Когда плачут ангелы

Когда захочешь, охладев ко мне, Предать меня насмешке и презренью, Я на твоей останусь стороне И честь твою не опорочу тенью. Отлично зная каждый свой порок, Я рассказать смогу такую повесть, Что навсегда сниму с тебя упрёк, Запятнанную оправдаю совесть. И буду благодарен я судьбе: Пускай в борьбе терплю я неудачу, Но честь победы приношу тебе, И дважды обретаю всё, что трачу. Готов я жертвой стать неправоты, Чтоб только правой оказалась ты! Уильям Шекспир, сонет №88

      — И ты говорил, что это я не умею держать себя в руках?       Адрамелех устало поднял тяжёлую гудящую голову: на него смотрела улыбающаяся Агата. Шуршащий шёлк сползал по покатым точёным плечам, короткое чёрное платье чутко облегало гибкую фигуру, руки в бархатных перчатках сжимали длинный мундштук, в смоляных густых волосах путались матовые жемчужинки. Она медленно курила, выдыхая идеальные кольца. В смеющихся глазах кружились колдовские огоньки.       Адрамелех с трудом сконцентрировал на ней взгляд; рога давили на макушку, в висках что-то колотилось.       — Чего ты хочешь? — безучастно произнёс он, еле ворочая сухим языком. Агата тряхнула кистью с многочисленными браслетами.       — Ой, как невежливо, mon ami. Где поцелуй в щёчку? Неужели ты не рад меня видеть?       — Обойдёшься. И нет, не рад.       Он встал, пошатываясь, уцепился за стену, порвав когтями обои, выругался, но удержался на ногах. Агата следила за ним с насмешливой снисходительностью. Утренний свет, отражаясь от поверхности стола, играл на её изысканных серёжках.       — Заткнись, — прошипел Адрамелех, пытаясь сохранить равновесие. Ноги не слушались.       — Мon ami, сколько же ты вчера выпил? — поинтересовалась Агата ехидно, трогая страусиное перо в волнистых кудрях. — Была плохая неделя?       — Заткнись! — гаркнул он и, схватив с тумбочки гранёный стакан с водой, залпом опорожнил его. Дышать стало немного легче. — Зачем ты вообще пришла?       Агата пожала плечами.       — Я соскучилась.       Мир вокруг приобретал очертания, выплывал из обрывистого цветного тумана. Тёмный душный хмель выветривался из мозга. Адрамелех присел на ручку кресла и сморщился, усилием воли вытравляя из тела пустую боль, чтобы заменить её иной, тянущей и исступлённой. Да, вчера он явно перебрал… Его взгляд упал на груду бутылок в углу кабинета. Чёрт возьми…       — Ты вылакал итальянское вино 1765 года, — заметила Агата. — А я приберегала его для себя.       Адрамелех потёр переносицу и вздохнул. Ещё и она притащилась как нельзя более кстати, эта неуправляемая femme fatale, свалилась точно снег на голову — и что прикажете с ней сделать?       — Говоришь, ты соскучилась? — Он посмотрел на неё измотанно и отстранённо. — Всё, повидались, будь добра удалиться.       Её тонкие брови изломились, и она с обольстительной кошачьей улыбкой покачала головой.       — Нет, mon ami. Я хочу побеседовать с тобой. Мы же старые друзья, давно не виделись… нам найдётся о чём потолковать.       — Очень сомневаюсь. — Адрамелех поднялся, раздвинул шторы, щурясь от яркого беспощадного света. — Выметайся из моего кабинета.       Он спиной почувствовал её бесцеремонный смешок.       — Не могу. Меня здесь нет, mon ami, или ты забыл? Я живу лишь в твоём подсознании, и никак не сумею уйти оттуда, где не нахожусь. Логичнее предположить, что, раз я — это ты, я могла бы уйти, только если ты покинешь помещение, но раз ты этого делать не собираешься…       — Не пытайся запутать меня псевдософизмами, душка. — Адрамелех уселся на подоконник. — Это я их придумал. Я подсказал их тебе. Ты не можешь переспорить меня моими же рассуждениями.       Агата почесала подбородок.       — Ты в этом так уверен?       Рядом с ней он не был уверен ни в чём. Адрамелех давно научился относиться к Агате устало-раздражённо, как к чему-то неизбежному, которое остаётся только принять, тратя как можно меньше сил и времени. Она была слишком похожа на него, чтобы он её возненавидел, и доставляла чересчур много неприятностей, чтобы он проникся к ней искренней симпатией. Между ними существовало одно небольшое, но существенное различие — Агата не знала слова «нет». Стоп-крана для неё не существовало.       Она действовала Адрамелеху на нервы, потому что наглядно показывала, каким он стал бы, если бы не держал себя в руках. Агата олицетворяла то разнузданное, огненное, демоническое, что он долгие годы подавлял, усмирял и укрощал. Она понимала его и принимала безоговорочно и полностью, как и он её — у них не было секретов друг от друга. Двум половинкам одной души разумнее жить в согласии.       Но жить в согласии с ней у Адрамелеха не получалось никак, потому что между понятиями «Агата» и «море проблем» можно было смело ставить знак равенства. Эта своенравная обворожительная чертовка никого не слушалась и всегда поступала по-своему; даже он сам не мог её контролировать. Конечно, в Агате имелись и плюсы, и достоинства, но и они выходили Адрамелеху боком.       Она кончиком мундштука указала на нижние створки шкафа.       — Выпьем? Тебе надо опохмелиться, а меня мучит жажда. Не откажусь от шампанского.       Адрамелех усмехнулся.       — Ты не можешь пить, ты не можешь хотеть шампанского: это я хочу шампанского, а ты только сон, только мой бред… и всё. Ты даже не тело, просто сконцентрированная мысль.       — Неужели? — промурлыкала Агата, поднимаясь и поправляя шарф. — О нет, mon ami, я нечто гораздо большее, чем просто мысль. Это почти оскорбительно. Разве ты уже забыл?       Он на миг прикрыл глаза.       — Я ничего не забываю. К сожалению.       Агата игриво щекотнула его пером по шее; Адрамелех перехватил её руку в перчатке, сжал и тотчас отбросил.       — Прекрати играть со мной.       — Весь мир — театр, а люди в нём актёры, — невозмутимо отозвалась она. — Ну? Ты помнишь? Ты ведь решил себя… перевоспитать. Вдруг решил, что твоя… истинная сущность мешает тебе жить, и… просто запер её во мне. Отсёк часть сознания. На что же ты жалуешься теперь, если сам меня создал?       — Ага, примерно то же самое Люцифер сказал Богу, — поддакнул Адрамелех. — Не сработало.       Агата прислонилась бедром к стене, скучающе провела пальцем по рисунку на обоях.       — Доставай шампанское. Напьёмся. Тебе же хочется, mon ami, а значит, мне тоже.       Адрамелех взглянул на неё, помедлил и махнул рукой, соскакивая с подоконника.       — Твоя взяла, но не думай, будто я поверил, что ты вправду тут находишься. Я тебя выдумал.       — Ну разумеется, mon ami! Разве я возражаю?       Агата одарила его чарующей дразнящей улыбкой и села на стол, брезгливо отодвинувшись от стопок старых газет, покрывшихся толстым слоем пыли. Адрамелех смирился. Она теперь так просто не уйдёт, эта стерва. Он позвякал бутылками в шкафу, вынул одну, прихлопнул дверцу ботинком и, попутно протирая бутылку рукавом рубашки, двинулся к Агате. Та с видом знатока оглядела этикетку и удовлетворённо кивнула.       — Наливай.       — Да прекрати ломать комедию, — не выдержал Адрамелех. — Тебя же здесь нет. Ты… ты фантазия, фикция, ты просто моя болезнь: я перепил вчера, вот и мерещится всякое!.. Ты не… Ты просто никто, тебя не существует в реальности, только в моём сознании!..       Агата облизнула ликёрного цвета губы и приподняла брови; её зрачки озорно засверкали, как у бесёнка.       — Ты так рьяно пытаешься убедить меня и себя в этом, что кажется, будто ты сам уже поверил, что я здесь. А меня нет. Ты сам сказал. — Она тронула его лоб, опалив его ласковым бархатом. — Я только тут — у тебя в мозгу.       Адрамелех отшагнул, нырнул за бокалами под стол; Агата взлохматила его волосы, дотронувшись до рогов, и хмыкнула.       — Убери руки, — строго сказал он снизу.       — И не подумаю, mon ami.       Адрамелех разлил шампанское и, подхватив бутылку хвостом, отложил её в сторону.       — За что выпьем? — спросил он, игнорируя теребящие пуговицы его рубашки пальцы, облитые бархатом.       — За дураков, которых мы любим? — предложила Агата.       Адрамелех лишь вздохнул.       — За них.       Они звонко и изысканно чокнулись, выпили: Адрамелех опустошил бокал одним глотком, Агата лишь слегка смочила накрашенные губы, слизнув капли с уголков рта. Её изучающий проницательный взгляд дрожал на щеке у Адрамелеха, который легко уселся на край стола и задумался, уронив голову в ладони. Между ними натянулась неуютная пауза.       — Как у тебя дела, mon ami?       — Честно? — фыркнул он. — Всё плохо, и будет ещё хуже.       — Это печально… — Пальцы Агаты прокрались по его плечу и почесали за ухом. — Я пришла побеседовать как раз о том, что происходит… с тобой. Пришла помочь.       Адрамелех резко дёрнул головой.       — Не нужна мне ничья помощь, а твоя — особенно. Я не желаю ни с кем об этом говорить.       — Но ведь я — это ты, — замурчала Агата. — И если ты не хочешь говорить об этом, выходит, ты боишься признаться в происходящем даже самому себе. Видишь, я тебя поймала.       Адрамелех осклабился.       — Нет, это я тебя поймал. Разглагольствуя о том, что ты не существуешь в реальности, ты лишь пытаешься уверить меня, что ты на самом деле есть… только вот нет, нет тебя! Я никогда тебе не поверю!       Она наклонилась к его лицу, почти касаясь носом носа, опаляя запахом пачули и турецкой розы, и улыбнулась хищно:       — Но в глубине души ты всё равно веришь, хоть на сотую, хоть на тысячную долю процента… веришь. Не можешь не верить. Ты же такой романтик, mon ami.       Он застыл на секунду и грубо оттолкнул её.       — Ну, чего ты хочешь ещё? Выкладывай скорее и убирайся.       — Я уже сказала. Поговорить.       Адрамелех встал, налил себе ещё и подошёл к окну, сунув левую руку в карман.       — Если собираешься сообщить мне, какой я идиот, так это я и сам прекрасно знаю.       — О, mon ami, в этом я и не сомневаюсь, — проворковала Агата, по-кошачьи растягиваясь на столе и постукивая каблуком. — Я, пожалуй, даже не стану упоминать о том, что у тебя было с Гекатой…       Она расхохоталась, когда над ней просвистел бокал.       — Заткнись! — яростно выкрикнул Адрамелех, похлёстывая по полу хвостом. — Ты не смеешь, не смеешь упрекать меня, ты!.. Вымысел, сновидение, мой бред!.. Замолчи сейчас же!       — Ну, mon ami, право же, — выдавила Агата, задыхаясь от сотрясавшего её смеха, — только что утверждал, что я сон, и кидаешься бокалами в сон. Это так по-женски.       Адрамелех в три шага пересёк кабинет и сцапал её за руку.       — Даже не думай цитировать меня, ты прекрасно знаешь, что это я сказал!       — Я цитирую Достоевского, — хлопнула ресницами Агата, улыбаясь.       — Нет, меня! Это я подбросил Фёдору Михайловичу эту мысль, я!.. Это я сделал!..       Он зарылся пальцами в волосы и со стоном опустился в кресло. Агата наблюдала за ним, вертя браслет из чёрного жемчуга на левом запястье.       — Непризнанная Муза всей русской литературы, да? — спросила она с мягким смешком. Адрамелех что-то пробубнил в ответ, но Агата поняла.       — Твои слова, ага. Но чего ты ждёшь от себя самого? Новых мыслей? Это глупо. Я — твоё отражение, mon ami.       Он изнеможённо взглянул на неё, открыл рот, закрыл, глухо втянув воздух.       — У меня не было другого выбора. С Гекатой… Мне пришлось, иначе она бы всё всем растрепала… Я же… я должен был…       — Я знаю, mon ami, — произнесла она. — И ты, уж конечно, не мстил ему за то, что он тебе наговорил… и не пытался доказать, что он тебе правда не нужен… разумеется…       Адрамелех вцепился когтями в ручку кресла.       — Нет! Естественно, нет, даже не думал!       Ликёрного цвета губы затрепетали в понимающей ухмылке.       — Думал. Думал, раз я говорю об этом. Не пытайся обмануть себя, mon ami, всё равно не получится.       С минуту длился поединок взглядов, беспощадный и упорный; затем Адрамелех откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и ожесточённо потёр лоб. Агата следила за ним. Перья в её волосах плавно покачивались.       — Чёрт побери, — произнёс он. — Я опять сам испортил себе жизнь, да?       Она соскользнула со стола, приблизилась танцующей подходкой и, подобрав край свисающего шарфа, ласково потрепала его по черноволосой голове. Адрамелех уже не сопротивлялся.       — Мon ami, ты ещё ничего не испортил…       — Но он ушёл! Ушёл, снова! В пятый раз за неделю!.. О Дьявол, это такой хреновый год, если б ты знала…       — Я знаю, — кивнула она и погладила его по затылку. — Мне всё известно, mon ami…       Да, двенадцать чёртовых месяцев с того злополучного похода в кино дались ему нелегко. На следующее утро после ссоры Анастиэля не оказалось в офисе; он не приходил до самого обеда, так что встревоженному и не знающему, куда себя деть от беспокойства Адрамелеху даже пришлось начать работу в одиночестве. Напарник появился во втором часу, холодный и отстранённо-вежливый. Адрамелех, кинувшийся к нему от дверей, застыл, не решаясь пошевелиться.       — Ходатайствовал о переводе, — сообщил Анастиэль, не здороваясь. — Просили подождать с месяц. Не волнуйся, я не собираюсь долго докучать тебе своим… присутствием.       Адрамелеха огорошил этот официальный тон. Он что, ему одолжение делает? Он — ему? О Дьявол, он ведь был готов снова извиниться, попросить прощения, да что угодно сделать, а тут — «не собираюсь докучать присутствием»! И это после того, что этот неразумный ангел наговорил вчера? Или он считает, что это можно, что это так и надо? Внутри вскипела обжигающая терпкая злость.       — И ты даже не извинишься? — поинтересовался Адрамелех, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку. Анастиэль обернулся.       — За что?       — Да за то, что ты… что ты сказал вчера, за это самое!..       — Ах, это я должен извиняться? — мгновенно вспыхнул Анастиэль, густо покраснев до корней волос. — Я? Ты ведь виноват, ты!.. и я… я ничего…       — Перестань, ты выглядишь жалко! — жёстко оборвал Адрамелех. — Господи, какого идиота ты мне послал! Ты… ты просто… просто… О чёрт! Надеюсь, скоро ты избавишь меня от своего общества… буду безмерно счастлив никогда не больше не увидеться с тобой!       Он повернулся, скрипя зубами от безысходного гнева; Анастиэль, захлёбываясь и почти срываясь на визг, торопливо добил его в спину:       — Я тоже! Вот… вот и прекрасно!       — Прекрасно! — язвительно откликнулся Адрамелех, врываясь в свой кабинет. В ответ донеслось стихающее плачущее: «Прекрасно!»       С тех пор они почти не разговаривали и совсем друг друга не касались. Анастиэля не перевели, произошла какая-то путаница с документами, ему не хватило справки для полного рекомендательного комплекта, и он обегал все этажи и утоптал все пороги райского офиса, но так ничего и не добился. Они продолжали работать — но их совместное существование превратилось в настоящий Ад: обоим хотелось вернуть всё как было, но ни один не понимал как. И им ничего не оставалось, кроме как ежедневно ссориться по мелочам, по поводу и без, просто чтобы вылить зудящее раздражение, иначе оно съело бы их изнутри.       Год. Целый год в подвешенном состоянии маятника, год без поэтических вечеров, чтения Тютчева, утреннего кофе, партии в шахматы, даже без рукопожатия… Это могло свести с ума. И сводило — Адрамелеха уж точно.       И Агата, несомненно, знала об этом — потому и пришла — но он, путаясь в словах и отчаянно жестикулируя, тыча носом в её пахнущий турецкой розой шарф, ругаясь и временами рыча, рассказывал и рассказывал ей всё, что мучило его этот неизмеримо долгий год. Она сочувственно кивала, покачиваясь на ручке кресла. Её шарф щекотал Адрамелеху висок.       — И вот он исчез! Опять! Он уходит вот так, на всю ночь, а я каждый раз боюсь, что он не вернётся… о Дьявол, это очень глупо, я знаю, но… но ничего не могу поделать с собой…       Агата задумчиво прикурила. Её чёрные глубокие глаза затуманились.       — Ты болен, mon ami. Тебе стоит отдохнуть. Поговори с Вельзевул и отправляйся во Францию: ты так давно не видел Лувр… Сена в это время года спокойная, прогуляешься по Елисейским полям, взглянешь на Монмартр и Эйфелеву башню…       — Она же безвкусная, я всегда говорил, — пробурчал Адрамелех, удобно устроившись на коленях Агаты и не открывая глаз. — Зачем поставили, только уродует город…       Она с улыбкой почесала его за рогами.       — Тебе ведь нравится Париж?       — Нравился. Но то, что с ним сотворили сейчас, ранит мои больные нервы. Нет, во Францию не стоит.       — Но ты же всегда питал к ней слабость.       Адрамелех зевнул.       — Франция, родина вольнодумства, колыбель революции… мы славно повеселились в ней, это правда. Французы вообще милые ребята, если не бросаются на баррикады и не вопят «Свобода, равенство, собственность!»… Но нет, за пятьсот лет даже bonne vieille France приедается.       — Тогда куда ты хочешь?       Он поёрзал.       — Может быть, в Крым… там мило… или на Кавказ, хотя… ради Дьявола, нет, нет, никогда больше… в Петербург. Именно, в Питер. Я соскучился по нему. Можно было бы сходить на набережную и…       Адрамелех вдруг отпрянул от Агаты, вскочил, быстро-быстро замотал головой и бросил на неё полный раздражения взгляд — она лишь развалилась в кресле, закинув ногу на ногу и поигрывая покорным шуршащим шарфом. По капризным, тонко очерченным губам расплескалась самоуверенная усмешка.       — Ты… ты меня дурачишь! — Адрамелех топнул ногой, яростно взметнув хвост. — Хочешь, чтобы я поверил, что ты есть, да? Развела меня на монолог… с-стерва!.. И сидит, сидит улыбается! Нет, душенька, я не потерплю такого в моём же кабинете — а ну давай, вставай! Поднимайся и вон отсюда!       Он ухватил её за локоть, рванул на себя, но Агата не поддалась, беззвучно хохоча и звеня браслетами. Страусиное перо задело Адрамелеха по губам.       — И ты ведь поверил, mon ami, даже не вздумай отнекиваться! Я видела! Ах, как легко поймать тебя на удочку… неудивительно, что mon ange постоянно это проворачивает.       Он отпустил её, тяжело дыша и подёргивая кисточкой хвоста.       — Убирайся. Я не желаю тебя видеть.       Агата откинула голову и покачала маленькой изящной туфлей.       — Нет, mon ami. Лучше налей нам ещё шампанского, во рту пересохло… и мы продолжим нашу беседу.       Её очевидная кокетливая наглость одновременно злила и забавляла его. Агата не уйдёт… Она всегда своего добивается.       — Набиваешься мне в личные психотерапевты? — криво усмехнулся Адрамелех, однако потянулся за бутылкой.       — Заметь, ты сам это сказал.       Она провела указательным пальцем по краю бокала, наблюдая за тем, как жадно и ненасытно пьёт Адрамелех, дёргая горлом, сжимая и разжимая кулак; его хвост дрожал, грудь тяжело вздымалась. Повисшая над ними тишина дышала обречённостью. Наконец он звонко перевернул опустошённый в пятый раз бокал и хлопнул им по столу, по-кошачьи поведя носом, ловя призрачные, недоступные для людского обоняния запахи; зрачки сузились, в движениях появилась звериная грация. Адрамелех начинал пьянеть.       Агата пригубила шампанское и опустила длинные пушистые ресницы, скрывая задорное веселье в зрачках.       — Но признайся, ты всё-таки хотел убежать. Один, как раньше. Хотел ведь?       — Может быть, — замурчал Адрамелех и, опрокинув стул, залез с бокалом в руке на столешницу. — Да, может быть! Я, знаешь… после этого… я подумал, мне ведь терять нечего, он сам только и ждёт случая разойтись… зачем долго тянуть? Лучше сразу… и с концами!.. И с концами!..       — О, и куда бы ты подался? — ласково спросила Агата. Адрамелех пьяно и насмешливо фыркнул.       — Да мало ли куда… Земля огромна!..       — Недостаточно огромна для того, чтобы тебя не нашли.       Он покачал головой и хитровато прищурился.       — Нет, никто не найдёт меня: я нашёл старые карты в наших архивах… там есть пара местечек, которые по ошибке не перенесли в новые атласы… о нет. Я бы нашёл где спрятаться… пусть и не на Земле… и не на Земле, хотя эта старушка ещё ого-го… но ведь есть же Крабовидная туманность или Магелланово Облако… в конце концов, жить можно даже на Сатурне. Я бы прожил… если с книгами, то ничего… можно…       — Старые карты, значит? — Агата гибко подалась вперёд и прикусила нижнюю губу; её глаза засверкали, будто чёрные алмазы в отсветах камина. — Задумал аферу, да? Плохой мальчик…       — Плохая девочка, — лукаво усмехнулся Адрамелех, соскочив на пол и доставая новую бутылку. — Я хотя бы не танцевал стриптиз…       Агата притворно ахнула.       — Я танцевала, по-твоему?       — А тебе напомнить? — отозвался он и поднёс к губам полный бокал. — Кажется, 1867 год, лето, дача графа Орлова… Гости были изрядно шокированы…       — Я только немного!       — Ты довела его престарелую мать до инфаркта.       — А она назвала меня «разгульной девкой», — повела обнажёнными плечами Агата. — И потом, это же по-дружески!..       — С графом у вас все три раза тоже по-дружески были? — язвительно и игриво поинтересовался Адрамелех, опускаясь в кресло. — Ты понимаешь, что это как бы моё тело тоже, и мне не всё равно, что с ним происходит?       Она состроила обиженную гримасу.       — Ты не можешь запретить мне веселиться.       — Да если бы ты только веселилась!.. Ты же… ты одно сплошное бедствие! Клянчишь, клянчишь, просишься наружу, я выпускаю тебя, дурак…       — Ты не дурак, ты просто очень хороший, — мурлыкнула Агата, подперев щеку рукой в чёрной перчатке.       — Допустим, — моргнул Адрамелех, — значит, выпускаю тебя, и не успеваю я оглянуться, как — бах! — уже стрелецкий бунт! И потом опять — бах! — убит Пётр Фёдорович! Ба-бах! — большевики у власти! И — бум! — СССР развалился! Это нормально, да? Ты можешь пять минут посидеть, не создавая неприятности, которые я должен расхлёбывать?       — Ты утрируешь, mon ami, — ответила Агата, явно развлекаясь.       — Ничуть! Представь, я решил навестить Герцена в Лондоне, взглянуть на его «Колокол», ты отпросилась ненадолго… ага, помнишь! Адом клянусь, помнишь! И не стыдно?       Агата, пощипывая мочку уха и беспардонно улыбаясь, цокнула языком:       — Не-а.       — Стерва! — воскликнул Адрамелех, постёгиваемый добродушным раздражением. Он уселся боком в кресло, отпил шампанского и свесил ноги с подлокотника. — Я ничего не помню, выхожу утром на кухню, смотрю «Дейли Телеграф»… И что, чёрт возьми, я там вижу? Вчера ты была в Мадриде, позавчера — в Риме, а сегодня ночью гуляла по Амстердаму! Мать твою, почему я узнаю то, что со мной происходит, из грёбаных газет?!       — C’est la vie, — хмыкнула Агата. Он стукнул по полу хвостом с явным презрением.       — Allez au diable. — Адрамелех повертел в руках пустой бокал. — Philosophie farfelue.       Она провела мундштуком по ликёрного цвета губам.       — О, ещё не подзабыл французский?       — Pas du tout. За кого ты меня принимаешь?       — Лишь за того, кто ты есть, — томно произнесла Агата и поднялась, звеня серёжками. Адрамелех запрокинул голову, когда она слабо дотронулась до его волос; Агата прошествовала через кабинет и, не снимая туфель, грациозно, невесомо, словно играючи разлеглась на столе, поигрывая кончиком шарфа. Её скошённый огневой взгляд следил за Адрамелехом.       — Хочешь ещё шампанского? — Он встал, приблизился к столу и принялся рыться в бутылках. — Выпьешь на дорожку?       — Ты меня уже выпроваживаешь?       — Я занимаюсь этим последний час, зайка моя, — промурчал Адрамелех, опустив подбородок на стол и кокетливо глядя ей в глаза. Она потрепала его по щеке.       — Неужели, мой зайчик? А шампанского не надо. Обойдусь.       — Ты совершенно невозможна, ты это знаешь? — спросил он, вернувшись в кресло и полируя бокал об обивку. — Когда убегу, ни за что не возьму тебя с собой…       — Всё ещё надеешься? Мon ami, ты хоть понимаешь, насколько это незаконно? — сощурилась Агата. Адрамелех независимо расправил плечи.       — Законы придуманы дураками для дураков.       — О да… а ты всегда считал себя умным… очень умным… это тебя и сгубит.       Они одновременно посмотрели друг на друга — словно скрестились две шпаги. По шее Агаты змеилась нить чёрных жемчужин, смоляные распушённые волосы щекотали горячую смуглую кожу, пальцы отбивали плясовой мотив. Адрамелех ждал.       — Никуда ты не убежишь, — вкрадчиво произнесла Агата, улыбаясь. — От себя сбежать не получится, и тебе об этом известно… ты слишком умён, mon ami. Имей мужество взглянуть правде в глаза.       Он попытался привстать и не смог. Ноги не слушались.       — Чего ты добиваешься?.. Ты… ты моё сновидение, мой кошмар, порождение моего больного мозга… чего ты хочешь от меня? Чего? Тебя даже не существует в реальности, ты… Тебя нет! Нет!       — Ну-ну, без оскорблений, mon ami. — Агата прикрыла левый глаз. — Я же не кричу, что тебя нет, хотя имею на это, пожалуй, не меньше прав, чем ты. Я — половинка тебя, mon ami, нравится тебе это или нет.       Адрамелех тихо зарычал.       — Просто исчезни.       — Вот ещё. Сначала ты выслушаешь меня. Тебе же плохо, плохо, и ты боишься в этом признаться. Это даже смешно.       — Пошла вон.       Агата прикусила край шарфа. Её происходящее, очевидно, забавляло.       — Честное слово, mon ami, так мучиться из-за пустышки!.. Ты же не верил в любовь, помнишь? Ты смеялся над ней…       — Заткнись уже, — огрызнулся Адрамелех. — Когда это было — тысячи лет назад! Я только что Пал и… ну кто будет верить в любовь, когда его сбросили с Небес! А потом… потом появились люди. И Миша, зараза, и Саша, и ещё один Саша, и… и Тамара.       — И, как вишенка на торте, — mon ange, — проронила Агата.       — Notre, — прервал её Адрамелех. Она пожала плечами.       — Наш так наш, кто бы спорил. И ты думаешь, что теряешь его… что уже потерял, как всех их… всех, кого ты любил до этого… и тебе хочется повеситься, ведь так? Я права?       — Ты всегда права, — простонал он, спрятав лицо в ладони. — И за это я тебя ненавижу.       — О, mon ami, не обманывай себя. — Агата стекла со стола и, мягко усмехаясь, подошла к нему. — Я всё знаю… И твои страхи, и терзания, и сомнения… и даже то, что ты увидел дно стакана, топя отчаянье в вине… Правда?       — Уйди… — выдавил Адрамелех. — Уйди, или я не знаю, что сделаю с тобой… или собой…       — Со мной — ровно ничего, — заявила Агата хладнокровно, присев на краешек тумбочки, — ибо обидишь словом бешеным — станет больно самому… А худшее из того, что ты мог бы сделать с собой, ты уже обдумал… Эстет и на смертном одре, да? Уходить, так со вкусом?       Адрамелех окинул её безжизненным взглядом, в котором сквозило усталое отчаяние. О да, конечно, он размышлял об этом с тех пор, как они с Анастиэлем рассорились, не один раз. Прогадывать пути отступления на случай неудачи — вполне разумная стратегическая тактика, а он… он просто выдохся. Ему надоело. Бороться, страдать, геройствовать — да, это звучит здорово, но на деле… Жизнь временами становится редкостной гадостью. И его всё давно достало.       Конечно, он сумел бы уйти красиво: в накрахмаленной рубашке и новом галстуке; надел бы перстни, расчесался, истратил весь дорогой парфюм, побрился изящным ножичком, подарком Екатерины Великой, поставил бы Бетховена, сел в любимое кресло, перечитал бы напоследок письма Блока… и небрежно, так, словно это портвейн или виски, выпил бы из хрустального бокала святую воду…       Демонам полезно водить дружбу со священниками. Адрамелех водил века три назад и тогда же обзавёлся небольшим графинчиком, который хранился у него в тайнике.       Да, у него имелся билет в один конец, на тот случай, если существование станет совсем уж невыносимым… как сейчас.       — Ты не сделаешь этого.       Агата не спрашивала. Она приказывала.       — Неужели? Ты сомневаешься в моей смелости?       — Напротив — я слишком уверена в твоём благоразумии, mon ami. Расставаться с жизнью из-за любви… право же, это ребячество. Ты не Ромео. Твоей жертвы не оценят, поверь, а если и поплачет над мокрым пятном некий ангел… тебе это доставит мало утешения.       Адрамелех помолчал. Агата проследила за его взглядом.       — Да, мы оба знаем, где оно находится. Но повторяю — ты этого не сделаешь.       — Тебя же здесь нет… — почти умоляюще прошептал он. — Нет… Уходи, уходи, я не желаю… я не верю тебе… тебя нет…       — Возможно. — Агата встала, легонько стукнула его мундштуком по губам. — Но признай, тебе бы так хотелось, чтобы я и вправду была тут.       Скрипнула дверь. Аромат турецкой розы и пачули плыл по комнате.       — Если я захочу, я сделаю, — прошипел Адрамелех сквозь зубы, выпрямившись и глядя в одну точку напряжённым твёрдым взглядом. Ему рассмеялись в спину.       — Я знаю, mon ami. Но штука в том, что ты не захочешь. Ты слишком любишь жизнь… и веришь во второй шанс.       — Ушла бы ты поскорее… — пробормотал он. Шлейф шарфа задел его плечо.       — Ты думал, любовь — это боль? Ты ошибся: любовь — это ад, — прошелестела пустота на прощание. Адрамелех скрипнул зубами.       — Обязательно было напоминать?