Новогоднее
26 декабря 2019 г., 21:25
Нам встречи нет. Мы в разных станах, Туда ль зовёшь меня, наглец, Где брат поник в кровавых ранах, Принявши ангельский венец? И ни молящие улыбки, Ни клятвы дикие твои, Ни призрак млеющий и зыбкий Моей счастливейшей любви Не обольстят… Анна Ахматова
Как они оказались в том кафе, никто из них не помнил — как и того, почему ангел пьян, встрёпан и измазан губной помадой. У демона имелись кое-какие мысли, но он их напарнику не сообщал: это он сделать всегда успеет, но надо для начала разобраться самому. Он отвлёк ошеломлённого и испуганно ощупывающего своё лицо ангела парой шуток, похлопал его по плечу, назвал «шалуном» и «тихоней-сердцеедом» и вывел на улицу. Они разберутся, но позже. Позже. Правда, время шло, а абстрактное «позже» никак не наступало — демон думал, гадал, напрягал память, но ничего не мог из неё выудить. Что-то случилось в тот вечер… но им об этом лучше пока не знать. Жизнь устаканилась со временем, и потянулась череда одинаковых дней и вечеров, в однообразии которых крылось что-то успокаивающее, милое, недоступно-домашнее… — Шах и мат, золотце, — прокомментировал демон как-то после ужина, закинув ногу на ногу и пыхнув сигаретой. — Шестой раз за вечер. Тебе не надоело? Ангел озабоченно взлохматил светлые вихры и что-то яростно зачеркнул в своём блокноте. — Нет. Я составляю стратегию. — Пф, к чёрту стратегии — должен быть талант… и чуйка. У тебя, любезный, уж прости, её отродясь не бывало. Серо-голубые глаза блеснули обиженной отстранённостью, и ангел привстал, намеренно громко хлопнув записной книжкой. Демон улыбнулся ему, поддразнивая, щекоча растущее самолюбие. Он шутил — и они оба знали, что он шутит. Но, Дьявол, как же это приятно… — Думаю, я наигрался, — сказал ангел, поправил кожаные часы. — Поздновато. Надо дописать отчёт. — Успеешь. Посиди ещё со мной, поболтаем… Может, станцуем? Ангел опустился на подлокотник кресла, и в его зрачках загорелись огоньки восторга, предвкушения и робкой гордости. — У меня ведь уже лучше получается, правда? — воодушевлённо спросил он и зачем-то — видимо, для наглядности — помотал ногой. — Да? — Конечно, — ответил демон уклончиво. — Ты делаешь успехи. Погоди, я принесу граммофон. Он встал, завёл руки за спину и, вытянувшись на носках, смачно хрустнул позвоночником и шеей; ангел близоруко сощурился и уткнулся в блокнот. Напрасная уловка. Демон глянул через плечо на напарника, смял окурок в кулаке и широким свободным шагом направился к кабинету, на ходу щелчком пальцев отпирая дверь. В лицо пахнуло сквозняком и терпким ароматом передержанной поздней вишни; лампа сияла под алым абажуром, освещая мутно-красным мебель, стены и потолок. В матовой чёрной глубине многочисленных телефонов крылось маслянистое сияние. Демон бережно вынес граммофон, прижимая его к груди, как малое дитя, и коленом захлопнул дверь. — Итак, кого мы ставим сегодня? Шопена, Шуберта, Баха?.. — Ну… — Ангел замялся: он явно хотел что-то предложить, но не осмеливался. — Мне тут пришло на ум… почему бы нам… не попробовать что-нибудь новенькое? Демон чуть не выронил граммофон. — Прости, что? Новенькое? Золотце, я сначала советовал бы тебе освоить один танец, а потом уж переключаться на другой…. Иначе толку не будет. Как можно начинать учить французский, не выучив английский? — Ладно, — миролюбиво произнёс ангел, — хорошо, продолжим занятия, но… ты не покажешь мне… что ты умеешь кроме вальса? Тик-так, тик-так, зачастили часы, испуганно поводя стрелками. Демон замер, сузив глаза и пытливо, подозрительно посмотрев на смутившегося ангела, сминавшего ткань брюк и опустившего внезапно потяжелевшую голову. Знает ли он, о чём просит? Понимает ли, какая колдовская страшная сила кроется в танце, если его исполняет тот, кто помнит древние времена, — времена, когда плясками вызывали Дьявола и совращали девственниц, зажигая в крови бунтующую осатанелую страсть? Знает ли он, это златокудрое наивное создание, какому искушению подвергает его сейчас? Наверно, нет, но от этого не легче. Сколько танцующих на кончике иглы демонов нужно увидеть, чтобы сойти с ума? Хватит и одного. — Ладно, золотце, будь по-твоему. Но не говори, что я не предупреждал тебя. Он вставил пластинку, отошёл на шаг, откинул отягчённую подросшими рогами черноволосую голову и жестом приказал граммофону завестись. Ангел замер в ожидании. Раз, два, три… Комната вспыхнула потоком щёлкающе-пламенной дребезжащей музыки, раскатившейся дробью по стенам; демон легко повернулся, притопнул ногой и пропал в урагане напористого, заводного, обольстительного фламенко, только хвост выписывал петли в воздухе. Кружение, цокот ботинок по паркету, небрежное прихлопывание в такт — потом упасть на колено, вскочить, описав рукой дугу, подпрыгнуть на цыпочках, не переставая улыбаться всем и никому. Он прекрасно осознавал силу своей улыбки и пользовался ею умеренно, но сегодня… А пускай! За пять минут небеса не обрушатся. Или?.. Демон остановился на полутакте, рваным щелчком пальцев выключил граммофон и оправил рукава с расстегнувшимися в порыве буйного танца пуговицами. «А иные любят, как поют, Как поют, и дивно торжествуют, В сказочный скрываются приют; А иные любят, как танцуют…» — Ну как тебе, золотце? — спросил он небрежно и взлохматил волосы. Пунцовый ангел сглотнул; веко у него дёрнулось, и он ответил нарочито невозмутимо: — Талантливо исполнено, очень талантливо. Конечно, чёрт побери. Ещё бы нет. — Как ты любишь, ангел мой, ответь, — с ленивой насмешкой произнёс он, сузив глаза и вольно переиначив Гумилёвa. — По каким тоскуешь ты истомам? Неужель ты можешь не гореть Тайным пламенем, тебе знакомым? Ангел в испуганном недоумении взглянул на напарника, и в «странном взоре сливался с ответом вопрос». Демон фыркнул: нет, сегодня его положительно тянет на Гумилёва. Стареет, не иначе. — Ничего, ничего, — кивнул он, прислушиваясь к собственным мыслям и наблюдая за устроившимся в кресле партнёром, воздушным и светлым, как заблудившийся луч майского солнца. Хотелось вдохнуть изящно-лёгкий флёр его одеколона, провести пятернёй по волосам, вжаться всем телом, опустить голову на колени… Хотелось просто быть рядом. Всегда. «Если ты могла явиться мне Молнией слепительной Господней И отныне я горю в огне, Вставшем до небес из преисподней?» Любовные дела Александра шли немногим лучше: он тщательно причёсывался каждое утро, чистил зубы, надевал отглаженную рубашку и брюки, гордо вышагивая в школу, чтобы явиться под царственные Наташкины очи, — и терпел фиаско раз за разом. Ангел совсем извёл себя и напарника беспокойством. Ах, бедный несчастный мальчик, ах, что будет с ним, ах-ах-ах… Демон курил и шутил мрачно: — Постой, вот он вырастет, станет поэтом, а она выскочит за другого или помрёт в расцвете лет от какой-нибудь заразы — а лучше и то и другое… Шурик поубивается, трагично оплачет её и напишет в её честь тысячу и одно стихотворение а-ля Данте или Петрарка. Прелестно. Ангел нервно хлопал крыльями и рисовал в блокноте зайчиков и неразборчивые завитушки, чтобы разрядиться. Подобное советовали в телевизионной передаче на подозрительном канале «Мой внутренний мир». Демон ей не доверял; последней каплей стала просьба ангела достать ему некие загадочные «зендудлы» и «мандалы». — Чего-чего? — сощурился он, зажигая сигарету. — Солнышко, ты надумал вызвать Дьявола? Меня тебе не хватает? — Это такие раскраски, — пояснил ангел терпеливо. — Антистресс, знаешь? — Я твой лучший антистресс. Через день на половине кухонного стола, принадлежащей ангелу, появилась стопка вожделенных зендудлов. Демон, насмешливо покуривая, следил за тем, как по-детски восторженный ангел листает тоненькие журнальчики, тискает их, прижимает к груди и благодарно, почти влюблённо смотрит на него. Он потушил внушительных размеров сигару в чашке с кофе, понаблюдал, как пепел тонет в океане американо, и проронил: — Подай календарь, золотце. Какое сегодня число? — Я тебе и без календаря скажу, что второе декабря, — ответил ангел, открывая сахарницу. Демон кисло сморщился. — Уже декабрь? Как время летит… Бр-р-р! Зима, метели, холод, а если уж оттепель, то непременно слякоть… Мерзость. — Ты не любишь зиму, — заметил ангел ласково. — Нет, — отрезал демон. — Тем более в конце месяца этот отвратительный языческий праздник… Новый год, ха. О Рождестве я вообще молчу, ага… Его партнёр отложил зендудл, звякнул ложкой о фарфоровое расписное блюдечко и подпёр щёку, вскинув брови в немом недоумении. Пшеничные кудри легли нимбом вокруг мраморного лба и затылка. — Новый год? Разве можно не любить его? Чудный, радостный праздник… Дятловы отмечают его так весело… — Ну да, естественно… Пф. Это же люди, дорогой мой, чего ты ожидал? Им лишь бы повеселиться. Ангел задумчиво провёл пальцем по новенькой скатерти. — И всё же я не понимаю, почему нам нельзя отметить его… хоть раз? Демон медленно свернул газету и стукнул кисточкой хвоста по полу. Солнечная тишина проколола лёгкие. Дьявол, что у этого ангела на уме? Порой кажется, что он прост и чист, как лист бумаги, а потом он похлопает глазками и с невиннейшим видом выдаст такое, что впору побиться головой о стену. Осознаёт ли он, какому искушению подвергает его сейчас, — а если да, то зачем делает это вновь и вновь, из года в год? Зачем тянет, тянет, тянет бессмысленно-жестокую пытку и говорит «нет», когда во взгляде читается «да»? Одна рука ласкает, другая крестит? И сердце разрывается на части, колотится в сетке сухожилий и нервов на износ… Он побарабанил пальцами по столу. — То есть ты… ты… предлагаешь мне… о, милый мой, ты играешь в опасные игры, тебе известно? Ангел встал, и демон увидел, как легли тени на его серьёзное решительное лицо. — О да. Но знаешь, о чём я подумал? До Апокалипсиса — восемь лет. А мы ни разу ничего вместе не праздновали… Он обошёл стол, приблизился и взял напарника за руку дрожащей от напряжения ладонью, нежно стиснув пальцами запястье. — Давай хотя бы попробуем. Демон раздражённо щёлкнул челюстью, раздосадованный этой полульстивой болезненной лаской, но руки не высвободил. — Ты издеваешься, золотце? — осведомился он. Ангел пожал плечами и ответил без улыбки: — Отнюдь. Так что ты решил? — Будь оно проклято, — пробормотал демон. Он опять попался на ту же удочку. — Хорошо. Праздновать — значит, праздновать. Новый год — значит, Новый год. В серо-голубых глазах просияла радость. — Спасибо. Большое тебе спасибо. Откуда на следующий день ангел приволок груду запутанных гирлянд, ёлочных игрушек и мишуры, демон так и не понял: придя утром на кухню, он как вкопанный остановился, глотая табачный дым и удивление. Его партнёр, сидя на полу, распаковывал пыльные подозрительные коробки. Слышалось мычащее пение вполголоса. — Ради Дьявола… — по слогам произнёс демон. — Где ты нашёл это всё и… и ты что, правда сейчас поёшь «В лесу родилась ёлочка»? Ангел обернулся, заливаясь ребяческим прозрачным румянцем. — Я… Да. И я… Пою. Она мне нравится. И украшения эти нравятся. — Золотце, они же безвкусные. — Демон толкнул пластмассовый помятый шарик ногой. — На какой мусорке ты откопал их? — Если ты против того, чтобы они висели здесь, я заберу их для своего кабинета, — с достоинством ответил ангел и поднялся, обхватив шуршащую коробку и готовясь оборонять её от любых оскорблений и посягательств. Демон растёкся в снисходительной усмешке. — Не петушись. Я не против, вешай где хочешь. Офис ведь общий. Ангел мгновенно преобразился, и улыбка, словно вышедшее из-за туч солнце, преобразила и осветлила его тонкое, юношески нежное лицо. Он расправил плечи. — Чудесно, о, ты чудесен! Это отлично. Давай начнём прямо сейчас? — Что… начнём? — моргнул немного сбитый с толку демон. — Украшать! — Вместе? Ангел нетерпеливо сморщился. — Разумеется, естественно, вместе. А как же иначе? Офис общий, сам сказал. Демон почувствовал острую необходимость присесть и желательно что-нибудь выпить. Чёрт возьми. У него ведь душа тонкая, нервная, ей такие качели «да-нет-да» категорически противопоказаны, тут и свихнуться недолго, когда тебя то отталкивают, то привлекают обратно. Пытки похлеще адских. Он, разорвав невольно выщелкнувшимися когтями рукав, закусил губу клыками и выдохнул грубо: — Послушай, хватит. Ангел едва не выронил коробку. Нахмурился. — Что? Демон моментально пожалел о сказанном, о том, что опять потерял контроль, едва не переступил заветную грань, и поспешил загладить ошибку. Нельзя. Хотя бы он один должен тянуть эту лямку, слишком тяжёлую для двоих. — Не обращай внимания. Правда. Забудь. Мы украсим, но позже… сейчас надо к Александру… спускаемся. Однако ангел явно был настроен решительно — и от объяснения, пусть и частичного, уйти не удалось. Он с цокающим грохотом поставил коробку на стол, быстро и резко, и ухватил за локоть демона, уже готового сбежать вниз: — Нет, постой! Не уходи, я хочу спросить… посмотри мне в глаза. Его голос, разгорячённый, звенящий, вдруг упал на последних словах, и демон повернулся к напарнику, поднял взгляд, напряжённо-спокойный и дрожащий. Пауза — как удар под дых. Пальцы держали крепко, оставят синеющие отпечатки под белой хлопковой тканью, только это неважно, абсолютно неважно, если рядом бьётся чужое неопытное сердце, робкое до святости и смелое до сумасшествия. Ангел не выдержал бессловесного поединка и отошёл первым. — Я следом за тобой. — Нет уж, после тебя, — процедил демон, пытаясь справиться с дыханием. — Прошу. Вечером они всё же сели разбирать игрушки, долго спорили, гремели бархатными, обсыпанными блестящей крошкой шарами, ватными снеговиками, разрумяненными фарфоровыми снегурками с кривыми глазищами и упитанными оленями из пластмассы, крупно поссорились из-за общей цветовой гаммы (ангел настаивал на бело-красно-зелёной, демон — на серо-синей) и еле-еле пришли к компромиссу. Пока ангел путался в мишуре, демон мстительно пыхтел сигаретой и посмеивался. Он считал себя непререкаемым авторитетом в вопросах эстетики и дизайна и конкуренции не терпел. — Помоги мне, — сдался наконец ангел, окончательно связал себя колющейся розово-шуршащей змеёй. Демон приподнял брови. — О, ты же сильный и независимый, сам гирлянды выбираешь… иди сюда, одуванчик. Он скинул мишуру шипящим комком на пол, взглянул весело в искрящиеся глаза напарника и вдруг шаловливо ущипнул его за нос. Ангел моргнул. Кажется, ничего не понял. Демон склонил голову и улыбнулся: — Украшаем завтра? — Да… Именно… Они возились всё следующее утро и большую часть ночи: установили притащенную демоном маленькую смущённую ёлочку, развесили игрушки, кривовато вырезанные ангелом бумажные снежинки, натыкали у пола ваты, обмотали кухню мишурой и гирляндами, протёрли камин, который начудил демон по собственной инициативе… Довольный ангел окинул радостным взглядом помещеньице, затеплившееся уютом и светом, и выдохнул: — Какая прелесть. Демон, изнурённо-долго смотрящий ему в затылок, бессильно кивнул: — Прелесть. Но он имел в виду вовсе не сияющую огоньками кухоньку. В работе и хлопотах прошёл декабрь. Тридцать первое число ударило последним листком в тощем календаре, сыпучим снегопадом на улице и звонким голоском ангела, распевающим: «В лесу родилась ёлочка…» Демон впервые по-настоящему услышал, как напарник поёт. Он пришёл утром к завтраку, растрёпанный, невыспавшийся, злой, готовый клясть и Новый год, и Ад, и Небеса, — особенно Небеса, — жаждущий только кофе и газеты, но внезапно… внезапно стёкла затрепетали от расплывающегося в воздухе голоса, похожего на смех серебряных колокольчиков в зимний светлый день, чистого, пронзительного, от которого знобило сердце и спицами выцарапывало душу. Так пели хоры ангелов до его Падения. Так пел он сам… нет, не так. Даже в лучшие дни он не брал столь высоких нот — без единой фальшивинки! — гладко, остро, плавно… Ангел не замечал его, мешал сахар в чашках, притопывал левой ногой в такт и качал кудрявой головой. Демон стоял, не осмеливаясь движением, словом, дыханием нарушить святую благость, наполнившую их офис. Если на Небесах ещё умеют так петь — значит, не всё ещё потеряно для мира. — А, это ты? Он содрогнулся, увидел, что ангел смотрит на него, мягко и в упор, поспешно опустился на стул. — Я… Доброе утро. — Доброе. И с Новым годом тебя. Он, ослепительно-нежно лучась простодушной улыбкой, всунул демону в руки аккуратно упакованный в обёрточную бумагу свёрток, обвязанный алой ленточкой. Подарок. Демон расправился с упаковкой в считанные секунды — губительная для них обоих поспешность — и застыл, ошалело разглядывая сборник Лермонтова с отличной обложкой и иллюстрациями, в частности, с репродукциями картин Врубеля. — Нравится тебе? — спросил нетерпеливо ангел, перекатываясь с пятки на носок и покусывая губу. Демон сглотнул. — О да… Да, очень… Спасибо, золотце… — Он встал. — Позволь и мне тебе кое-что… у меня тут… у меня есть… Щелчок — и он уже вручает изумлённому ангелу тонкую книжечку «Сказки Пушкина». Партнёр похлопал золотистыми ресницами. Тонкие пальцы прошлись по тиснёному переплёту. — Ах… Словно облачко пара взвилось к потолку. — Прелестно. Это… прелестно. Благодарю тебя. День угас; наступила ночь, долгая, деревянная и скрипучая, и мир будто вымер разом: люди забились по домам, приникли к экранам телевизоров, а на улице посвистывал мороз, и снег падал беззвучно и равномерно. Ангел задумчиво чистил мандарин. Огонь в камине сонно трещал, маленькая кухня наполнилась ёлочным едким запахом и мерцанием гирлянд на стенах, и демон, покачивая ногой, со вкусом раскуривал очередную сигарету. Стрелки на часах показывали одиннадцать с четвертью. Ангел, не поднимая глаз, медленно повертел дольку и опустил её на язык; демон проследил взглядом за его движениями, тряхнул головой, а затем встал — подошёл, вытянул руку. — Давай потанцуем. — Вальс? — спросили в ответ с лёгкой улыбкой, но без особенного оживления. — Ты уверен, что я сумею… даже после наших занятий… не хотелось бы, чтобы ты встретил Новый год с отдавленными ногами. — Вальс. Ну же, солнце, — нет ничего проще вальса. Граммофон со скрежетом завёлся, и они закружились по комнате. Рука в руку, дыхание смешивалось, взоры вспыхивали и таяли в разноцветном огневом полумраке, а Шопен вливался в уши похоронным звоном. Раз-два, раз-два… Они плавно покачивались вправо-влево, смотрели в разные стороны, но думали об одном. Да и о чём ещё они могли бы думать? Музыка смолкла. На часах была половина двенадцатого. Ангел сел на диванчик, демон откупорил бутылку шампанского и налил себе и напарнику. — Не нужно… Спасибо, я не пью… — Нет уж, — уверенно заявил демон, почти насильно вкладывая ему в руки бокал. — На Новый год все пьют. Это традиция. — Прямо-таки все? — со сомнением уточнил ангел. — Абсолютно. Он примостился рядышком, и они ломко, смазанно чокнулись: шампанское перелилось через края, расползлось мокрыми пятнышками на брючинах. Ангел отпил, кашлянул; демон опустошил свой бокал залпом. Минута прошла в тишине. Потом ангел нервно поёрзал: — Ну что… ещё? — Ты входишь во вкус, золотце, — прокомментировал демон и схватил хвостом бутылку. До полуночи оставалось не более пятнадцати минут, а в голове уже потяжелело, глаза ангела расширились, искрясь то ли от выпитого, то ли от приближения праздника, но его лицо, ребяческое и открытое, было по-прежнему спокойным. Демон моргнул и охнул: у него кипели мозги. Надо проветрить их. Он вяло кивнул граммофону, и над кухней поплыли тенькающие, голубовато-серебристые аккорды «Happy New Year» от АВВА. Ангел повернулся, изогнул светлую бровь: — Что это? «Here we are, me and you Feeling lost and feeling blue…» — Это ничего, — сказал демон, отпил из бокала и прищурясь. Он решился. Он должен, должен — а после хоть в Ад. Сегодня Новый год, к чёртовой матери! — Взгляни наверх. Ангел повиновался — над ними с потолка свисала материализовавшаяся минуту назад еловая веточка. Он всё понял. Он же не идиот, и он смотрел фильмы. — Это не омела, — произнёс он, стараясь смягчить жестокость трёх тихих слов, резавших вены. — А сегодня вовсе не Рождество, — откликнулся демон и подсел ближе. Он мелко дрожал. — И тем менее… один раз… один лишь раз, я прошу, слышишь? Ну… ну пожалуйста… Его ладонь поползла вперёд, несмело отыскивая на ощупь ладонь ангела — и нашла, и сжала её, и поднесла к молящим губам. Ни звука в ответ. Говорили лишь глаза — долго и упорно, но и они сдались. Земля слишком очеловечила их. Но, Дьявол, это прекрасно. Ангел порывисто обнял его, притиснулся, сдавил судорожно ласкающими руками спину, и демон с готовностью отозвался на клокочущее в чужом сердце чувство: вжался, спрятал горящую голову в ямочке у шеи и внезапно даже для себя самого стал безысходно, с болезненной пылкой жадностью целовать бледную кожу. Ангел не отпрянул, только крепче сцепил руки на спине партнёра. — Ты мой ангел… мой ангел… мой ангел… — Да. Да, конечно. «Happy New Year! Happy New Year! May we all have a vision now and then…» В груди взрывались фейерверки. С глухими стонами, переходящими подчас в рычание, демон тёрся виском о висок ангела, расцеловывал его щёки, шею, открывшиеся в проёме воротника ключицы, эту покорную и так долго вожделенную кожу, опаляя её прикосновениями яростных, горячих от волнения губ. Ангел обмяк в его трепетных и бурных объятиях. Нежные пальцы мягко перебирали волосы демона. — Я тебя… я тебя… — Он захлёбывался словами. Ангел осторожно опустил ладонь на его затылок, направляя. — Молчи. Не говори ничего. «Oh yes, man is a fool And he thinks he'll be okay…» Демону казалось, что он сошёл с ума: от податливости ангельской тонкой кожи, от сладкого аромата сирени, от переливчатой мелодии над ухом, от того, что сегодня он мог свихнуться, мог спятить хотя бы на миг — а потом… потом будь что будет. Он с влюблённой кропотливостью скрупулёзно выцеловывал каждый миллиметр шеи, тёплой от его дыхания. Ангел едва-едва дотронулся своими холодными губами до его уха, и демону окончательно снесло крышу: он впился оголодавшим поцелуем в ложбинку между шеей и плечом, рванул лацканы пальто на себя так, что нитки с треском разошлись, и ангел, еле заметно отодвинувшись, вдавил пальцы ему в плечи. — Не надо. Мне больно, отпусти. Демон отшатнулся, воспалёнными пьяными глазами посмотрел на напарника, на его плотно сжатый рот и покрасневшее лицо. — Я тебе неприятен? — спросил быстро и сипло. Губы подёргивались мертвецкой усмешкой. — Нет. Нет. Нет. Но… я умоляю… не надо. Не сейчас. Демон вдохнул прогорклый воздух, прикусил язык. Ангел оправил смявшийся воротник, взглянул на него, вымученно улыбнулся, огладил подушечками пальцев напряжённую шею и положил голову напарника себе на колени. Демон прикрыл глаза, устроился поудобнее. Пылал тусклый камин. — Прости меня. Прости меня, золотце, потому что я такой идиот и эгоист вдобавок. — И ты прости меня. Я слабак. Я очень большой дурак, правда. Они не сказали больше ни слова. «Happy New Year! Happy New Year!» Пробило полночь. Апокалипсис стал на один год ближе, а они — на целую вечность дальше друг от друга.
