Исцеление
5 января 2020 г., 15:15
И не светятся больше ночами Два крыла у меня за плечами… Арсений Тарковский. Лишь одно ещё в нём жило: Переломленное крыло. Марина Цветаева
Песня АВВА закончилась и началась вновь: демону казалось, что, пока она звучит, пока в воздухе ещё тлеют обречённые цепкие созвучья, будет длиться очарование снежной и долгой новогодней ночи. А он желал, чтобы оно длилось. Бесконечно, если возможно. Но ангел, видимо, имел свои соображения на этот счёт: когда в камине слабо вспыхнули угольки, а граммофон опять умолк, он встал, прошёлся по комнате ровными шагами и остановился у стены, выпрямившись, заведя руки за спину. Демон смотрел ему в затылок. — Итак, — тихо и уверенно начал ангел, — у нас до утра есть часов восемь… потом… потом мы просто забудем то, что произошло. Всё. Словно ничего не случилось. — Ты хочешь забыть это? Его голос сломался до шёпота. Ангел дёрнул плечом. — Неважно, чего я хочу или чего хочешь ты. Пойми же… Так надо. И ты знаешь, что так надо. Пожалуйста, не надо ссориться. Демон промолчал в ответ, корябая обивку диванчика. Силы внезапно оставили его. Напарник говорит правильные вещи — болезненные, отрезвляющие, как пощёчина, но правильные — и всё, что остаётся теперь, это принять их, понять, проглотить и идти дальше… куда-нибудь. Или в никуда. Последний вариант вероятнее. Он ведь не горячий столетний юнец, он шестое тысячелетие разменял, набрался опыта и кое-чему научился, к примеру, держать себя в руках, так почему сегодня ему отчаянно сорвало голову? Взял и всё испортил. Идиот. Ладно, один плюс — хуже уже не будет. — Знаешь… ночь ещё не закончилась. Ангел качнулся вперёд, попытался обернуться, но удержал себя и замер статуей, напряжённой и вытянутой, точно гитарная струна. Демон проскользил к нему по паркету, на котором танцевали пламенные теневые отблики от камина. Худая нервная спина была пряма. Он коснулся локтя ангела. — Я тебя… — И я. Я тоже, — хрипло, судорожно проговорили в ответ. Стена разрушена. Довольно игр в прятки и блужданий впотьмах. Демон рывком прижался к ангелу сзади, обхватил дрожащими руками, ткнулся носом в шею, всем телом ощущая лихорадочное бьющееся тепло. Да. Да. — Я тебя так сильно, так сильно… — А я тебя — сильнее… — выдохнул ему в ухо ангел, плавившийся в его объятиях, и откинулся назад, в бездну жадных рук демона. Разум дурманил аромат сирени, ставший необходимым, как наркотик, и демон, невнятно шепча, водя носом по распалённой нежной коже, поддразнивая, почти прикусывая её, ощущал, как откликается тело ангела на охватившее его желание. Торопливые ладони сползли ниже, к ширинке брюк. Скорее. Чёрт побери, скорее, пока проклятый рассвет не наступил. Неожиданно сильные чужие пальцы перехватили его запястье. — Нет. Не стоит. Отойди. Ангел вывернулся из его объятий, посмотрел в глаза — спокойным, стальным взглядом. Кожу пробрали мурашки. — Но… — Я сказал, не стоит. В его голосе слышалось неодолимая сила того, кто верит в собственную правоту. И демон повиновался этой силе. Он отступил, сел на диван, не отрываясь ищущим взглядом от просветлённого, чистого лица ангела, сжал кулаки до хруста. Он… он, наверно, прав. Самое большее, что они получили бы сейчас — быстрый, голодный, нервный секс, а демону было нужно другое. Он хотел делать это медленно, осторожно и ласково, напористо и страшно, чтобы от тянущих играющих поцелуев груди распирали неприлично-томные вздохи, чтобы мир летел к чертям, чтобы между ними двоими стёрлись границы… Дьявол, как же он влип. Ночь всё же закончилась, потому что большинству вещей в мире (за исключением луча и заряда бодрости у ваших соседей сверху, устраивающих вечеринку в полпервого ночи) свойственно заканчиваться. Это оказалась его худшая новогодняя ночь. Хуже, пожалуй, только ночь накануне миллениума, которую он провёл на могиле Блока. Было смертельно весело. Бесконечная, тяжёлая, скучная череда дней обмотала горло тугим канатом, мешая дышать: снова отчёты, снова привычная тошнотворная рутина, снова то же отстранённое дружелюбие в серо-голубых глазах, рукопожатие утром и вечером… Мерзость. Беспросветный мрак. Временами жутко хотелось выть. Демону стали изменять его обыкновенное самообладание и внешняя беспечность, за которой он так умело прятался семь лет, зато ангел держался с завидной стойкостью. Он взрослел. Это было заметно. И демон опасался, что напарник, юношески свежий, улыбчивый, мягкий, давно его перерос. Наступило лето. Александр закончил второй класс — не без некоторой помощи от обоих его сверхъестественных опекунов. Ангел вылакал практически всю имевшуюся дома валерьянку, и демону пришлось пополнить запас годиков на девять вперёд, до полного избавления от школьного ига. Лето они провели в деревне, набираясь сил перед третьим классом, которого ангел боялся, кажется, даже сильнее Александра. — Ну вот зачем, — хныкал он прохладными августовскими вечерами над томиком Пушкина. — Вот зачем… — Крепись. Ничего тут не поделаешь, надо держаться. Пришёл ненавистный сентябрь с кровавыми зорями и маслянистыми мутными вечерами. Александру исполнилось восемь. Учился он плохо, временами очень плохо, бегал за неприступной Наташкой, умоляя позволить понести её портфель, и вообще вёл весьма раздолбайский образ жизни. Отношения между его хранителями стали совсем натянутыми и сложными — сохранять видимость полубезразличного сотрудничества было труднее с каждым днём, и гроза надвигалась быстро и неумолимо. Над их головами что-то зрело. Но неожиданно всё разрешилось — смешно и странно. В кабинете ангела начался ремонт. Утром первого октября ангел остановился как вкопанный на пороге кухни, преградив дорогу курящему сзади демону. Тот едва не подавился сигаретой. — Что там, золотце? — Тише, — прошептал напарник. — Помолчи… К ним навстречу двинулись два посланца неба в аккуратных серых костюмчиках и с одинаковыми папками в руках: они быстро, сухо и не совсем понятно объяснили, что по решению высшего начальства следует организовать преобразование и преобразовать организацию, а так проинструктировать, обновить, модернизировать и прочее, и прочее, и прочее… Демон неудержимо зевал. Колыбельная какая-то выходит. Ясно оказалось лишь одно: кабинет ремонтировать будут недели три, не меньше, и ангел оставался на этот срок без своего рабочего уголка. Печально, конечно. Тихо возмущаться он ушёл к напарнику. — Ну как это так, а? Ну как? Я не понимаю! Почему они не предупредили за месяц до? Ангел сидел на стуле, хлюпал носом и, опустив плечи, водил мыском ботинка по полу. Демон расхаживал рядом. — Ума не приложу, что делать теперь! Где работать? На кухне? Безумие просто… — Не нужно ютиться на кухне, золотце, — наконец твёрдо прервал его демон. — Сейчас всё разрулим. Один звонок. — Что за звонок? Кому? — Сатане… Ну, почти. ЗамСатаны, выразимся так… Момент… Он дотянулся до телефона, покрутил колёсико, набирая номер, и прижал трубку щекой. — Алло, душенька? О… О-о-о, какие слова мы знаем… Нет, Жужу, я не перестану звать тебя душенькой, даже если ты вырвешь мне рога и воткнёшь их в то место, о котором приличные люди не говорят… Да. Я тебя тоже люблю, милочка. Итак, к делу — у моего напарника назрел ремонт, а нам надо, чтобы он закончился как можно быстрее, так что звякни моему будущему зятю… Как так «нет у тебя никакого будущего зятя»? А, он уже нынешний, да? В трубке явственно раздались жужжание и ругательства. Демон откинул голову и по-мальчишески захохотал. — Хорошо, душенька… ладно, прости, я шучу. Но ты поняла, о ком я, да? Чудно. Скажи, пусть закругляются его парни с ремонтом. И это… пускай проведут кабель телефонный между нашими кабинетами. Надо потому что. Вот. Целую. Он весело посмотрел на ожидающего ангела. — Я всё устроил, не волнуйся. А пока погостишь у меня, что поделать. Переноси вещи и обустраивайся. Жизнь потекла нелёгкая, рваная и суетливая, состоящая из кратковременных несерьёзных ссор, примирений и постоянных компромиссов. Даже им, трудившимся бок о бок восемь лет, оказалось сложно уживаться вдвоём в одной комнатке: выяснилось, что у них чересчур много мелких различий в привычках. К примеру, демон мог писать отчёты только под Чайковского или Листа, а усердного ангела раздражала вязнущая в зубах непрерывная музыка, от которой уже воротило с души. Он также недвусмысленно выражал своё неодобрение относительно свеч, предпочитая им электрическое освещение, зато демон мог творить исключительно в подобной «романтической обстановке». График работы у них тоже не совпадал, единственный стол, который приходилось делить, ангел наполовину освободил от вездесущих старинных телефонов, из-за чего демон закатил такой скандал и так картинно обиделся, что они два дня не разговаривали. Жить вместе, конечно, хорошо, но… Но ангел соскучился по своему светлому, просторному, стерильно-чистому кабинету, по белым шкафчикам без единой пылинки, по скользкому полу… Он хотел назад. Их соседство несёт им только неприятности. Правда, от наступивших вскоре кратковременных и сомнительных «приятностей» проще не стало. Недели через две, когда выдался более-менее свободный от отчётов и ворчливых препирательств вечер, они устроили поэтические чтения. Ангел с выражением («поставленным чётко по-школьному, безвкусно и наигранно», прокомментировал демон) прочёл два пушкинских стихотворения. Напарник сдержанно похвалил и даже похлопал. Трижды. Медленно и иронично. Ангел уловил насмешку, вздёрнул нос, хлопнул томиком и плюхнул его на тумбочку около кресла. — Можешь лучше? Я жду. Демон помолчал, вдумчиво пыхтя сигарой. — Хорошо, золотце, но позже. Я должен выбрать что-нибудь… особенное. Он неспешно докурил, посидел в золотистой полутьме, сведя кончики пальцев; свечи бросали на его смуглое напряжённое лицо бегущие тени. Рога почти исчезли в надвигающейся мгле. Ангел ждал. Демон косо взглянул на него и понял: пора. Небольшое театральное представление… посмотрим, во что оно выльется. Сегодня идеальный вечер для горько-пронзительной лирики ранней Ахматовой. Он вдруг встал и приблизился к ангелу, глядящему на него снизу вверх. Мерцание затихающих свеч преобразило и обнажило всё: и мраморную бледность лба, и прозрачно-пунцовеющие щёки, и ровные брови, и трепещущее золото волос, и робость ресниц, и застенчивую линию плеч и тонкой шеи, и изгиб детского наивного рта, чуть подёрнутого пламенем скрытого желания… Демон наклонился и провёл пальцем по этому полураскрытому рту. «Всё как раньше: в окна столовой Бьётся мелкий метельный снег, И сама я не стала новой, А ко мне приходил человек. Я спросила…» — Чего ты хочешь? — выдохнул ангел, замирая. Демон улыбнулся ему, взял нежно за подбородок. «Он сказал…» — Быть с тобой в аду. Слова взмахом хлыста рассекли застывший воздух, заставив блики свеч беспокойно забродить по стенам. Ангел заёрзал в кресле, попытался обратить странное поведение коллеги в шутку, улыбнулся неестественно и жалко. «Я смеялась…» — Ах, напророчишь нам обоим, пожалуй, беду… О чём ты говоришь? «Но, поднявши руку сухую, Он слегка потрогал цветы…» Демон опустился на колени, по-кошачьи щурясь и остро вдыхая аромат сирени. Блеснувшие матовые клыки прикусили нижнюю губу, голос упал, полившись бархатным шепчущим водопадом: — Расскажи, как тебя целуют, расскажи, как целуешь ты. Вжавшийся в спинку кресла, подобравшийся, готовый равно и к обороне, и к бегству ангел смотрел испуганно и затравленно. В его зрачках метался страх вперемешку с непониманием. Кажется, он перестарался. Надо исправлять ситуацию. — Я… шутил, шутил, конечно же… Это Ахматова. Это только Ахматова, не бойся… О Дьявол, неужели я испугал тебя, солнышко? Ангел не ответил. Сглотнул. Еле заметно расслабился. Демон ласково сжал его ладонь. — А чего хочешь ты? Колокольчики, перезванивая безумными ритмами в мозгу, мурашками выцарапывали «Лунную сонату» под рёбрами. Полуулыбка успокаивала и тревожила. — Может, ты хочешь, чтобы я сделал… вот так? Он плавно развёл ноги ангела в стороны, скользнул между ними, стиснул горячими руками колени. Глаза напарника сделались размером с чайные блюдца, и жилка на виске быстро-быстро забилась. Осторожнее. Не спугнуть бы. Сердце неистово колотилось, мешая дышать. — Или так? Демон приподнялся, замер на секунду, заворожённый открытым звенящим взглядом ангела, и приник губами к хрупкой синеватой вене под упругой кроткой кожей. Ангела подбросило, словно от удара током. Его пальцы дотронулись до густых чёрных волос, скул, ушей, коснулись острых подросших рогов… Демон дёрнулся вперёд с нервическим напряжением и вдруг, издав тяжкий горестный вздох, переходящий почти в рыдания, сполз вниз. — Радость моя, прости!.. Хаотично и нелепо целуя ткань пальто, он подвывал, как брошенный щенок. — Прости, я идиот, я дурак… Я не должен был, не должен был, но… Мне нужно бежать от тебя, моя радость. Я думал об этом. Бежать, иначе я не вынесу… Я не могу так больше. Это одна сплошная… — Обречённость. Да. Я знаю. Ангел прижал партнёра к себе, ласково укачивая, и демон молитвенно поцеловал пуговицу его жилета. На несколько мгновений воцарилась спасительная тишина, лёгкая, ничего не обещающая, словно шлейф платья, а потом… Демон раскрыл ввалившийся, искривлённый мукой рот, вцепился в ангельское пальто и повис на нём, задыхаясь, как рыба на берегу. Его напарник перепуганно приподнял его, заглянул в лицо — и едва не отшатнулся: так исказилось оно от скрываемой внутренней агонии. В запавших тёмных глазах светились огоньки безумия. — Что с тобой? О Боже… Ты слышишь меня? Что с тобой? В ответ проскрипел старческий, сорванно-гортанный, чужой голос: — Это приступ… снова… уходи, ангел. Ты не поможешь мне. Уходи. — Не уйду. Демон поднял изумлённые глаза, но увидел лишь отвердевший округлый подбородок, сжатые челюсти и взгляд — сверху вниз, прямо, бесповоротно. Взгляд человека, окончательно решившегося и знающего цену своему выбору. — Я тебе нужен. Не смей говорить, что это не так. Демон провёл языком по пересохшим губам. Сейчас он был не в том состоянии, чтобы отвергнуть настойчиво предлагаемую помощь. Сопротивляться нет сил. А гордость… гордость всегда можно задушить. — Но я… ты не понимаешь… то, что творится со мной, — страшно… — Ничего. Я не из пугливых. Демон хотел что-то сказать, но не сумел: выгнулся, распарывая ткань кремового пальто когтями, и истошно завыл, запрокинув свинцовую от боли рогатую голову. Ангел крепче сомкнул кольцо объятий. Он не знал, что терзает его партнёра, но собирался бороться с этим — так долго, так упорно, как сможет. Следующий час оказался изнурительным для них обоих. Демона били жестокие конвульсии, и ангела перетряхивало вместе с ним — эти стоны, скрежет когтей по полу, ругательства и рыдающие всхлипы будут видеться ему во снах ещё много десятилетий. Но он не отступал. Ничто так не выматывает, как ожидание, — и они ждали, каждый своего собственного, но конца. Минута за минутой. Крик за криком. Если боль разделить на части, она не перестанет быть болью. Наконец отпустило. Демон притих, спрятав голову в коленях ангела, нежно гладящего его по затылку. Он боялся пошевелиться. — Воды… Немного… — пролепетали искусанные губы. — Да, конечно, я мигом… мой милый… потерпи, я сейчас… — заторопился ангел, осторожно встал и бегом скрылся на кухне. Руки дрожали, пока он наполнял кружку. Быстрее, быстрее… Не следовало оставлять его одного, вдруг приступ возобновится… Сзади донёсся звук запираемой щеколды. Ангел расплескал воду от неожиданности и, холодея, обернулся. Он понял. — Открой мне… Слышишь? Он подбежал, толкнулся, дёрнул ручку… Ничего. Паника зазмеилась у шеи, под воротником, сдавила горло спазмами. — Впусти меня! — Не впущу, — глухо послышалось в ответ. — Ты не должен этого видеть. Страх леденящей дрожью пробежал по жилам; ангел отчаянно застучал кулаком по неподдающейся двери, пнул её ногой. Что он там задумал? Он же сумасшедший! Он что угодно может сделать! — Открой сию же минуту, иначе я… я вышибу эту чёртову дверь! Слышишь! Адрамелех, открой, я приказываю! Молчание, от которого хочется удавиться. Потом, остро и навылет, словно выстрел, — короткий захлёбывающийся крик. Ослабшее сердце тревожно заныло, ноги подкосились. А вдруг он… Нет, не сметь даже допускать такой возможности. Ангел засучил рукава и нахмурился. — Я выбиваю дверь. На счёт три: раз, два… — Не надо ничего выбивать, золотце, — устало произнёс выросший на пороге демон, помятый и изведённый, но относительно живой. — Мне начальство ремонт не оплатит. А дверь антикварная, пятнадцатый век. — Господи Боже, ты в порядке?! — Ангел схватил его за руки, оглядел со всех сторон. — Я так испугался, так… Зачем? И что с тобой произошло, ты объяснишь мне, в конце-то концов? — Объясню, — сказал демон уклончиво. — Куда я денусь теперь. Пройдём за стол, нальём чаю… разговор будет не из простых. Ангел уселся на стул, демон остался стоять напряжённо-прямо, поводя хвостом и еле заметно морщась от неугасшей боли в лопатках. Он собирался с духом. — Знаешь, — начал он, щурясь и сглатывая, — глупо сейчас говорить, что я не хотел Падать, потому что… ну кто этого хотел? Мы были дураками, но не до такой степени. Образовался кружок по интересам, а там уж поползли рассуждения про политику, абсолютизм, самодержавие, демократию, свободу слова… оплачиваемые отпуска… нормированный график… приемлемые условия труда… Про декабристов слышал? Ну вот. Мы были первыми декабристами. Ангел ни о чём подобном не слышал. — Это казалось сперва игрой… потом стали выдвигать серьёзные программы действий… я как-то втянулся, всё лучше, чем небесная рутина… Он хмыкнул. — Я ведь и придумал-то всего одну стоящую вещь. — Какую? — выдохнул ангел. Демон взглянул на него. — Вдохновение. Кухню опутала медная пауза. — Ну и вот… Понимаешь, революционный настрой захватывает. Я был молод, так молод, я ни черта не знал в жизни, идиот… Повёлся на красивые слова и громкие лозунги. К тому же рядом были… знакомые, тоже захваченные этими бунтарскими настроениями. Короче, финал известен: мы, как образцовые декабристы, пустили всё коту под хвост и проиграли. А потом… потом была казнь. Ну, не совсем казнь… экзекуция. Его губы скривила презрительная усмешка. — Каждому десятому отрубали крылья, — выплюнул он. — Особая милость Небес… собаки. Нас сбросили с края — да ты, наверно, помнишь, ты должен был там быть… там весь Рай собрался. — Да, — прошептал ангел. — Я стоял в задних рядах… протолкнуться было невозможно, да я и не хотел… смотреть на это. Демон пожал плечами. — Все в белом… будто смирительные рубашки… Меня скинули, когда подошла очередь. Плохо помню, как это произошло: помню только холод, свист ветра, ощущение падения… Он оскалился, с размаху хлопнул по столу, не сдержавшись. Ангел вздрогнул. — И толпы ангелов, пришедших смотреть на нас. На нас. Чистоплюи. Он рвано вздохнул. — Словом… я неудачно упал. Очень. Так больно ткнулась в спину земля, острые камни… Дьявол. Мы все там были. Все сброшенные. Вой, плач, ругательства… Но ужаснее всего было крыло. Моё крыло. Ангел увидел, что напарника душат всхлипы: он побледнел, лицо обескровилось, сжатые плотно губы искривились. И он всё ещё пытался улыбаться. — Оно сломалось. — Он шагнул вперёд. — Смотри. Хлопок, порыв ветра — и свет лампы заслонили два громадных, почти в человеческий рост, аспидно-чёрных тяжёлых крыла, причём одно из них безвольно свисало под неестественным углом, волочась по полу. Ангел глядел — и не верил собственным глазам. Господи… Господи… — Нравится? Это было уже слишком: вызывающе-нервная ухмылка на грани истерики. Хватит. Ангел, повинуясь инстинктивному желанию поддержать и защитить, распахнул объятия: — Иди ко мне. Демон отшатнулся, застыл на секунду и вдруг повалился на пол, подполз, таща за собой гигантские больные крылья, к коленям ангела и уткнулся в них, осыпая бледные, исстраданные руки напарника благодарно-неверящими поцелуями. Ангел рассеянно гладил его по вздрагивающим изломанным плечам и думал. — Я могу исцелить тебя, — сказал он наконец. — Как? — прошептал демон, вслепую изучая губами его ладонь. — Не получится… сделаешь только хуже… Ангел покачал головой. — Нет. Если творящим чудо руководит любовь… он не может навредить. Не шевелись пару минут. И он, настороженно водя ладонями по спине и жёстким взъерошенным перьям, открыл путь своей энергии, тёплой и солнечной, ласкающейся и утешающей. Демон молча дышал. Мигнула лампочка. В плавающей тишине раздался хруст выпрямляемого крыла.
