Когда плачут ангелы

Ты знаешь ли, какая малость Та человеческая ложь, Та грустная земная жалость, Что дикой страстью ты зовёшь? … О, сон мой! Я новое вижу В бреду поцелуев твоих! Александр Блок.

      Он Падал. Он Падал, и это было хуже всего, что может выдумать человеческий или сверхъестественный разум, хуже любой из земных, небесных и адских пыток, — совершенно иной сорт боли, изощрённый и безжалостный, раздирающий плоть и дух на всех уровнях мироздания разом. Не хватало сил даже крикнуть. Материя рвалась и трещала, как ветхая ткань, выталкивала его из себя, и вселенная заведённой юлой вертелась перед глазами — если такое выражение можно считать уместным, разумеется, потому что он не был уверен, есть ли у него сейчас глаза. Страшная беспечная сила разбивала его на мелкие части, распиливала на атомы и собирала вновь, чтобы разорвать на клочки в следующую секунду — и каждая такая секунда тянулась вечность.       Анастиэль подпрыгнул на стуле, помянул Господа и проснулся. В воздухе порхали невесомые поблёскивающие пылинки. Неуловимо пахло стерильной чистотой райских коридоров. Анастиэль потёр лоб и зевнул, приходя в себя: по спине всё ещё крались мурашки, руки и ноги сковал железный холод. Приснится же такое, о Боже… Мерзость. Анастиэль зябко перевёл плечами, отгоняя навязчивый застарелый страх. Всё в порядке. Всё… всё хорошо. Он поморщился: неприятно лгать самому себе. Ангелы не должны этого делать.       Впрочем… многое из того, чем он занимался последние четырнадцать лет, не следовало делать ангелам.       Адрамелех жизнерадостно приветствовал его возвращение на кухню строками: «То ли я с тобой осталась, То ли ты ушел со мной, Но оно не состоялось, Разлученье, ангел мой! И не вздох печали томной, Не затейливый укор, Мне внушает ужас тёмный Твой спокойный ясный взор»       Второе четверостишие заставило Анастиэля кисло нахмуриться и поджать губы. Он рассеянно достал из вазы мармелад.       — В чём дело, золотце? — обеспокоенно спросил Адрамелех, используя кисточку собственного хвоста в качестве закладки для сборника Бродского. — Я надеялся, полдневный сон пойдёт тебе на пользу…       — Ничего особенного, — отмахнулся Анастиэль. — Нам пора к Александру? Я готов.       Адрамелех взглянул на наручные часы и грациозно встал.       — Пора. И-и, золотце… постой. — Он мягко удержал Анастиэля за локоть. — У меня тут завелась одна мыслишка… мы давно не устраивали себе выходной. А сегодня тридцать первое октября… канун Дня всех святых и всё прочее… угадываешь?       Анастиэль свёл светлые брови над переносицей.       — Не… не совсем.       Адрамелех вздохнул, мазнув по полу хвостом.       — Я хочу устроить сегодня… бал. Нам с тобой. Мы бы только немного развлеклись, и… сыграешь со мной, золотце?       Анастиэль знал, что такое играть в игры с Адрамелехом: ты непременно проиграешь, и тебе это понравится. Всё равно что шутить с соблазном во плоти. Танец на краю пропасти… о, сколько таких танцев уже было за годы их сотрудничества? Разве ещё один что-нибудь изменит? Вряд ли. Но даже если и да… он больше не боится перемен и готов платить за них соответствующую цену.       — Хорошо. Конечно.       Александр гонял во дворе футбол; его хранители бродили среди обшарпанных многоэтажек, покрытых безвкусной кричаще-салатовой краской. Анастиэль разглядывал асфальт под начищенными ботинками. Шагающий слева Адрамелех невнятно насвистывал что-то то ли из Римского-Корсакова, то ли из Мусоргского и выглядел неприлично довольным жизнью. Анастиэль слушал напарника вполуха. Внезапно его расфокусированный ленивый взгляд, отстранённо блуждающий по земле, наткнулся на грязно-серую бесформенную пернатую массу размером с ладонь, валяющуюся около скамейки. Анастиэль остановился. Склонил голову. Спустя несколько мгновений он осознал, что это мёртвый воробей, и за сердце схватила острая неизъяснимая тоска. Эта птица когда-то была вольной и свободной, рассекала небесные дали, плавала на волнах ветра, а потом… упала. Растеклась куском плоти на земле.       Такова участь всех Падающих.       — В чём дело, золотце? — Адрамелех плавным текучим движением оказался рядом и нахмурился. — О… бедняга…       Анастиэль издал странный тонкий звук, и Адрамелех воззрился на него с недоумением. По бледной щеке ангела скатилась слеза. Наверно, он слишком расчувствовался после сегодняшнего кошмара, или нервы расшатались службой на Земле и близостью одного невозможно-прекрасного во всех отношениях демона, или просто погода была такая, но Анастиэль внезапно понял, что плачет. Понял — и ничего не смог с этим поделать. Только обнял себя крепче, потупил взгляд и слабо затрясся.       Адрамелех неловко погладил ангела по сгорбленной спине, явно не зная, как успокоить его.       — Ну что же ты… ну что… ну…       Анастиэль молчал и глотал слёзы. Адрамелех вздохнул.       — Ладно…       Он щёлкнул пальцами, и воробей, встрепенувшись, жизнерадостно зачирикал и взмыл в хмурое небо. Адрамелех ласково приобнял Анастиэля и развернул к себе; смуглое лицо озарилось улыбкой. Он стёр повисшую на подбородке ангела слезу.       — Нет, жребий смертного творенья, Поверь мне, ангел мой земной, Не стоит одного мгновенья Твоей печали дорогой.       Адрамелех взъерошил Анастиэлю кудри и повёл за собой.       — Идём, золотце, я хотел показать тебе новую клумбу, там много ромашек, ты ведь их так любишь!..       Вечером они устроились на кухне: Адрамелех приглушил свет, сотворил маленький диван для Анастиэля и уселся на кухонном столе. Бросил взгляд на часы.       — Мы начнём в полночь… и у нас ещё пара часов в запасе. На что хочешь их потратить?       Анастиэль цокнул языком.       — Я… я тут подумал… а что ты цитировал сегодня днём? Н-на улице?       Адрамелех замер; хвост дёрнулся вверх и безжизненно обвис, в изгибах приоткрытого рта засквозило затаённое страдание. Он шумно сглотнул и постарался улыбнуться.       — Это… «Демон». Михаил Юрьевич…       — Почитай мне его. Расскажи… пожалуйста.       Адрамелеху показалось, что он разучился дышать. Он моргнул.       — З-зачем, золотце?..       — Я просто… просто хочу. Я так хочу.       Их взгляды встретились, и в серо-голубых глазах Анастиэля полыхнули искорки. Адрамелех прикусил губу.       — Ты… ты уже что-то вычитал об этом, да? — обречённо спросил он.       — Да, — последовал лаконичный ответ. Адрамелех дёрнул щекой и раскинул руки, с натянутой усмешкой балансируя на краю стола.       — Что ж, перед тобой сам печальный Демон, дух изгнанья. Миша, конечно, кое-где, м-м-м… додумал, выразимся так, но между искусством и жизнью всегда следует выбирать искусство. Оно красиво. И… о, поэты не умеют держать язык за зубами, я тогда ещё не успел этого постичь. Рассказал всё, как было… как на духу… чёрт подери…       Анастиэль перевёл дух, сжимая белыми от напряжения пальцами колени.       — Так значит, это…       — Это правда, — докончил Адрамелех. — Увы.       Он щелчком пальцев вызвал книгу и раскрыл её, не стирая с губ всё той же страшной улыбки. Хвост подрагивал.       — Ты хотел, чтобы я почитал тебе? Изволь, золотце.       И быстрее, чем Анастиэль успел бы ответить или хотя бы раскрыть рот, Адрамелех начал читать. Его голос струился мерно и бархатно: он завораживал, пленял, околдовывал, хотелось слушать и слушать его без конца, идти на этот голос, поглощать его, отдаваться ему. Адрамелех отлично знал свои таланты. Их у него имелось в достатке. Он читал страницу за страницей и одновременно вспоминал, мысленно возвращаясь к той страшной трагедии, участником которой ему не посчастливилось стать несколько веков назад. Он был молод. Одинок. Скитался по свету, отчаявшийся и отверженный, и когда он внезапно встретил Тамару… о, ему показалось, что в ней он наконец обрёл всё то, чего ему не хватало «с тех пор, как мир лишился рая». Божественная грация, совершенство линий — искусство как оно есть! Идеальность тела и души должна была восполнить скоротечность жизни этого земного цветка. Адрамелеха тянуло к её чистоте. Ведь не «всё, что пред собой он видел, он презирал иль ненавидел», далеко не всё. Ему была известна истинная красота.       Адрамелех невнятно забормотал, погрузившись в воспоминания, и неосознанно перескочил с третьего лица на первое:       — То был ли признак возрожденья? Я слов коварных искушенья Найти в уме своём не мог… Забыть? — забвенья не дал бог: Да я и не взял бы забвенья!..       Его рот исказила кривая усмешка, и он мотнул рогатой головой.       Анастиэль слушал, затаив дыхание; он не хотел верить и верил. Когда в поэме начали описываться терзания Тамары, измученной сладкими ночными речами, ангел крупно вздрогнул. Святым захочет ли молиться — А сердце молится ему.       О да. О Господи, да. Это было слишком хорошо знакомо: он знал, как умело Адрамелех подбирает слова и как невозможно бывает им противиться. Утомлена борьбой всегдашней, Склонится ли на ложе сна: Подушка жжёт, ей душно, страшно, И вся, вскочив, дрожит она; Пылают грудь её и плечи, Нет сил дышать, туман в очах, Объятья жадно ищут встречи, Лобзанья тают на устах…       Какого… Анастиэль едва не задохнулся, и в сердце шевельнулось нечто, напоминающее жалость. Конечно, он должен жалеть эту бедную девушку…       …а не ревновать к ней. Что за глупость!       Тем временем Адрамелех дошёл до сцены в монастыре. В его голос закрались стальные плачущие нотки.       — Он хочет в страхе удалиться… Его крыло не шевелится!       Адрамелех с печальной улыбкой повёл плечом.       — И, чудо! из померкших глаз Слеза тяжёлая катится… Поныне возле кельи той Насквозь прожженный виден камень Слезою жаркою, как пламень, Нечеловеческой слезой!..       Он помедлил, пытаясь совладать с собой. Напрасно. Воспоминания брали верх. Адрамелех набрал побольше воздуха и стал читать дальше: о встрече с неким ангелом, запоздало пришедшим охранять прелестную грешницу. При мысли об этом пухлом расфуфыренном болване у Адрамелеха до сих пор тряслись руки от негодования. Миша всё переврал, разумеется: не было там никаких «дух беспокойный, дух порочный» и прочей сентиментальной дребедени — было ещё более сентиментальное «голубчик» и «не будете ли вы столь любезны». Адрамелех фыркнул. Пришёл откормленный блондин, помахал холёными ручками, а потом ещё обиженно поджал губы, когда Адрамелех не отказал себе в удовольствии обшипеть его с головы до ног. Как звали этого слащавого ангела Начала? Ази… А… да чёрт его разберёт, больно надо вспоминать!       Адрамелех соскользнул со стола, медленно подошёл к притихшему Анастиэлю и вручил ему книгу.       — Дальше будем читать по ролям. Ты за Тамару, я… я за себя.       Анастиэль не решился противиться и мягко взял томик. Скосил глаза, вздохнул… спину прошиб ледяной пот.       — О! кто ты? речь твоя опасна! — промолвил он, едва разлепив сухие губы и сбиваясь на ломаный шёпот. Адрамелех опёрся на спинку дивана над его головой. — Тебя послал мне ад иль рай? Чего ты хочешь?..       — Ты прекрасна, — сказал Адрамелех и внезапно отошёл к столу, не сводя пристального взгляда с ангела. Анастиэль заёрзал.       — Но молви, кто ты? отвечай…       Адрамелех беззвучно засмеялся одними губами и совсем немного — глазами. В его словах, когда он заговорил, слышалась беспощадная издёвка и умирающая нежность.       — …Я тот, чей взор надежду губит; Я тот, кого никто не любит; Я бич рабов моих земных…       Он улыбнулся — словно разрезал себе рот ножом — и осторожно приблизился к застывшему Анастиэлю.       — Я царь познанья и свободы, Я враг небес, я зло природы…       Его брови выразительно и насмешливо изогнулись; Адрамелех бесшумно опустился на пол перед Анастиэлем и вдруг почтительно поцеловал ему колено — так, как вассал присягает на верность своему сюзерену. Анастиэля бросило в жар.       — И, видишь, — я у ног твоих!       Речь Адрамелеха, сбивчивая и горячая, полная изящных и страстных признаний в любви, закружилась непокорной горной рекой, сметая преграды, увлекая в водоворот и сводя с ума.       — О! только выслушай, молю, — Я раб твой, — я тебя люблю!       Его глаза сияли, как две тёмные звезды. Анастиэлю захотелось припасть поцелуем к этим глазам.       — Лишь только я тебя увидел — И тайно вдруг возненавидел Бессмертие и власть мою. Я позавидовал невольно Неполной радости земной; Не жить, как ты, мне стало больно, И страшно — розно жить с тобой.       О Господи, о Господи, о Господи…       — Оставь меня, о дух лукавый! — слабо просипел Анастиэль и прикрыл веки. Слова будто с кровью вырывали из его сердца, и каждое било точно в цель.       — Молчи, не верю я врагу… Творец… Увы! я не могу Молиться… гибельной отравой Мой ум слабеющий объят! Послушай, ты меня погубишь; Твои слова — огонь и яд… Скажи, зачем меня ты любишь!       Адрамелех покачал головой, и Анастиэль сам не заметил, как их лица оказались на одном уровне, а его рука послушно легла на затылок напарника.       — …С моей преступной головы Я гордо снял венец терновый, Я всё былое бросил в прах: Мой рай, мой ад в твоих очах…       Между их телами вспыхнула молния. Адрамелех наклонился ближе.       — Люблю тебя нездешней страстью, Как полюбить не можешь ты: Всем упоением, всей властью Бессмертной мысли и мечты…       Анастиэль привстал.       — Давно тревожа мысль мою, Мне имя сладкое звучало; Во дни блаженства мне в раю Одной тебя недоставало…       «Мне тоже!» — захотелось воскликнуть ему. Он не знал, что в его душе давно гнездилась тайная тоска по Адрамелеху, но сейчас он узнал — и ощутил эту тоску в тысячу раз острее.       Между тем напарник что-то бормотал, перебирая светлые волосы Анастиэля.       — И я людьми недолго правил, Греху недолго их учил, Всё благородное бесславил И все прекрасное хулил; Недолго… пламень чистой веры Легко навек я залил в них… А стоили ль трудов моих Одни глупцы да лицемеры?       Он скривился. Анастиэль смотрел на него во все глаза.       — Что повесть тягостных лишений, Трудов и бед толпы людской Грядущих, прошлых поколений, Перед минутою одной Моих непризнанных мучений? Что люди? что их жизнь и труд? Они прошли, они пройдут… Надежда есть — ждёт правый суд: Простить он может, хоть осудит! Моя ж печаль бессменно тут, И ей конца, как мне, не будет…       Внезапно он замолчал. Анастиэль очнулся от блаженного транса, вспомнил, как дышать, и осознал, что теперь его очередь читать. Он провёл языком по губам.       — Зачем мне знать твои печали, Зачем ты жалуешься мне? Ты согрешил…       — Против тебя ли? — тихо спросил Адрамелех, поглаживая его по щекам. Анастиэль вздрогнул и прошептал:       — Нас могут слышать!..       — Мы одне.       — А бог! — возразил он, охваченный лихорадочной горячкой. Адрамелех усмехнулся; его пальцы скользнули по виску Анастиэля.       — На нас не кинет взгляда: Он занят небом, не землёй!       Анастиэль нервно двинул горлом. Губы уже не слушались, и он произнёс едва слышно:       — А наказанье, муки ада?       Адрамелех покачал головой с легкомысленной улыбкой: — Так что ж? Ты будешь там со мной!       Анастиэль перевёл взгляд на текст: ему предстоял длинный монолог, следовало собраться с силами. Он заговорил, пытаясь не смотреть на Адрамелеха, и с каждым новым словом его голос то крепчал, то слабел; колени дрожали.       — О! пощади! Какая слава? На что душа тебе моя? Ужели небу я дороже Всех, не замеченных тобой?       Адрамелех задумчиво поцеловал его в скулу. Анастиэль схватил его за воротник, не отрывая глаз от книги.       — Клянися мне… от злых стяжаний Отречься ныне дай обет. Ужель ни клятв, ни обещаний Ненарушимых больше нет?..       Адрамелех неожиданно отстранился и встал, глядя на пылающего смущённым румянцем Анастиэля сверху вниз: его взгляд стал серьёзным и то ли надменно-печальным, то ли слегка ироничным — было не разобрать.       — Клянусь я первым днём творенья, — начал он твёрдо, сглотнул и выпрямился. По его губам опять разлилась саркастическая усмешка.       — Клянусь его последним днём, Клянусь позором преступленья И вечной правды торжеством. Клянусь Паденья горькой мукой, Победы краткою мечтой; Клянусь свиданием с тобой И вновь грозящею разлукой…       Он ободряюще кивнул Анастиэлю.       — Клянуся сонмищем духов, Судьбою братии мне подвластных…       Адрамелех вдруг озорно подмигнул, сцепив руки за спиной.       — Мечами ангелов бесстрастных, Моих недремлющих врагов…       Анастиэль не сводил с него настороженных серо-голубых глаз.       — Клянуся небом я и адом, Земной святыней и тобой, Клянусь твоим последним взглядом, Твоею первою слезой, Незлобных уст твоих дыханьем, Волною шёлковых кудрей, Клянусь блаженством и страданьем, Клянусь любовию моей…       Адрамелех рванулся вперёд, схватил Анастиэля за руки и вдруг притянул к себе, заставив его подняться с дивана. Их разделяли жалкие сантиметры. Адрамелех прижал холодные бледные ладони ангела к груди, в которой горячо билось непокорное сердце.       — Хочу я с небом примириться, Хочу любить, хочу молиться, Хочу я веровать добру. Слезой раскаянья сотру Я на челе, тебя достойном, Следы небесного огня — И мир в неведенье спокойном Пусть доцветает без меня!       Адрамелех даже притопнул для пущей убедительности. В его голосе слышалась властительная сила, и Анастиэль, как обычно, поддавался ей — невозможно было не поддаться. Он слушал и слушал признания в любви, предназначенные давно умершей девушке, но сердцем чувствовал, что весь этот водопад обещаний, клятв и просьб принадлежит только ему.       — Я опущусь на дно морское, Я полечу за облака, Я дам тебе всё, всё земное — Люби меня!..       Они качнулись навстречу друг другу; Анастиэль прикрыл глаза, вслепую нашаривая чужую руку, и разомкнул холодеющие губы. Он кожей ощущал манящее тепло Адрамелеха. Сейчас, сейчас… он уже знал, как должна закончить Тамара. И он закончит так же. Но к нему не слетит ангел, чтобы очистить от греха, — он не примет очищенья и отречётся от него. Если рай не открывается для любви… значит, это уже не рай.       Гулко ударили часы; Адрамелех и Анастиэль одновременно подпрыгнули, словно преступники, уличённые в злодеянии, и отпрянули друг от друга. Адрамелех фальшиво улыбнулся.       — А, полночь!.. Дочитаем в другой раз, золотце. Сейчас бал… наша с тобой игра… пойдём.       Он схватил всё ещё не пришедшего в себя напарника за руку и крутанулся на месте, увлекая Анастиэля в бешеный танец. Пространство кругом покрылось разноцветным туманом и заискрилось чудесами: формально они находились в офисе, но выглядел он иначе. Взору Анастиэля открылась огромная зала с высокими потолками и тёмными провалами окон. То там, то здесь порхали самые разнообразные гости, казавшиеся смутно знакомыми. Проморгавшись, Анастиэль понял, что это поэты и писатели минувших времён.       — Не пялься так на Пушкина, — шепнул Адрамелех. Анастиэль обернулся и с изумлением отметил, что его напарник облачился в невесть откуда взявшиеся потрёпанный галстук-бабочку и цилиндр, явно видавший лучшие времена. — Побудешь сегодня моей Тамарой? Или Маргаритой, а я стану и Мастером, и Воландом? Как тебе больше нравится?       Анастиэль не ответил; Адрамелех пристукнул по полу изысканной тростью с набалдашником в виде кошачьей головы и засмеялся раскатистым глубоким смехом; звучное эхо отразило его от изогнутых сводов, и всё кругом завертелось в разноцветной круговерти.       — Ничему не удивляйся, золотце — просто веселись!..       Анастиэль честно пытался не удивляться. Спустя полчаса он понял, что его угораздило попасть на самый настоящий сатанинский бал: мимо порхало такое количество нечисти, что в глазах рябило, и нельзя было и шагу ступить, чтоб не наткнуться на чью-то отрубленную голову, хвост или помело. И посреди всего этого адского маскарада был Адрамелех: неестественно хохочущий, распахивающий чёрные крылья в каком-то невообразимом пируэте, вертящий над головой трость и заигрывающий со всем и вся. Его фантазия не знала границ.       Анастиэль знал, что бывает, когда бушует неукротимое воображение его не в меру деятельного коллеги, и предусмотрительно держался в стороне. Он чувствовал себя неуютно. Хотелось… назад. В обычный офис. В серую череду будней. К Александру. К чтениям по вечерам. Он со вздохом уселся за длинный стол, намереваясь просто дождаться конца банкета. Но перед ним совершенно неожиданно вырос Адрамелех — очутился на том конце стола и быстро зашагал к Анастиэлю, перекидывая трость из одной руки в другую.       — Что такое, золотце? Почему скучаешь? Гляди веселей, радость моя!       Анастиэль вскинул брови и хотел как-то оправдаться, но внезапно глаза Адрамелеха вспыхнули, став абсолютно кошачьими, хвост дёрнулся, а его обладатель отбросил цилиндр и трость, встал на четвереньки и пополз к ангелу. Тот обмер. Сердце полоумно заколотилось в груди. Адрамелех лукаво прищурился, облизнул нижнюю губу и бархатно выдал:       — Давай потанцуем, золотце.       Он остановился у края стола, схватил безвольного Анастиэля за галстук и потащил на себя.       — Иди ко мне.       — Да… да!.. — выдохнул Анастиэль и забрался на стол, обняв Адрамелеха за шею и повиснув на нём. Смуглые руки обхватили его за талию и притянули ближе. Он почти ничего не видел перед собой. Внутри лихорадочно жглось тепло, заставляя мучиться невыразимой истомой, а ноги, спотыкаясь, топтали ажурную скатерть. Адрамелех направлял его. Анастиэль всегда плохо танцевал, но это было сейчас совсем неважно.       Его ласково толкнули, и он упал, подхваченный и влекомый кем-то, и разлёгся на столе, закрыв глаза, отдаваясь чему-то непознанному, тому Чувству, которое сейчас выедало его сердце. Тёплые губы коснулись его шеи — он лишь крепче зажмурился и стиснул в кулаке скатерть. Да. Хорошо. Конечно.       Бери меня.       Губы осмелели: прочертили влажную дорожку по его подрагивающему горлу, исследовали грудь, спрятанную двойным слоем прочной качественной ткани, потом чей-то затылок потёрся о его живот. Анастиэль лежал, полуживой-полумёртвый, и ощущал, как распинают его эти поцелуи. Касание трепещущих жарких губ пригвоздило его правую ладонь к столу. Затем левую. Потом сеть ранящих, как уколы шила, дразнящих поцелуев раскинулась на ногах, поднимаясь от щиколотки выше по напряжённой голени, ко внутренней части бедра. Анастиэль ударился головой о дерево, стиснул зубы и протяжно вздохнул. Ему казалось, что его приподнимает над землёй — но лишь для того, чтобы сбросить в бездну.       Он завидовал Тамаре. Он почти ненавидел её. Он обезумел от ревности, желания и любви — ещё чуть-чуть, и его разорвало бы на части.       — Поцелуй меня… — пролепетал он, с трудом сглатывая. — Я так тебя хочу…       Перед глазами замельтешила черноволосая голова Адрамелеха — Анастиэль еле-еле различил очертания его лица сквозь застилающую зрение пелену.       — Я не могу, золотце… Я опущусь на дно морское, Я полечу за облака, Я дам тебе всё, всё земное — Люби меня!..       — Зато я могу, — сказал он и приподнялся на локтях, ухватив дрожащими пальцами напарника за воротник: Анастиэль подался вперёд и неумело мазнул губами по приоткрытым губам Адрамелеха, неуклюже и смазанно поцеловав его в край рта; по сути, это даже нельзя было считать поцелуем, только скомканное лёгкое прикосновение, но Адрамелех подскочил на месте, как испуганная кошка, и чары развеялись. Они оба находились теперь снова в своём офисе, на кухонном столе, и на потолке лампа подслеповато мигала.       Адрамелех соскочил на пол.       — Ты… ты…       Он не мог подобрать слов. Анастиэль повернулся на бок и хлопнул ладонью по столу.       — Неужели ты не видишь, как это бессмысленно? — с отчаянной злостью выкрикнул он. На глазах выступили слёзы бессилия. — Всё, что мы делаем? Изо дня в день… изо дня в день… а нам остался только год — и что дальше? Что?       — Мы не должны так поступать, — тихо сказал Адрамелех. Анастиэль глотнул воздух.       — Но я уже выбрал! И ты… ты не несёшь за это ответственности, я…       — Да какая разница, несу я или нет? — Адрамелех внезапно сорвался на крик; хвост тревожно заметался взад-вперёд, и Анастиэль притих. Его напарник схватился за волосы. — Я уничтожаю всё, чего касаюсь!.. Все, кого я любил… умирали… а Тамара! Тамара!.. Моя любовь погубила её — по-твоему, я допущу, чтобы такое произошло и с тобой? С тобой?! Моей радостью, моим счастьем, моим… всем?       Анастиэль молчал и смотрел на него. Потом раскрыл рот:       — Адрамелех, я тебя…       — Замолчи, — прервали его. — Игры закончились, золотце.       Он прав, подумал Анастиэль и сел. Игры давно закончились.