Когда плачут ангелы

Прочь лети, святая стая, К старой двери Умирающего рая! Стерегите, злые звери, Чтобы ангелам самим Не поднять меня крылами, Не вскружить меня хвалами, Не пронзить меня Дарами И Причастием своим! У меня в померкшей келье — Два меча. У меня над ложем — знаки Чёрных дней. И струит моё веселье Два луча. То горят и дремлют маки Злых очей. Александр Блок.

      Анастиэль не привык бояться себя. Раньше он не знал, даже вообразить не мог, каково это — страшиться фантазий, мыслей и ощущений, таящихся в собственной душе. Так ведь… не бывает. Только не с ним, во всяком случае, не с ангелом Господним — может, и не очень удачливым, да и не слишком усердным, но искренне старающимся. Или… или не искренне… или не старающимся… Анастиэль запутался глубоко и безнадёжно. Он не хотел бояться себя, но это новое чувство липкого вездесущего страха давно подспудно таилось в его сердце, необъяснимое и неотвратимое, как рок. Вина струилась ядом по жилам.       Конечно, он виноват. Ответственны они оба, но виноват — он.       Признать это вслух оказалось неожиданно сложно — это же всё равно что расписаться в собственном падении, в грехе, который так прочно вошёл в жизнь, что почти перестал быть грехом. Да и… да и не был им никогда. Если Анастиэль ещё и верил во что-то, так в то, что любовь не имеет ничего общего с пороком. А если имеет… то стоит признать, что без этого порока он не видит смысла в жизни вообще и в его собственной жизни в частности.       Такие мысли попахивали богоборческими настроениями, но Анастиэль чересчур долго прятался от них, и ничем хорошим это не закончилось. Ни для него, ни… ни… ни для Адрамелеха.       О напарнике вспоминать было тяжело. С их последней крупной ссоры прошло уже два года: напряжение спало, конфликт загладился, но не исчез — ничто в этом несовершенном мире не исчезает бесследно, как успел понять Анастиэль. Не то чтобы он понял это сам… скорее, его аккуратно подвёл к этой мысли Адрамелех. Анастиэль с горечью думал, что обязан своему инфернальному коллеге слишком большим количеством умных мыслей.       Они возобновили официальное общение: короткие рукопожатия по утрам, кивки, отстранённые приветствия, но этого было недостаточно. Этого не могло быть достаточно, не после того, что происходило между ними в течение десяти предыдущих лет их сотрудничества — до злополучного похода в кино — и особенно после сцены на голубом диванчике. Это словно глотать селитру: чем больше пьёшь, тем больше хочется пить.       Они оба хотели пить. Долго. Чертовски долго. Дольше, чем могли бы выдержать человеческие существа в их положении, но они не были людьми, и в этом заключалось величайшее несчастье и неслыханная радость.       Или только несчастье. Вероятнее всего, только несчастье, да.       Анастиэль чувствовал внутри жгучий клубок стыда и неловкости, и он хотел распутать этот клубок; наверно, ему следовало извиниться, но удобного момента всё не представлялось, и он откладывал и откладывал, трусил и трусил до бесконечности. Он плохой ангел. Даже хуже — он плохой друг и просто… плохой. Его упорное молчание становилось преступлением против себя, против Адрамелеха, против их общего Чувства — именно так, с заглавной буквы. Оно имело право на существование… всегда имело, задолго до того, как его осознал Анастиэль. Какие-то вещи существуют независимо от того, принимаешь ты их или нет.       Они просто есть. И от них больно.       Стояло прохладное лето, пасмурное и ленивое. Прорастал свежей травой июнь. Александр с друзьями вышел на прогулку, и его хранители последовали за ним в отдалённый глухой парк, утопающий в безмятежной зелени: там желтели старой плиткой тропинки, прыгали по стволам молодые лучи сонного высокого солнца и тенькали синицы. Поволокой застыла над кронами деревьев полуденная тишина. От нагретого бордюра поднимался пар. Двенадцатилетний Александр, смеясь, шагал впереди в окружении таких же обычных двенадцатилетних мальчиков; Анастиэль, потупив голову, семенил за подопечным на расстоянии, а Адрамелех бодро шагал по спинкам низких скамеек, раскинув руки и болтая хвостом то вправо, то влево для равновесия. Анастиэлю казалось, что демон мурлычет. Впрочем, вероятнее всего, ему не казалось.       Адрамелех запрокинул черноволосую голову с франтовато подпиленными рогами, не удержался от театрального жеста и спрыгнул на землю — бесшумно, мягко, как кошка. Поморщился. Затем откашлялся.       — Пыльновато тут, — заметил как бы между прочим. Анастиэль промолчал.       Александр с компаний скрылись из виду, и это беспокоило Анастиэля. Он остановился, поправил кремовое пальто и огляделся — их мальчик был где-то здесь, он слышал его голос буквально минуту назад… пропал. Ушёл дальше и намного обогнал их, а Анастиэль, приставленный лично к нему ангел-хранитель, и не заметил. Какой же он неудачник. Анастиэль со вздохом передёрнул плечами и обронил не оборачиваясь:       — Где Александр? Не помнишь, куда он свернул?       — Не-а. — Адрамелех опёрся на скамейку и прищурился. — Не помню.       В его голосе бархатом зашипели низкие мурчащие нотки. Анастиэль слишком хорошо их знал.       — И что нам делать теперь? — обречённо спросил он. Адрамелех облизнулся.       — Он найдётся рано или поздно. А мы… мы можем прогуляться. Ты ведь давненько не пробовал шаурму, правда? Тут неподалёку есть одно славное местечко…       Они оба в достаточной степени дураки, если позволяют себе такие разговоры, решил Анастиэль. Иногда ему казалось, что он должен думать за двоих… за исключением тех моментов, когда он не способен думать вовсе. Присутствие Адрамелеха порой действовало как тяжёлые наркотики и сводило с ума в считанные секунды.       Он хотел помириться, но… не так. Не так, чтобы это выглядело соблазнением. А оно… а сейчас оно именно им и выглядело, и Адрамелех об этом знал, и его всё устраивало.       — Ты снова пытаешься меня искусить, — совершенно несчастным тоном сказал Анастиэль и двинулся дальше. — Раз, два, три…       Тёмные глаза Адрамелеха на мгновение стали ещё темнее и полыхнули молниями. Он вцепился выщелкнувшимися когтями в дерево скамейки, и Анастиэль спиной ощутил волну обиды, захлестнувшую его напарника.       — Прекрати считать, ангел, это раздражает, — грубо отрезал Адрамелех. С его губ сорвалось кошачье шипение. — Если я по-настоящему захочу раздразнить тебя, поверь, тебе ничто не поможет.       Анастиэль опять остановился. Оглянулся, вздёрнув подбородок.       — Кроме включившегося света, да?       Нить, соединившая их на мгновение, разорвалась вновь, и Анастиэль опять почувствовал себя виноватым. Адрамелех молча развернулся и зашагал по политому газону вглубь парка, заложив руки за спину и нервно поводя хвостом. Анастиэль помедлил с минуту и последовал за напарником. Больше делать всё равно было нечего.       На перекрёстке жёлтых дорожек выросла белая церковь, маленькая, с острыми золотыми куполами и поросшими мхом ступенями. Анастиэль притормозил, осматривая её. Он… давно не был в церкви. Так давно, что уместнее было бы сказать «никогда». Внутри этого неприметного строения теплилось нечто родное и знакомое, близкое, невнятно тёплое, нечто божественное, и Анастиэль почувствовал, как отчаянно хочет войти. Носить благодать внутри — это одно, но чувствовать, как она обволакивает тебя, ласкает, нежит… о, это совсем, совсем другое. Он неосознанно сделал шаг вперёд.       — Милое местечко, — произнёс Адрамелех. Анастиэль вздрогнул, словно только сейчас вспомнил об его присутствии.       — Д-да? — выдавил он. Адрамелех изогнул бровь.       — Да. Определённо. Какой век, пятнадцатый? Шатровый стиль? Хорошо смотрится.       Анастиэль пожал плечами. Церковь тянула его к себе, как огонёк притягивает мотылька.       — Я слышал Александра, он где-то поблизости, — невозмутимо продолжал Адрамелех, расстёгивая и застёгивая пуговицы на рукавах. — Подождём его здесь?       — Ага, — кивнул Анастиэль, приближаясь к церкви и не в силах оторвать от неё взгляда. — Ага. Конечно. Я на минутку…       Адрамелех наблюдал за ним с явным недоумением. В складках над переносицей залёг вопрос.       — Куда ты? — окликнул он Анастиэля, уже взошедшего по ступенькам и взявшегося за ручку двери.       — Я хочу войти, — пробормотал Анастиэль и раскрыл двери. Изнутри пахнуло прохладой, успокоением, сквозящей позолотой Света, осевшего на сводах, стенах и пороге, и чем-то ещё, неуловимым, непостижимым, что мог бы почувствовать лишь ангел. Это была божественная милость, плескавшаяся в дряхлых стенах забытой людьми, но не Богом, церкви. Анастиэль врос ботинками в землю. Он закрыл глаза, приоткрыл рот и откинул голову; ветер взъерошил копну светлых кудрей, и слабое дыхание Рая эхом отразилось от изгиба потрескавшегося потолка.       Как жаль, что он не был здесь раньше. Это… всё равно что вернуться домой.       — Что там такого интересного?       Анастиэль едва не подпрыгнул на месте: Адрамелех, засунув руки в карманы, стоял внизу, не осмеливаясь подняться. Тут, должно быть, освящённая земля, как-то отстранённо подумал Анастиэль и зачем-то притопнул ногой.       — Возвращайся… поищем Александра? Что думаешь?       Это прозвучало почти жалобно. Анастиэль кивнул — медленно, тяжело, как заворожённый.       — Сейчас.       И он вошёл. Шаг через порог, пустота в груди, разлившееся под кожей тепло… словно полёт к небесным сферам. Наконец-то. Наконец-то. Он почти улыбнулся, когда понял, с какой безжалостной нежностью свет проникает в него, приподнимая над землёй. Он так хотел этого. Он так скучал по этому.       Анастиэль тихо засмеялся, беспричинно и тонко, как смеются сумасшедшие.       — Ангел!..       Адрамелех, всё же решившийся преодолеть ступеньки, застыл у двери, не входя вовнутрь. Его хвост лихорадочно метался туда-сюда.       — Ну чего ты застрял? — раздражённо бросил Адрамелех: его очевидно нервировало такое количество небесной благодати в непосредственной близости от него. Он провёл языком по сухим губам. — Давай скорее! Наш подопечный там один, а ты… а ты…       Анастиэль медленно развернулся.       — А я — что? — по слогам спросил он. Сияние божественности ослепляло, пьянило, как вино, и он однозначно был немного не в себе.       — А ты торчишь тут! — выпалил Адрамелех, на которого печать райского присутствия влияла так же одуряюще и который тоже был не в себе, но в плохом смысле. — В этой… развалине! В этой… этой… да в этой…       Адрамелеху изменило его обычное красноречие; он яростно умолк, сглатывая и сжимая кулаки. Веко Анастиэля подёргивалось. Казалось, что они оба сошли с ума и сейчас находились так далеко от примирения, насколько это вообще было возможно. Анастиэлю стало обидно, словно его ударили, обидно за эту крохотную скромную церковь, за то, что его фактически упрекнули в том, что он чувствует себя здесь дома. Он вызывающе приподнял подбородок и шагнул к выходу, и в порыве оскорблённой запальчивости с его языка сорвались хлёсткие стихи Ахматовой:       — Высокомерьем дух твой помрачён, И оттого ты не познаешь света. Ты говоришь, что вера наша — сон И марево — столица эта. Ты говоришь — моя страна грешна, А я скажу — твоя страна безбожна. Пускай на нас ещё лежит вина, Всё искупить и всё исправить можно!..       Он остановился, глотая стылый звенящий воздух. В зрачках Адрамелеха поселилось больное загнанное выражение, и он крепче сжал косяк двери; хвост безвольно повис. Анастиэль мотнул светловолосой головой. Что он… что он только что сказал? Что это было? Зачем? Его покачивало, точно пьяного, и в глазах рябило от бешеной концентрации небесного света, пронизывающего каждый камень провинциальной маленькой церкви. Осознание подступало волной тошноты: он сделал что-то непоправимое.       О Боже… он никогда не умел держать рот на замке.       Адрамелех подался вперёд, и в линии его рта залегло страдание, от которого остро кольнуло сердце. Анастиэлю стало больно. Он не имел права так говорить с тем, кто единственный был с ним рядом все эти годы на Земле, с тем, кто поддерживал, учил и направлял его, кто дал и открыл ему так много, так, Господи, много…       Адрамелех заговорил — тихо и моляще.       — Зови надежду — сновиденьем, Неправду — истиной зови, Не верь хвалам и увереньям, Но верь, о, верь моей любви! Такой любви нельзя не верить, Мой взор не скроет ничего: С тобою грех мне лицемерить, Ты слишком ангел для того.       У Анастиэля задрожали руки и ноги, и он с трудом сглотнул, ощущая непозволительную слабость в мускулах. Это было уже слишком ясно. Это… откровенно и нараспашку.       Опасно.       Боже правый, очень опасно.       Он сделал незаметное, скользяще-невесомое движение вперёд, просто перенёс вес тела с правой ноги на левую, потянулся к выходу, но Адрамелех оказался быстрее — как обычно. Он одним широким шагом пересёк порог и, к невыразимому ужасу Анастиэля, оказался прямо на освящённой земле.       Сумасшедший.       — Ну чего, чего, чего ты ещё хочешь? — затараторил Адрамелех горячо и быстро, и по его изменившемуся лицу было видно, какое мучение для него — оставаться неподвижно на месте. От сковывающего страха за напарника Анастиэль лишился дара речи — он стоял, вытянув безвольные руки вдоль тела, и моргал. Это не могло быть правдой.       О Господи… пожалуйста, нет, не надо.       Адрамелех зашипел гортанно и хрипло, как никогда не шипел прежде, крепче вдавил ботинки в пол и клыками прикусил до крови губу. Его пальцы беспорядочно подёргивались — на это было физически страшно смотреть. Но Анастиэль смотрел. Отвернуться было выше его сил. Серо-голубые глаза с трепещущими ресницами глядели перепуганно и поражённо, и мироздание со свистом схлопывалось, складывалось, как раскладушка, и это, в конце концов, не имело никакого значения.       Это никогда не имело значения.       — Я ведь уже извинился! — просвистел Адрамелех, извиваясь в безмолвной судороге. — Ты хочешь, чтобы я сделал это опять? Ну смотри! Смотри!       Он как подкошенный рухнул на колени, и Анастиэля прошибло током. Это было неправильно. Это было больно — для Адрамелеха и для него. Он не мог представить, как жжётся святая земля, но ощущения, наверно, были ужасными: словно обнажённую кожу придавили раскалённым куском железа. Или ещё хуже.       О нет.       Анастиэль будто очнулся, распахнул полные ужаса и изумления глаза и услышал чей-то голос, срывающийся на визг — его собственный голос, как понял он мгновение спустя:       — Что ты делаешь?!       А потом за спиной распахнулись белые сильные крылья — от нервов, разумеется, — но Анастиэль забыл о них, забыл, что умеет летать, потому что вдруг бросился бежать, задыхаясь и спотыкаясь; он не помнил, с какого по счёту шага взлетел, но он оказался в воздухе, подхватил Адрамелеха и вынес его из церкви, больно приложившись крылом о косяк двери. Они очутились на улице; Анастиэль усадил обессиленного Адрамелеха на скамейку, спрятал крылья лёгким движением плеч и опустился на колени около напарника. На брюках Адрамелеха дымились длинные рваные следы, и Анастиэль содрогнулся при мысли о том, в каком состоянии должна быть кожа под опалённой тканью. Это было так невыносимо глупо, невыносимо прекрасно и… просто невыносимо, как всё, что совершается во имя любви, что Анастиэля сорвало.       Осознание собственной вины придавило камнем: он схватил ещё не пришедшего в себя Адрамелеха за руки, уткнулся в них лицом и по-детски заплакал. Адрамелех напрягся, попытался высвободить руки из цепкой чужой хватки, но Анастиэль лишь крепче стиснул его запястья. Он плакал всем телом — безнадёжно, отчаянно, захлёбываясь слезами и утопая в цепочке всхлипываний. Рыдания сворачивались судорогами у сердца. Ему жгло горло и глаза. Анастиэль прижался губами к ладоням Адрамелеха, потом опять, и опять, и опять, и больше он ни на что не был способен. Он чувствовал себя выжатым и опустошённым — и жутко, жутко виноватым.       — Прост-и-и мен-ня, — выдавил он, задыхаясь. — П-прости, я… я н-не хотел, чтоб-бы ты… я тебя так… очень… очень… больше жизн-ни, больше всего на с-свете… прости-и-и…       Пальцы Адрамелеха запутались в его волосах, и Анастиэль крупно вздрогнул, сполз ниже и нелепо обнял колени, прижавшись к ним щекой.       — Не надо, — сипло проговорил Адрамелех где-то над головой.       — Надо… надо…       Если творящим чудо руководит любовь… он не может навредить.       Анастиэль моргнул; по щеке проскользила тёплая слеза, и едва заметным вибрированием воздуха отозвалось вспорхнувшее в летнее небо чудо исцеления. Адрамелех насторожился. Анастиэль тихо провёл рукой по его ноге, чтобы успокоить.       — Всё будет хорошо, — сказал он. — Прости меня.       Он осторожно поднял взгляд и увидел, как кивает Адрамелех, как искривлены его плотно поджатые губы и страдальчески нахмурен лоб. Анастиэль встал. Он не знал, что делает, — вернее, знал, и это знание было таким безумным, что он предпочёл забыть о нём. От знаний хорошего ждать нечего. Лучше забыть. Не помнить. Не осознавать.       Он опёрся коленом на скамейку между ног Адрамелеха, привстал и взял смуглое лицо напарника в ладони. Адрамелех насторожился ещё больше. В его глазах появился пугливый вопрос — и тайное предупреждение. Анастиэль ласково погладил его щёки пальцами, наклонился и запечатлел на его лбу мягкий короткий поцелуй — дружеский, братский, целомудренный. И Адрамелех испугался — это было видно. Хвост тревожно мёл жёлтые плиты внизу.       — Золотце… — начал он, но Анастиэль не позволил ему договорить: качнулся вперёд, наваливаясь на Адрамелеха всем телом, и опустил руки на его напряжённые плечи. Погладил их. Спустился к предплечьям.       — Тише, — прошептал Анастиэль и прислонился влажным лбом ко лбу Адрамелеха. Они оба тяжело дышали. Краем помутнённого сознания Анастиэль понимал, что крепкие руки Адрамелеха схватили его за полы пальто и держат так сильно, что вывернуться уже невозможно, но он и не хотел выворачиваться. Когти с тонким треском распарывали кремовую ткань.       — Остановись.       Еле слышная просьба растаяла в воздухе, и Адрамелех распахнул тёмные опьянённые глаза. Анастиэль покачал головой: он чувствовал тепло чужого тела, плавился от жара чужого дыхания, глотал дразнящую сухость чужого парфюма… и не собирался останавливаться. Он склонил голову и щекотно и неумело поцеловал Адрамелеха в шею. Это оказалось очень легко и очень приятно. Анастиэль замер на мгновение, слушая низкое кошачье шипение, потом подумал и поцеловал ещё раз. Смуглые пальцы впились ему в спину, и ухо обожгло нечто, отдалённо напоминающее рычание и стон одновременно.       — Остановись, — сказал Адрамелех, неимоверным усилием отстраняя Анастиэля от себя. — Слышишь? Остановись, иначе я возьму тебя прямо здесь.       Анастиэль посмотрел ему в глаза вдумчиво и серьёзно и произнёс:       — Хорошо.       Он обнял поражённого Адрамелеха за шею и взъерошил его чёрные волосы на затылке.       — Ты сумасшедший, — сказал Адрамелех.       — Нет. Нет. Я просто так больше не могу.       Он коснулся губами виска, скулы, щеки, и Адрамелех рывком потянул его на себя, а потом, поскуливая, спрятал лицо в складках светлого пальто и что-то полоумно забормотал, пока Анастиэль покрывал дрожащими поцелуями его голову.       — …В своем несчастье одному я рад, Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.       Он горячо и торопливо поцеловал рёбра Анастиэля, скрытые двойным слоем ткани, потёрся о них рогами и застыл. Анастиэль чувствовал, как его бьёт мелкий озноб. Внутри разливалось дурманящее жжение, ударяя в голову и собираясь в тёплый комок внизу живота, и он не вполне понимал, что делать дальше, но догадывался, что тело подскажет ему. Он опять поцеловал Адрамелеха в смуглую шею и уже взялся за пуговицы пальто, как вдруг сильные руки схватили его за кисти и осторожно, но настойчиво сжали. Анастиэль посмотрел на напарника сверху вниз: тот качал головой, с трудом глотая воздух.       — Даже не вздумай, — твёрдо произнёс он. — Ты пожалеешь. Уж я-то знаю. Золотце, оно того не стоит.       — Но… — нахмурился Анастиэль. — Но я точно…       — Нет.       Адрамелех оттолкнул его и заставил сесть рядом на скамейку, накрыв своей ладонью ладонь ангела.       — Нет. Это… это слишком серьёзный шаг, и… если ты потом решишь, что это не то, что тебе нужно, что… что ты ошибся… пути назад не будет. И я не смогу… я не вынесу твоего разочарования.       — Его не будет, — заверил напарника Анастиэль. Он провёл ладонью по его щеке. — Я никогда…       — Я не позволю тебе, — отрезал Адрамелех. — Именно потому, что я тебя — очень. Я не могу так… поступить с тобой, золотце.       Он всё ещё крепко держал его руку, они всё ещё сидели на скамейке, всё ещё золотилось солнечное лето, и было так много этих «всё ещё», что хотелось убежать. Но бежать было некуда. Анастиэль шмыгнул носом и облизнул губы, хранившие тепло, вкус и запах Адрамелеха.       — Хорошо, — проговорил он тускло и встал, не размыкая их рук. — Пойдём искать Александра.