол и, схватив облачённую в длинную перчатку руку, припал к ней поцелуем. Бархат жёг ему губы. Агата улыбнулась. — О, позволь научить тебя… Она привлекла его к себе с дразнящей нежностью и непринуждёнными движениями сбросила перчатки и шарф, обнажив смуглую матовость плеч и локтей. Ангел сжал её колени, прошёлся робкими поцелуями по запястьям и предплечьям, смущаясь и не смея подняться выше. Агата одарила его ласковой усмешкой. — Мой мальчик, смотри… Она дёрнула его за галстук на себя, заставив ангела опереться на стол, потянувшись к ней, сорвала ненавистный галстук с горла и, пригнувшись с хищной гибкостью, прижалась губами к разгорячённой чувствительной коже шеи. Ангел вцепился ей в плечо. Аромат шафрана и пачули опалял ноздри и охмелял не хуже хереса. Агата взворошила его волосы, ухватила пучок — почти больно, почти мягко — и заставила ангела безвольно откинуть голову назад, чтобы снова истерзать шею неторопливыми, долгими поцелуями. В глазах стоял жаркий туман. Непослушными пальцами ангел расстегнул замочки на её туфлях, опустился на пол, молитвенно коснулся губами косточки на лодыжке, голени и округлого колена. — Иди же сюда, mon ange… Она осторожно прикусила его краснеющее ухо — ангел вздрогнул, обнял её сильнее и ощутил, как сухой, по-кошачьему шершавый язык прочертил дорожку по скуле и бьющейся жилке на горле. Он едва не задохнулся. — Ради Господа… — прошелестел он. Агата заставила его взглянуть ей в глаза. — Не зови Его. Нам ни к чему свидетели. Она, стерев часть губной помады, облизнула палец, щурясь и со свистом втягивая воздух, и провела им по линии рта ангела, оставляя на ней размазанные алые следы. То, что происходило между ними, полуразвратное, незаконное, опасное и сладкое, пугало и манило одновременно. Ангел был слаб. Он всегда знал это. Он провёл цепочку смелеющих трепетных поцелуев по её плечам и ключицам, скользнул смазанным поцелуем по подбородку (ответом стал благодарный истомлённый вздох), пока она лохматила его светлые кудри, и вдруг, неожиданно для самого себя, тихо прихватил губами кожу под ухом — Агата издала недовскрик-недостон, отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Mon diable! — сказала она. — Je t'aime, je t'aime tellement! Она взяла его нижнюю губу, слегка оттянула её, помолчала. Ангел ждал, сгорая незнакомым ему пламенем земной возвышенной любви, которой мучились тысячи поэтов, художников и музыкантов, любовью Петрарки к Лауре, Данте к Беатриче и Блока к Прекрасной Даме. Ночь развернула над ними страстный огневой веер. Агата приблизила к нему лицо и обожгла поцелуем, терпким, тёмным, как передержанное вино, упоительным и коротким — ангел едва успел распробовать её губы вкуса вишни. Боже мой… Он замер в ожидании продолжения, но Агата внезапно застыла, напряжённо глядя вдаль и подёргиваясь мелкими конвульсиями. — Ну нет, — прохрипела она обыкновенным голосом Адрамелеха, — врёшь, чертовка, ты не получишь его! Я сам себя не сломал, и баба меня не сломает! Она оттолкнула ослабевшего ангела, повалившегося на пол, и в мгновение ока обратилась привычным и знакомым напарником — рубашка, брюки, рога, хвост, — донельзя разозлённым и испуганным. — Выпускай крылья! — гаркнул он на ошеломлённого ангела, даже не поздоровавшись. — Выпускай, ну! — Постой, я… — Живо! — рыкнул демон, и ангел повиновался. С хлопком выросли за спиной два кипенно-белых крыла. — Слава Дьяволу, — выдохнул напарник. — Чернеть не начали. Хорошо. Теперь — всё остальное… Ангел поднялся, отряхнул пыль с пальто, шагнул вперёд, чтобы спросить, объяснить, оправдаться, признаться… Демон не дал ему сдвинуться с места: скрипнул зубами, глубоко вдохнул и щёлкнул пальцами у него перед носом. — Забудь. Ангел пошатнулся, моргнул и упал с глухим стуком на ковёр. Демон с сожалением взглянул на него. — Прости, золотце. Я клянусь, другого выхода не было. Он присел на корточки, повернул ангелу свесившуюся набок голову, и, с презрением посмотрев на потолок, произнёс: — Ты видишь? Он не помнит. Он ничего не помнит, судить его не за что, не тронь его, слышишь? Накажи меня. Я виноват во всём, мне и отвечать. Демон поднялся, окинул пустым взглядом комнату. Из очевидцев остался лишь он: позволить ли себе рискованную роскошь — воспоминания — или… Демон закрыл глаза, окунулся в память Агаты, в переплетение запаха сирени, касаний нежной кожи и податливых полуоткрытых губ… Он вздрогнул и быстро-быстро замотал головой. Чёрт возьми. Нет. Он не сможет жить с такими воспоминаниями. Они как-нибудь выберутся отсюда, погадают, понедоумевают, перекинутся парой шуток — и всё. Демон взглянул в окно, прикусил до боли язык. «Но счастья не было — и нет. Хоть в этом больше нет сомнений!» — Да, — произнёс он. — Да. «И, наконец, увидишь ты, Что счастья и не надо было, Что сей несбыточной мечты И на полжизни не хватило…» — Ты прав, Саша. Счастья нет. Демон сжал губы, выпрямился и ровным голосом сказал, щёлкнув пальцами: — Забудь.
