Быть героем

Память — странная вещь. Иногда она удивительно выборочна, словно старая выцвевшая фотография. Гароу не помнил ни имен, ни лиц — силуэты прошлого маячили размытыми пятнами, то и дело ускользая. Вместе с ними, рождённая этой бесконечной круговертью, в виски вворачивалась тупая головная боль. Устав от мельтешения, он потянулся наугад к одной из фигур, и та, послушно отделяясь от общей массы, тут же обрела очертания. Обращаясь в парня-погодку в чёрно-белой форме додзё, распластанного под ним, кривящегося от боли. Сколько их было таких, не счесть. Учеников, желавших оспорить его первенство. Тех, кого он вновь и вновь укладывал на лопатки. Вот и теперь — всё закончилось быстро и предсказуемо, и он прижимает незадачливого оппонента к земле. Но этого недостаточно. Словно наказывая за то, что осмелился бросить ему вызов, следуя внезапному порыву, он заламывает чужую кисть в обратную сторону — быстро и легко, с громким хрустом. Крика он почти не слышит; в мыслях пустота и нарастающий гул. По телу горячей патокой растекается извращённое удовлетворение. В тот момент совершенно не важно, что им движет, будь то чья-та злая воля, глубинные инстинкты или боевой азарт. Точно знает он лишь одно: под крышей додзё станет на одного ученика меньше. Неудачник больше никогда не сможет заниматься боевыми искусствами. А чтобы наверняка, он сломает ему и вторую кисть. Удерживая бьющееся под ним тело, Гароу машинально тянется закончить начатое. Но не успевает. — Довольно! Оплеуха старика такая сильная, что валит его с ног. Бэнг страшно рассержен. Нависает над ним, хватает за шкирку. Смотрит прямо в душу не-по стариковски острым, пронзающим взглядом из-под грозно сведённых седых бровей. — Это учебный спарринг, а не сражение насмерть! — Его встряхивают, как щенка. — Ты должен научиться управлять своим гневом, глупый мальчишка! Кровь гулко стучит в висках, щека наливается жаром от хлёсткого удара. Гароу лишь скалится в ответ, даже не думая отводить взгляд. Старик ничего не понимает. Для него это не просто спарринг. Нет. Это борьба за выживание. И в этот раз — он выжил. Будучи слабым, ты обречён на роль жертвы. Всё, что ему остаётся — это стать сильнее. Настолько сильным, насколько это возможно. Когда-то он пообещал себе, что не позволит больше никому над собой потешаться. Не важно, кто его тронет и как — они жестоко за это поплатятся. И старпёр не станет исключением. Окровавленная тряпица на миг застыла на поверхности, а затем плавно погрузилась на дно кадки, окрашивая воду в тёмно-красный цвет. Краткий период затишья, сопровождаемый слабым поверхностным дыханием, прервался. Гароу вновь захрипел, заметался в беспамятстве на испачканных, уже насквозь вымокших простынях, тревожа едва обработанные раны. Кровь не хотела останавливаться. Серебряный Клык тяжело вздохнул и устало прикрыл глаза. С того самого момента, когда мальчишка — голодный, оборванный и замёрзший — явился на порог его додзё и в приказном порядке потребовал обучить его боевым искусствам, не было ни дня, чтобы от него не было проблем. Замкнутый, дикий, с вечно сбитыми кулаками, Гароу чрезвычайно раздражал — требовал больше присмотра, чем остальные ученики, и, как никто, опустошал его аптечку, постоянно заставляя беспокоиться — сначала о себе… а потом и о других детях. «Драка!» — кричали со двора, и старый мастер, в который раз вынужденный бросить все свои дела, спешил на улицу разнимать нарушителей, уже зная, что — кого — он там увидит. На мальчишку жаловались — и не раз — как на зачинщика и грубияна; но от самого Гароу ни единой жалобы за всё время Бэнг так и не услышал, как бы сильно тому ни доставалось. Любой ребёнок в этом возрасте звал бы родителей или, по крайней мере, плакал… Но мальчик принимал удары молча, крепко стиснув зубы. Как человек, который давно понял — звать на помощь бесполезно. На попытки поучать его мальчишка лишь огрызался. «Не твоё дело, старик!» — вот и всё, что можно было от него услышать, прежде чем тот изворачивался из норовящих остановить его рук и убегал прочь. «Да как ты смеешь так непочтительно разговаривать с мастером, сопляк!» — кричал вдогонку мальцу один из старших учеников, Нигамуши. И тут же остывал, когда твёрдая рука учителя опускалась ему на плечо. Лишь добавлял с досадой: — «И как только вы его терпите, мастер? Неужто совсем нет возможности избавиться от него? Этот паршивец недостоин носить форму вашего додзё. Только скажите, и я спроважу его так, что забудет дорогу назад.» Гароу словно был наказанием за все его прошлые прегрешения. Бэнга не оставляло предчувствие: он ещё намучается с ним. Может, и правда стоило выгнать малолетнего смутьяна, пока всё не зашло слишком далеко?.. Случай избавиться от Гароу представился довольно скоро. В тот день моросил промозглый, холодный дождь. Стоя под навесом крыльца, Бэнг смотрел на тяжёлые капли, неохотно стекающие с листьев можжевельника, высаженного вдоль дорожки, и размышлял о том, что совсем скоро ударят новые, по-настоящему устойчивые морозы. С каждым днём призрачное дыхание зимы становилось всё более ощутимым. Наступала пора укрывать кусты и готовить зимние футоны. Созерцание увядающей природы было прервано автомобилем, неспешно припарковавшимся у ворот додзё. Нежданных посетителей было двое. Мужчина — немолодой, с желчными, некогда резкими и суховатыми, а ныне одряблевшими чертами лица — остался за рулём; его миловидная спутница, напротив, вышла из машины и, раскрыв над собой зонт, шагнула на гравийную дорожку. Наблюдая, как она приближается, огибая лужи, Бэнг нахмурился. Эти двое не были похожи на семейную пару, решившую привести своего ребёнка в секцию боевых искусств. Меж тем девушка достигла крыльца. Она зашла под навес и быстро склонилась в приветственном жесте вежливости. — Здравствуйте. Меня зовут Окияма Кая, я из министерства образования. Мы ищем воспитанника интерната. Мальчик, лет десяти, светленький, — она протянула фотокарточку, указывая куда-то в нижний её угол, — может быть, вы видели его? Я… — Девушка запнулась. Вид у неё был совершенно несчастный: густые волнистые волосы отяжелели от влажности и липли к лицу, под глазами залегли глубокие тени. — Как-то я показывала ему эти места. Он мог сюда вернуться… Пожалуйста, если вы располагаете хоть какой-то информацией… Безобразная, ужасного качества ксерокопия группового фото едва позволяла различить что-либо, но этого и не требовалось. — Вы говорите о Гароу, — сказал Бэнг, отдавая фото обратно. Лицо девушки оживилось, мигом просветлев. Её глаза шикоро распахнулись, и она в волнении бессознательно, прочти что с мольбой ухватилась за протянутую к ней руку. — Да, да! Вы видели его? Он здесь? С ним всё в порядке? — вопросы сыпались один за другим, со смесью тревоги и облегчения. Обнаружив, что держит руку пожилого мастера в своих, она смутилась и тут же отпрянула. — Простите… Какое счастье, что он нашёлся! Он не причинил вам неудобств? Мы готовы забрать его обратно прямо сейчас. Бэнг молча взирал на незваную гостью. «Вот и всё,» — подумалось ему. — «Решайся.» Мальчишка пришёл из ниоткуда; внезапно и бескомпромиссно свалился на его голову, повисая тяжёлым грузом ответственности, о котором Бэнг не просил. Даже за то короткое время, что Гароу пробыл в додзё, он, подобно буйному урагану, умудрился перевернуть с ног на голову всю его размеренную, привычную жизнь. Хоть он и приютил беспризорника, позволил тому остаться — это не было в полной мере продиктовано его выбором. По сути, Гароу сам всё решил за них обоих, убедив себя, что ему зачем-то обязательно нужно обучиться боевым искусствам, и почему-то непременно — именно здесь. И вот, теперь настал черёд Бэнга выбирать. Он ясно видел: в лице этого озлобленного мальчика судьба норовила подкинуть ему неспокойное, полное тяжких испытаний будущее. И именно сейчас был тот самый идеальный момент, когда он мог сбросить бремя, отказаться от него без лишних усилий и пойти проторенным путём. Но он также видел и то, как живо блестели глаза мальчугана, когда он носился по двору додзё; как мгновенно тот сметал со стола всю приготовленную еду, и с каким искренним интересом и самозабвенным усердием посвящал себя тренировкам. По косвенным признакам, по его поведению, нежеланию рассказывать о своём прошлом нетрудно было сделать вывод — там, где мальчик раньше жил, с ним обращались не лучшим образом. Гароу не хотел возвращаться — здесь и только здесь он решил обрести своё прибежище. И, в конце концов, главный принцип додзё кулака горного потока оставался неизменным — его ворота всегда оставались открыты для всех желающих. Бэнг смерил девицу ледяным взглядом — будто холодной водой окатил. — Спустя полторы недели вы всё же решили взяться за поиски пропавшего ребёнка? А так ли он вам нужен, леди из министерства образования? — Ч-что? — опешила Кая, никак не ожидавшая столь внезапной враждебности. — Нет, мы искали… Она стушевалась, отводя взгляд от внимательного стариковского взора, казалось, видящего её насквозь. Поначалу всё внимание заняли заботы о раненых подростках — после драки с Гароу несколько ребят сильно пострадали, пришлось везти их в больницу и обзванивать родителей; с кем не удалось связаться по телефону — посещать лично. Кая сбилась с ног, курсируя от одного места назначения к другому, задёрганная бесконечными телефонными звонками. Отправленное ею письмо достигло мисс Камеды, и, кажется, в министерстве разгорался нешуточный скандал. Надвигались большие перемены, работа интерната была буквально парализована чередой нескончаемых жалоб. «Что до мальчишки,» — пренебрежительно отозвался тогда мистер Окада, — «отсидится в очередной своей норе и вылезет, как миленький. Проходили.» Ему тоже было, мягко говоря, некогда — помимо всевозможных проверок интернат активно атаковали журналисты. Лишь через несколько дней головокружительной круговерти начало выясняться, что никто и нигде ни разу за всё это время не видел Гароу. Сторож клялся и божился, что никто из воспитанников не покидал интернат, поэтому первое время Гароу искали на внутренней территории, прочёсывая все окрестности и помещения. Пока не нашли залежи чёрствых, затвердевших до состояния камня пирожных моти, грудой рассыпанных по полу чердака. Часть из них пропала, вместе с драным рюкзаком и видавшей виды курткой, — единственным имуществом злополучного мальчугана. «Сбежал,» — заскрежетал зубами Окада, быстро поняв, что к чему. В его чутье Кая больше не сомневалась. Она уже убедилась: директор интерната знал Гароу лучше, чем кто-либо другой. Восстановить дальнейший ход событий не составляло труда. Мальчишка собрал вещи, перелез через бетонный забор и под покровом ночи покинул интернат. Где он был теперь? Удалось ли ему добраться до города, до которого были десятки километров, или же он выбился из сил от голода и обезвоживания на полпути и замёрз где-нибудь под кустом в холодном осеннем лесу? Периметр поиска расширялся до неопределённых масштабов. Виня себя в произошедшем, Кая не находила себе места. Не улучшало настроение и тягостное, ядовитое присутствие Окады — директор ненавидел её за то, что она сделала, и не скрывал этого; но они вынуждены были сотрудничать — цель отыскать Гароу была общей. И вот, дальнейшие поиски и лихорадочные попытки Каи вспомнить, в каких местах они с Гароу бывали, в надежде, что он может туда вернуться, привели её сюда — на крыльцо додзё, где она и стояла, потупившись, под строгим взглядом старого мастера и не зная, как ответить на его справедливые упрёки. «Это я во всём виновата. Я… — в который раз подумала она, чувствуя, как в горькой тоске сжимается сердце. — Взяла за него ответственность, но не справилась, не уследила… А потом позволила заговорить себе зубы, отвлеклась на другие дела… Не проконтролировала, чтобы поиски начались вовремя…» — И кем вы ему приходитесь? — вновь заговорил Бэнг, не получив ответа. — Как я понимаю, вы не родственница, и вы не предъявили никаких документов. Где его родители или опекуны? Им совсем не интересна судьба ребёнка? Он скрестил руки на груди и продолжил — без агрессии, но обстоятельно и веско, тоном, не допускающим возражений: — Гароу останется здесь. Боюсь, без моего дозволения и его на то желания вам придётся забирать его силой. Кая открыла было рот, но так и закрыла. Зная, что опекунство на Окаду не было оформлено официально, она осознала также и то, что у неё нет никаких законных оснований, чтобы предъявить что-то хозяину додзё прямо сейчас. «К тому же… Из-за меня Гароу мог погибнуть. Какое я имею моральное право стоять здесь и требовать вернуть его у человека, который по доброте душевной приютил мальчика?» В горле встал горький ком. Пересиливая себя, она всё же выдавила: — Могу я хотя бы его увидеть? — и тут же осеклась, потерянно оглядываясь на стоящий у ворот автомобиль. Все слова и предупреждения Окады чёрной тенью пронеслись в голове. Руки, болезненно крепко прижимавшие к груди замызганную фотокарточку, бессильно опустились. Он был прав. Во всём прав. Не стоило ей лезть, куда не просят. Только всё испортила. Ей очень хотелось помочь ему, спасти от одиночества, укрыть от всех бед. Вот только бедой оказался сам Гароу — для окружающих и себя самого. Было в нём нечто такое… В глубине души она знала: это её разрушит. Почувствовала мурашками по спине, зародившимся где-то в глубине естества страхом, когда сидела на коленях на земле, склонившись над парнишкой с проткнутым животом, а он прошёл мимо — медленно, не глядя в её сторону. Со стекавшей с подбородка чужой кровью. Ками, ему ведь всего десять лет. Почему же она увидела не бедного осиротевшего ребёнка, а маленького монстра? Она знала, что Гароу не виноват. Всё это было так ужасно несправедливо. Но для неё это было слишком. Она была не в силах что-либо изменить. Доверие между ними безвозвратно утрачено, а вместе с ним — и шанс повлиять на мальчика. Как бы ей ни хотелось поговорить с ним, быть может, попросить прощения… нет, увидеть его, хоть издалека — убедиться, что с ним всё в порядке… Кая понимала: это лишь самоуспокоение. Образцово-показательный ритуал для самой себя, облегчения жгучего чувства вины. Гароу всё это было не нужно; но то, в чём он так отчаянно нуждался, она, увы, не могла ему дать. — Хотя… Не стóит, — прошептала она тусклым, будто не своим голосом. Возможно, Гароу и правда лучше остаться здесь. Может, хотя бы здесь ему посчастливится обрести дом, которым не стал для него интернат? Всё это время старик по-прежнему безмолвно наблюдал за внутренней борьбой своей странной гостьи. Наконец девушка вновь подняла на него свои большие, печальные глаза. — Пожалуйста, позаботьтесь о нём. — Она протянула ему визитку. — Вот мой номер, если вы всё-таки передумаете. И, если вам нужны деньги, то мистер Окада… — Не нужно, — он оттолкнул её руку. — Уходите. И никогда больше не возвращайтесь. Губы девушки дрогнули, но она ничего не ответила. Лишь кивнула, развернулась и медленно, будто её ноги сковали пудовые гири, пошла обратно. Дождь щедро швырнул влажную листву ей в лицо, окропил плечи и намокшие волосы — так и не открытый зонт-трость острым концом волочился по земле. Она села в машину, сказала что-то водителю; через непродолжительное время автомобиль тронулся. Бэнг стоял на крыльце, под защитой навеса, и смотрел вслед уезжающей чёрной иномарке. Здесь же, под гостеприимной крышей школы боевых искусств, остался и Гароу — самый наглый, упрямый, раздражающий… никому не нужный мальчишка. Тогда он ещё не знал, что малец вырастет и станет лучшим в додзё. … Время летело неумолимо быстро, ни на миг не сбавляя свой ход. С памятного короткого разговора, определившего дальнейшую судьбу Гароу, минули годы. Мальчику, начавшему обучение по общепринятым меркам довольно поздно, тогда как многие приступали к занятиям с малых лет, пришлось навёрстывать. И он старался изо всех сил, выкладывался на все двести — так, как никто другой, отдавая этому занятию всего себя и всецело посвящая свою жизнь борьбе. Гароу мучал своё тело ежедневно, и тренировки не были напрасными. Очень скоро они дали свои плоды — парень на голову превзошёл не только сверстников, но и учеников старшего возраста. У всех на глазах, подобно огранённому самородку, засиял непревзойдённый талант, взращённый упорным трудом. Гароу отличался от других. Это видели все. Стоило ему шагнуть на татами навстречу оппоненту, как всё иное переставало иметь значение. Ни страха, ни волнения перед противником, кем бы тот ни был — эти чувства давно выветрились, сменяясь предельной концентрацией и сосредоточием. Он изучал, выжидал, как кобра перед броском, а затем атаковал — точно и безжалостно, вгрызаясь зубами до хруста. С ним боялись связываться. Гароу был редким, превосходным бойцом. Остальные были ему не чета. Со временем он всё и всем доказал, и все прочие успокоились, негласно признавая, кому принадлежит статус лучшего ученика. Всем было ясно, как день: этот одержимый схватками, отстранённый и своевольный, вечно ссорящийся с мастером ути-дэси — его преемник. Сомневался в этом, похоже, один лишь Бэнг. Конечно, сколько бы он ни отрицал, несносный упрямец значил для него куда больше, чем любой, даже самый покладистый ученик — да и могло ли быть иначе? Гароу столько лет делил с ним кров, рос на его глазах; безусловно, на него были возложены большие надежды. Никто и представить не мог, что случайно прибившийся под сень уважаемой школы недавний оборванец окажется столь способным. Но тот неизбежно возмужал, превращаясь из щуплого мальчугана с волчьим взглядом в сильного, статного юношу. Однако в его представлении сила — не единственное, что определяло избранника, которому он мог бы передать дело всей своей жизни. В упоре на своё внутреннее ощущение и по примеру додзё брата Бэнг ожидал: его преемник должен стать примером для остальных учеников. Дисциплина, ответственность, самоконтроль — такие личные качества он желал в нём увидеть. Ничем из этого (если не считать его страсти к обучению) Гароу не обладал. Помимо того — порой он был склонен проявлять исключительную жестокость, такую, что даже Бэнгу, обладателю бурного прошлого, становилось не по себе. Взросление не укротило его нрав, и проблем стало ещё больше. Этот человек умел только разрушать всё вокруг себя. Бэнг долго думал, где допустил ошибку. Мало уделял внимания? Был слишком — или, наоборот, недостаточно — строг? Чего не учёл?.. Всё пошло не так, когда однажды он принял очередное настойчивое приглашение от Ассоциации Героев. Тогда школа Кулака Горного Потока процветала. Слава о ней разошлась далеко за пределы префектуры, от желающих учиться здесь не было отбоя. Гароу и другие воспитанники занимали призовые места на соревнованиях. Всё шло лучше некуда, и он… возгордился? Ему было мало того, что есть, и потому он подписал контракт, позволив себя уболтать говорящей заученными фразами улыбчивой девушке-менеджеру. Согласие было дано — он официально стал профессиональным героем S-класса. Это была взаимовыгодная сделка. Ассоциация Героев получала в свои ряды известную персону и, в то же время, давала возможность поднять престиж додзё ещё выше. К тому же он хотел, чтобы Бомб гордился им… Именно тогда, вернувшись обратно и сообщив радостную новость ученикам, он впервые увидел у Гароу это выражение. Будто тот пережил предательство. А потом… Не было времени разбираться с этим. Новые заботы, новые обязанности… Рекламная кампания, борьба с монстрами, попытки совместить всё это с наставничеством в додзё. Плоды того, к чему всё это привело, он пожинал до сих пор. Тишину комнаты нарушил протяжный, болезненный звук. Гароу вздрогнул, на полувыдохе-полукашле выплюнул новую порцию тёмной крови сквозь зубы — и откуда снова? из повреждённого лёгкого или прокушенной щеки?; со сдавленным сипением запрокинул голову куда-то вбок. На мокрой от пота шее вздулись тёмные вены, по всему телу прошлась судорога — организм боролся с остаточной монстрификацией. Израненный, ослабленный — он был всё ещё опасен; острые когти, впившиеся в тонкий соломенный матрас, легко могли искромсать человеческую плоть. Бэнг с горечью и досадой покачал головой. — Во что ты себя превратил… В конце концов, из него не получилось терпеливого наставника, а из Гароу — примерного ученика. Казалось, минула целая вечность с тех пор, как мальчишка доводил его своими выходками до белого каления. Сначала — додзё, затем — изгнание и глупая, опасная охота на героев. Мучительная ноша ответственности и вины, безуспешные попытки если не вразумить, то хотя бы остановить. Ничего не изменилось и теперь — снова он вынужден возиться с неблагодарным учеником, снова за него болит сердце… Гароу разрушил всё, над чем он работал столько лет. Он потерял всё. Школу, уважение, прежнюю жизнь, полную славы… И теперь, едва обретя мятежного ученика, мог потерять и его — снова… Словно откликнувшись на мысленное упование, ресницы Гароу затрепетали. Он поморщился и будто нехотя разлепил глаза, вперившись в склонившегося над ним Бэнга замутнённым взглядом из-под тяжёлых век. Трудно было сказать, понимает ли он, где находится и кто перед ним — кажется, несколько долгих секунд ушли именно на то, чтобы разобраться в этом. Губы Гароу дрогнули, но растянуть их не вышло, и, сдавшись, он произнёс без тени напускного веселья, бесцветно и глухо: — Опять я доставляю проблем, старикан. Очнувшийся между приступами забья и болезненных спазмов, бывший ученик сипло, измученно дышал. Прежде злой, отчаянный взгляд мальчишки стал отрешённым. Остаточная монстрификация никак не хотела сходить на нет. У него не было сил. Гароу потерял контроль над собственным телом. Видеть его настолько сломленным было даже больнее, чем наблюдать, как тот постепенно и неизбежно впадает в безумство. — Не смей сдаваться, глупец! — сердито прикрикнул Бэнг, чувствуя, что ещё немного — и все эти переживания загонят в могилу его самого. — Скажи мне… — Гароу сделал паузу, собираясь с силами — говорить, очевидно, ему было нелегко. -… Зомбимэн жив?

***

Каким бы до безумия простым ни был этот изменчивый преходящий мир, он никогда не отторгал от себя частицу иррационального вечного. Необъятное, глубокое — понять разумом его было нельзя, но можно было почувствовать. Знать. Кто-то звал это верой, иные — провидением судьбы. Он же просто знал: чему суждено случиться, того не миновать. И он ждал. Готов был ждать сколько угодно, потому что иначе и быть не могло — быстротечное время застыло для них двоих, и все дороги, сколь долго бы ни петляли, неизбежно вели их друг к другу. И вот они встретились вновь, в помещении, где витали прохлада и запах формалина, в свете ярких ламп, среди шкафов с инструментарием и рядами высоких столов из нержавейки; почти все из них были пусты и чисто вымыты, лишь на поверхности одного был установлен секционный лоток, на котором и покоилось тело. Обезображенное, ничем не прикрытое, оно сразу бросалось в глаза — как могло притягивать взгляд лишь самое страшное зрелище, от которого мгновенно хотелось отвернуться. Как искрящаяся от инея мертвенно-серая кожа трупа. Генус смотрел на него безотрывно. Будто задался целью изучить в мельчайших деталях каждую потемневшую рану, каждую гнилостную язву. Где-то сбоку переминался с ноги на ногу Секингал. По другую сторону секционного стола замер судмедэксперт. Оба уже пять минут ожидали вердикта учёного, неуверенно переглядываясь в гнетущей тишине. Тело третьи сутки лежало в морозилке, но до сих пор никто не мог его опознать. Ни сам Секингал, ни Ситч, ни вызванныей сюда в условиях строжайшей секретности Милая Маска. Насколько Секингалу было известно, Зомбимэн близко общался с ограниченным кругом лиц, в который входил Ребёнок-Император — но временно исполняющий обязанности куратора S-класса предпочёл бы не травмировать ребёнка ужасным зрелищем. Секингал в очередной раз отвёл взгляд от трупа — смотреть на это было невыносимо — и перевёл его на Генуса. На лице учёного застыла каменная нечитаемая маска. Он не двигался и по-прежнему молча разглядывал тело, то ли обдумывая, то ли ожидая чего-то. «Чего он ждёт? Что мертвец восстанет?» — Ну, что скажете? Это он? — Секингал не выдержал. Он и сам не знал, какой ответ желает получить. Но чем дольше всё это тянулось, тем сильнее проявлялась его нервозность. Чисто по-человечески не хотелось верить, что это и правда может быть Зомбимэн. Он мало знал героя, но, глядя на изломанный, полусгнивший труп, ему становилось дурно от одних только мыслей, что этому бедолаге пришлось испытать, прежде чем смерть избавила его от мучений. С другой стороны, он более чем понимал позицию руководства Ассоциации — лучше бы Зомбимэну было «уйти в отставку», а то и вовсе «героически умереть». Тело выходца из Палаты Эволюции даже после смерти послужит во благо науки, перекочевав в секретные лаборатории Ассоциации; для народа же тот останется мучеником, трагически погибшим во время защиты города — красивая легенда, из которой можно сделать сильный бренд. Теперь, когда Ситча отстранили от кураторства, весь груз ответственности за S-класс и связанные с ним репутационные риски легли на плечи Секингала. Ударить в грязь лицом не хотелось — всё-таки он был карьеристом и не мог не признать: в свете последних событий для Ассоциации Героев было выгоднее избавиться от Зомбимэна — слишком уж часто в последнее время его имя трепалось СМИ в нескончаемых скандалах. Всё было бы куда проще, если бы не один огромный фактор неопределённости. Генус. Никто не знал, как поведёт себя безумный доктор, узнав о смерти любимого творения (после долгих бесплотных поисков в то, что тот всё ещё жив, никто не верил) — а его знания сейчас были крайне важны для Ассоциации. Всегда оставалась возможность пойти на крайние меры: схватить учёного, посадить под замок, заставить продолжить исследования силой — но тогда его помощь уже не будет добровольной. Слишком опасно было оказывать давлением на того, для кого жизни людей ровным счётом ничего не значат — он и так разрабатывал для них сыворотку далеко не из бескорыстных побуждений. Генус наконец оторвался от созерцания трупа и посмотрел на новоиспечённого куратора. Вдоль позвоночника змеёй скользнул озноб — Секингалу показалось, что холодные глаза преступника видят его насквозь. — Мне нужны перчатки, — сказал Генус и требовательно протянул руку. Полминуты они ждали, пока судмедэксперт копошился в карманах халата; наконец, получив пару новых латексных перчаток, учёный натянул их на обе кисти и приступил к осмотру. Он склонился над телом и первым делом ощупал свежий ровный разрез, рассекающий туловище от шеи до лобка — очевидно, оставленный после вскрытия. Не до конца соединенные меж собой половины тела демонстрировали почти сантиметровую щель, но мёрзлые ткани были твёрдыми, как камень, и неподатливыми. Генус поджал губы, но ничего не сказал. Далее он переместился выше. Ладонь легла на лицо покойного — ту его часть, что когда-то была ртом. Из челюстей осталась только верхняя, но это облегчало задачу. Пальцы в перчатке погрузились глубже в омертвелую плоть, отыскивая уцелевшие зубы. Генус прикрыл глаза. Невольные свидетели поражённо наблюдали за его сосредоточенными манипуляциями. «Он… Пытается опознать его по зубам?» — Секингал неверяще моргнул, пытаясь переварить происходящее у него на глазах. Безусловно, Генус должен был знать Зомбимэна как никто другой — для того его, собственно, и привлекли к опознанию. Но помнить наощупь форму зубов? Только теперь Секингал по-настоящему осознал: ни одна живая душа не знает, что на самом деле связывало этих двоих; вся их история, известная миру — лишь верхушка айсберга. И испугался, впервые столкнувшись с непостижимой его уму одержимостью. Генус меж тем закончил. Он отошёл от стола, стянул перчатки и швырнул их в ближайшее мусорное ведро. Нечитаемое выражение лица сменилось отчуждённым и между бровей пролегла едва заметная морщинка, но в целом он был спокоен, или, по крайней мере, казался таковым. — Даже молодость вспоминается. — Негромкий голос наконец прервал тяготившее молчание. Генус скрестил руки на груди и прислонился спиной к стене; снисходительная кривая улыбочка, растянувшая его тонкие губы, была самой фальшивой из всех, что Секингал когда-либо видел. — Знаете, наверно, как это бывает, когда делаешь первые шаги в своей новой профессиональной стезе. Ты полон амбиций и энтузиазма. Волнительно, не то слово. Сам он выглядел даже моложе Секингала — точёный овал лица, упругая гладкая кожа, как если бы ему едва перевалило за двадцать пять, — и потому воспоминания времён давно ушедшей молодости из его уст рождали странный, неприятный диссонанс. Куратор нахмурился, не понимая, к чему тот ведёт. Пристальный взгляд учёного будто пригвоздил его к месту, точнёхонько между глаз. — Моей первой научной работой было исследование дефектов генома, которые приводят к недоразвитию головного мозга, — продолжил Генус, игнорируя его замешательство, будто делился задушевной историей с хорошим приятелем. — Вам известны стадии умственной отсталости? Дебильность, олигофрения и идиотия. Тогда я изучал клиническую картину, проявления симптомов и причины возникновения приводящих к этому генных мутаций. Хорошие были времена. Тогда я и понял, что мне больше по душе аналитическая и кабинетная работа. Исследовать мозг идиотов по кусочкам куда проще и приятнее, а главное — эффективнее, чем выстраивать с ними взаимодействие, — в течение жизни я не раз в этом убеждался, и вот, очередное подтверждение. Всё ещё не вполне понимая, к чему всё это, Секингал, тем не менее, ощутил себя так, словно ему дали оплеуху, резко и без предупреждения. — Что вы… — Слова возмущения застряли в горле, и он нелепо закряхтел, прочищая горло. — Ну что вы, мистер Секингал, я вас ни в чём не обвиняю. Вы, без сомнения, разумный человек. — Генуса шагнул к нему. Прямоугольные очки зловеще блеснули в свете ламп. — Речь о даунах в верхушке Ассоциации… Или кто там дал указание работникам морга на вскрытие тела?! — Его до этого тихий, вкрадчивый голос внезапно набрал силу и резанул воздух, буквально задребезжав от гнева. — Я, кажется, ясно дал понять, при каких условиях прекращаю работать на вашу геройскую конторку и чем это чревато. Объяснил всё на пальцах, как для низших приматов. Так кому могло прийти в голову, не поставив меня в известность, позволить прикасаться к нему? Напускного спокойствия как не бывало. Вне всяких сомнений, учёный пребывал в бешенстве. Генус был ниже почти на голову, худощав по телосложению, безоружен, — но, когда тот приблизился, Секингал отшатнулся; учёный прошёл мимо, не удостоив его взглядом — обратно к секционному столу. — Вскрытие проводилось, чтобы как можно скорее отправить пробы на биохимию и гистологию, — попытался наконец вмешаться молчавший до этого судмедэксперт. Теперь Генус обратил свой тяжёлый взор на врача. — И как, успешно? — спросил он, вдруг вновь возвращаясь к своему обычному холодно-пренебрежительному тону. — Утрата гистологической структуры на девяносто девять целых и девять десятых процентов, или порадуете чем-то менее очевидным? — Откуда вы… — мужчина растерянно запнулся, затем тряхнул головой, быстро находя логическое объяснение. — А… Видимо, уже видели экспертное заключение. Секингал поджал губы. Нет, не видел. Всё в его голове било тревогу. Генус был вызван на опознание только сегодня утром. Он абсолютно точно не мог видеть результаты экспертизы, это было попросту невозможно — Секингал бы знал о смене его уровня доступа. Но как тогда он за пару минут озвучил тот же результат, на который лаборатория с современнейшим оборудованием в режиме авральной работы потратила несколько дней? — Да, к сожалению, степень разложения крайне высока, — нехотя подтвердил судмедэксперт. — Но мы уже сделали запрос на проведение компьютерной томографии… — Бесполезно, — жёстко оборвал его Генус. — Ваше вмешательство — пустая трата времени. Ваши анализы ничего не покажут, и вы не имеете представления, как обращаться с этим телом. Никто из чёртовой Ассоциации Героев не имеет об этом ни малейшего понятия, — зато все готовы тянуть свои ручонки, куда не просят. И что же? Когда ничего не вышло, решили всё-таки сообщить мне? — Презрительно скривив губы, Генус повернулся к Секингалу. — Здесь уже наворотили дел: удалили органы — а ведь они могли содержать ценную информацию и остаточные следы мутагенных веществ; засунули в морозилку… Это ценнейший материал, к которому противопоказано подпускать дилетантов, но ваши кретины-руководители допустили, чтобы его распотрошили — и теперь я должен всё это разгребать? Черты учёного всё больше и больше заострялись, искажаясь в гневе. Генус выплёвывал слова сквозь зубы — каждое буквально сочилось ядом, вколачивалось в куратора, как гвозди в крышку гроба. — На создание совершенного генотипа я потратил десятки лет своей жизни. Только я знаю, как и в каких условиях поведёт себя его клеточная структура. Только я — и никто больше — имею право проводить над ним любого рода манипуляции. Надеюсь, это понятно? Так вот каков был основатель Палаты Эволюции, знаменитый злой гений, доктор Генус. Человек, дольше всех знавший Зомбимэна и приложивший руку к его созданию. Ни единой ноты сожаления. Для него Зомбимэн лишь результат эксперимента и идеальный генетический материал, столь ценный, что даже после смерти не может принадлежать кому-то ещё. Секингал опустил глаза. — Понятно… — Браво. И, раз уж вы поняли, что без моей помощи Ассоциации всё же не обойтись, — и, безусловно, собираетесь озвучить мою позицию руководству, — передайте-ка им ещё кое-что. — Генус засунул руки в карманы брюк и вальяжно облокотился о секционный стол с лежащим в лотке промёрзлым трупом, как будто это была самая удобная опора из возможных. — У меня есть новые условия, и, если не будет неукоснительно выполнено хотя бы одно из них — я и пальцем не пошевелю. — Что?! — вырвалось у Секингала. Он уставился на Генуса широко распахнутым единственным глазом, но самоуверенная физиономия никак не хотела становиться плодом его разыгравшегося воображения. С трудом взяв себя в руки, он выдавил: — Что… что за условия? С лица Генуса пропала даже тень улыбки. Он заговорил — предельно серьёзно, отчётливо проговаривая каждое слово: — Впредь всё, что касается Зомбимэна — касается непосредственно меня. О любых новостях, любых изменениях я узнаю́ незамедлительно. Мне будут предоставлены все данные и все необходимые ресурсы, которые я посчитаю нужным запросить, если они хоть как-то затрагивают мои интересы. — Я дам знать руководству, что вы… — Секингал попытался подобрать слова, — …что вам нужен круглосуточный доступ к лаборатории для работы с телом и исследований. Мне нужно будет запросить разрешение на выдачу вам особого уровня допуска. Любой вопрос по Зомбимэну будет решаться с вашим непосредственным участием. — Это не все. — Генус сделал короткую паузу, формулируя очередное требование. — Я также хочу знать, когда и как он сюда попал. Кто дал распоряжение поместить тело в морг, кто доставил, где обнаружили тело и что это за место. Секингал вздохнул. Этого следовало ожидать… — Судя по камерам наблюдения, в крыльцу больницы его… принёс неизвестный, — осторожно ответил он. Генус поднял бровь. — Вот как? То есть, даже не Ассоциация? Всё интереснее и интереснее. — И добавил тоном, не терпящим возражений: — Предоставьте мне записи с камер наблюдения у больницы. Все до единой. — Мне нужно сделать звонок. — Слова неохотно стекали с губ. Наглости Генуса оставалось только позавидовать. Он прогибал под себя, буквально вынуждал считаться с его непомерными запросами. Услышав то, чего добивался, учёный наконец вернул самодовольную усмешку. — Надеюсь, мы сработаемся, мистер Секингал. Тем более, это в ваших же интересах. За два часа бесконечных телефонных переговоров он успел наслушаться всякого. Секингалу казалось, что за время работы в Ассоциации Героев он уже привык к бесконечному стрессу — постоянно что-то случалось, кто-то требовал его внимания, без конца приходилось с кем-то договариваться, куда-то спешить, искать решения для нестандартных ситуаций и участвовать в изматывающих совещаниях… Однако сегодняшний день он определённо мог бы отнести к одним из самых напряжённых. Количество негатива, которое лилось на него, росло в геометрической прогрессии. Раз за разом ему приходилось объяснять одно и то же, извиняться и слушать, слушать, слушать нескончаемый поток возмущений, проявляя чудеса выдержки и дипломатии, чтобы не послать ни одного из собеседников куда подальше. Когда он, измученный, словно выжатый лимон, вернулся в больничный холл, ему сообщили, что Генус так и не покинул морг. Отвлечься и хотя бы на время отойти от тела его не заставили ни дружелюбные предложения медсестёр выпить кофе, ни увещевания дежурного врача. В надежде, что менеджер Ассоциации может как-то на него повлиять, недовольный врач тут же принялся эмоционально жаловаться Секингалу на установленный «этим ненормальным» категорический запрет на возврат третий час лежащего в секционке трупа в холодильник и на то, что опасного вида горилла, притащившаяся вместе с доктором, шаталась у входа в отделение, отпугивая всех мимо проходящих и нервируя работников патологоанатомического крыла. Генус нашёлся в предсекционной — здесь было не так холодно и имелось куда присесть. Учёный устроился, откинувшись на спинку передвижного кресла и вытянув перед собой ноги; на столе рядом с ним были разбросаны какие-то листы с записями. Для человека, за каких-то пару часов умудрившегося одним своим присутствием едва ли не парализовать работу целого отделения, он не выглядел особенно довольным. Сейчас, когда на него никто не смотрел, ядовитая усмешка исчезла с его лица, сменившись отрешённой задумчивостью. Даже когда Секингал в сопровождении дежурного вошёл в комнату, он не поменял положения, только выжидательно поднял глаза. — Вы получите доступ ко всем материалам уже в ближайшие часы, — устало сказал куратор, не желая растягивать и без того неприятное взаимодействие. — Подготовьте операционную и оборудование для вскрытия, — тут же распорядился Генус. Медработник за спиной Секингала замялся. Ему претило оставлять учёного без присмотра наедине с телом, экспертиза по которому до сих пор не была завершена. — Хорошо, я запрошу ассистентов… — Нет. Никаких посторонних, — отрезал Генус. — Секингал, проследите, чтобы никто не приближался, пока я не закончу. Обмою его сам.

***

Бояться смерти — нормально. Этот страх, характерный для всех живых существ, присущ и людям — столь всеобъемлющий и иррациональный, что заставляет бояться даже мёртвых тел. Казалось бы, что может быть безопаснее, чем опустевшая оболочка, больше не способная причинить никому вреда; но стоит лишь взглянуть на это безжизненное нечто, бывшее когда-то живым человеком, и можно почувствовать, как шевелятся волосы на голове от незримой близости смерти. Поскорее избавиться от источника дискомфорта, от ощущения загробного присутствия — желание, свойственное большинству обывателей. Генус же, оставшись наедине с трупом, испытал долгожданное облегчение. Его нестерпимое желание оказаться в компании, которую он предпочёл бы любой другой, было удовлетворено. Наконец-то. Больше никто не раздражал, не стоял над душой. Теперь никто не смел их беспокоить. Пользуясь возможностью провести более тщательный осмотр, Генус ещё раз внимательно изучил все наружные повреждения. Открытые переломы, сломанный позвоночник, проломленная черепная коробка… Везде, куда ни глянь, повреждения были летальными. Но что именно послужило причиной смерти? Кровопотеря от многочисленных ран, сепсис, токсический шок вследствие тяжёлого отравления? Пожалуй, ни один даже самый дипломированный врач не мог бы дать однозначный ответ на этот вопрос. Лишь он один точно знал, что всё перечисленное ни при чём. Генус огладил синюшный, вздутый бок, а затем почти так же бережно провёл скальпелем по коже. Неспешный, выверенный до миллиметра надрез. Окоченение почти сошло; влажные ткани стали податливыми и легко разошлись, выпуская чёрный гной. Перитонит. Не нужно проводить анализ, чтобы подтвердить и без того характерную картину. Терминальная стадия наверняка растянулась по времени, сопровождаясь мучительными болями. А наличие жидкости в воспалённой брюшной полости, в свою очередь, спровоцировало процесс гниения внутренних органов и их отказ, одного за другим. Без сомнений, агония была невыносимой. Но и это не послужило причиной смерти. Руки в хирургических перчатках размеренно двигались, погружённые в омертвелую плоть. Бледный и сосредоточенный, Генус склонился над своим лучшим творением, безжалостно изломанным по чьей-то невежественной воле. Что это — вызов, оскорбление или величайшая глупость? В любом случае, неведомый противник добился своей цели: их противостояние стало куда более личным, и конец ему наступит только тогда, когда перестанет дышать один из них. Впрочем, отставить посторонние мысли в сторону было несложно. Всё, что сейчас имело значение, находилось прямо пред ним на операционном столе. Генус как никто другой знал все его возможности и ограничения. Регенерация Шестьдесят Шестого была совершенной. Но, увы, не бесконечной. Токсин сделал своё дело. Обмен веществ и терморегуляция были нарушены, а вместе с ними и регенеративная функция. Ресурс восстановления исчерпал себя. И наступила смерть. От него ждали результатов аутопсии — судя по всему, каких-то совершенно невероятных. Но ни Ассоциацию Героев, ни кого бы то ни было ещё Генус не собирался посвящать в детали закрытой программы «Бессмертие» — проекта, который должен был стать революционным для всего человечества. Проекта, которому он отдал десятки лет своей жизни. Генус размял кисть и вновь взялся за скальпель. Ему предстояло вычистить всю брюшную полость, прежде чем заняться остальным. День обещал быть долгим. Лишь спустя двенадцать часов, измотанный, с глубоко залёгшими тенями под глазами, Генус вышел из операционной. К нему тут же кинулся Ситч, неизвестно как оказавшийся в коридоре. За ним спешили ещё одна, незнакомая Генусу девушка-менеджер Ассоциации, всполошённая старшая медсестра и уже другой — но не менее раздражённый — дежурный врач. — Доктор Генус! Как… как всё прошло? Есть какие-то результаты? — Экс-куратор сразу начал взволнованно махать руками и заваливать его вопросами. — Секингала вызвали, он пока не может присутствовать, но я ему сообщу, что вы закончили. Меня зовут Кейли, я его помощница, и мне поручено сопровождать вас на территории больницы и обеспечить всё необходимое для вашего размещения и комфортной интеграции, — затараторила девушка. — Что с телом? Его можно уже убирать в холодильник? — хмуро поинтересовался дежурный врач. — Ой, да что же вы насели на человека! Он на ногах больше суток, ему нужно поесть и поспать! — подвизгивала полненькая медсестра, едва поспевая за всей процессией на коротких ножках. Генус поморщился и приподнял руку, останавливая балаган. Присутствующие замолчали, видимо, только сейчас осознав, что говорили все сразу. — Прежде всего… — начал Генус размеренно — повелительные нотки его голоса по-прежнему никуда не делись, несмотря на усталость, — …необходимо должным образом позаботиться о теле. Мои записи в предсекционной, заберите их. Там я подробно описал, что и как нужно делать после вскрытия, подготовьте всё это. — Да, конечно, — торопливо отозвался Ситч. — Мы устроим всё в соответствии с вашими распоряжениями, не беспокойтесь. — Погодите, вы не можете… — начала было девушка, но экс-куратор её перебил: — Всё в порядке, Кейли. Доктор Генус знает, что делает. Это уже было обговорено наверху. Генус издал раздражённый вздох. Несмотря на суетливость, работать с Ситчем было куда легче. Во-первых, они были знакомы дольше, чем с остальными людьми Ассоциации; во-вторых, Ситч своими глазами видел, как он поставил на ноги Ребёнка-Императора и Стальную Биту, что, как-никак, рождало прочный кредит доверия. Теперь пожилой мужчина едва ли не молился на него. — Я… Я должна обсудить это с руководством, — пробурчала Кейли, слегка сбившись, но не отступив. — Второе, — продолжил Генус всё так же монотонно и негромко, чем мгновенно заставил их замолчать, вслушиваясь в его слова, — я не нуждаюсь в сопровождении. Сопровождающий у меня уже есть. Они как раз завернули за угол и вышли в холл, где обнаружили Бронированную Гориллу, мирно посапывающую в середине комнаты. Рядом, неловко переглядываясь, застыли парни из числа приставленной полицией вооружённой охраны. — Горилла, поднимайся, — слегка повысил голос учёный, подойдя практически вплотную. Монстр всхрапнул, дёрнулся и лениво открыл глаза. — Док? Что-то вы долго, — прогудел монстр, потягиваясь и неохотно поднимаясь в полный рост, почти вдвое превышающий человеческий. — Я надеюсь… раз вы здесь закончили, вы уберёте отсюда свою… обезьяну, — процедил дежурный врач, на всякий случай прячась за медсестрой. — Пока я останусь здесь, Горилла тоже, — пожал плечами Генус, привычно растягивая губы в фальшивой улыбочке. — И как долго… позвольте спросить, вы… — начал багроветь врач, всё больше теряя дар речи — то ли от волнения, то ли от неслыханной наглости учёного. — Так долго, как посчитаю нужным, — отрезал тот, нисколько не смутившись. — Я буду вести наблюдение за показателями тела, так что ожидаю скорейшее предоставление мне палаты и беспрепятственного круглосуточного доступа в патологоанатомическое крыло и лабораторию. В холле воцарилась тишина. Врач покраснел так сильно, что, казалось, у него сейчас повалит пар из ушей. Но теперь, когда за спиной Генуса возвышалась трёхметровая горилла, спорить с ним стало не только бессмысленно, но и опасно. Остальные тоже не спешили возражать. — Я… пойду, найду ваши записи, — процедил он наконец, развернувшись, и направился обратно. Пискнув что-то, медсестра увязалась за ним следом. Ей тоже не хотелось маячить перед обезьяноподобным монстром. На столе в предсекционной было нагромождение документов — здесь постоянно что-то оставляли. Нужные листы нашлись не сразу. Им пришлось покопаться, прежде чем они выудили список, набросанный тонким прямым, явно не врачебным почерком. Минуты две и врач, и медсестра из-за его плеча недоверчиво вчитывались в перечисление медикаментов — нет, их было не так уж много, но выбор был настолько странным, что пришлось перечитать несколько раз, чтобы уложить его в голове. Затем они переглянулись, непонимающе глядя друг на друга. — Он что… чокнулся? — Дежурный врач вытащил из кармана платок и медленно, обстоятельно вытер испарину на лбу. — К чёрту. До конца моей смены два часа. Пусть другие с этим разбираются.

***

Шли дни, недели и месяцы, сменялась и опадала листва, но всё в покинутом додзё оставалось неизменным, словно замершим во времени. Всё тот же ухоженный садик, заботливо постриженные кусты, подметённые дорожки. Всё так же нараспашку открытые ворота в молчаливом ожидании посетителей. Если бы ещё неделю назад Чаранко сказали, что это тихое, размеренное существование будет столь грубым образом нарушено, он бы не поверил. Всё постепенно приходило в норму. И даже мастер начал понемногу успокаиваться. Чёртов Гароу. Что толку, что теперь он приполз, зализывая раны? Это лишь разбередило то, что давно должно было быть похоронено в омуте памяти. Будь его воля, он бы не пустил наглеца на порог — тот не имел права здесь находиться. Не после того, что он сделал. Но Бэнг… Невозможно было пренебречь его чувствами, и парень молчал, наблюдая, как старый мастер сбивается с ног, обхаживая больного. Как же, вернулся любимый ученик! Чаранко с досадой поджал губы. Первые дни Гароу и правда казался умирающим. Хрипел, как на последнем издыхании, и больше пребывал без сознания, чем в нём. Бэнг запретил к нему приближаться, но Чаранко всё равно помогал — бегал в аптеку и подносил воду. Крови было много, приходилось менять кадки одну за одной. А потом всё прекратилось. Охотник на героев затих. Не было больше исступлённого рёва, долгих бдений у его постели по ночам — Гароу пришёл в себя. Правда, едва ли он вставал с постели, но то скорее было продиктовано его нежеланием, чем физическим состоянием — по мнению Чаранко, всё у того прекрасно заживало. Куда лучше и быстрее, чем на ином животном. Вот и сейчас герой собственноручно созданной драмы, весь перетянутый бинтами, лежал на футоне, апатично глядя перед собой. Чаранко хмуро поставил перед ним миску. Аппетитный запах запечённого мяса и овощей, казалось, способен был пробудить даже мёртвого, но взгляд Охотника на героев скользнул по еде равнодушно; сам он и не подумал пошевелиться, будто происходящее в этой комнате не имело к нему никакого отношения. Долгих несколько минут давящей тишины. Затем шорох футона — это Гароу медленно, тяжело отвернулся к стене, ворочая израненное тело, как вынужденный балласт. Перед Чаранко непреодолимой стеной предстали его спина, угловатые плечи и затылок. — Эй! Прекрати выёживаться! Ведь сдохнешь, если не поешь! — вспылил парень, бессильно сжимая кулаки. Сложно выходить того, кто сопротивляется предложенной помощи. Который день Охотник на героев отказывался от еды, что начало не на шутку волновать Бэнга — и только из уважения к нему Чаранко продолжал носить тарелки в комнату больного. Но, пусть Бэнг за несчастный вид и готов был простить блудному ученику все его прегрешения, — он не сиделка и не прислуга, чтобы возиться с неблагодарным любимчиком мастера. Глухое, холодное равнодушие в ответ на все его усилия заставляло Чаранко чувствовать себя в каждым разом всё более глупо. Его будто не замечали — как если бы во вселенной Гароу он и не существовал вовсе, был чем-то сродни предмету мебели. Даже не делая ничего, Гароу умудрялся демонстрировать огромную разницу между ними. Чтобы Чаранко не обольщался, не смел даже допускать мысли, что мог бы — или когда-нибудь сможет — занять его место. Теперь он чувствовал это особенно остро. Чаранко раздул ноздри и громко, раздражённо вздохнул. Ну и ладно. По крайней мере, его не в чем упрекнуть. Он выполнил просьбу мастера, на этом всё. Большего от него изгой-отступник не дождётся. Он развернулся и пошёл прочь. И уже у самый двери, готовясь от души хлопнуть ею, вдруг услышал: — Я позже поем… Спасибо. В этом тихом, шелестящем звуке на грани слышимости он сперва даже не распознал человеческую речь. Только это, наверно, и позволило ему не застыть на месте — Чаранко по инерции затворил за собой дверь, правда, куда тише, чем собирался изначально. Идя по коридору, он пытался осознать, что только что произошло, неверяще мотая головой. Нет. Быть такого не может. Чтобы Гароу, и поблагодарил? Его?.. Показалось. Ему точно показалось.

***

— Вам помочь? Бэнг обернулся. На него строго смотрела девушка в форме администратора. Она уже какое-то время наблюдала за дедом, потерянно шатающимся по вестибюлю. Обычно посетители сразу шли к стойке для оформления пропусков, но этот будто потерялся — или же ждал чего-то. В любом случае, она не могла позволить посторонним здесь находиться. — Нужна помощь? Ищете кого-то? — настойчиво повторила она. — Гм… Доброго дня, юная леди, — Бэнг обезоруживающе улыбнулся, растягивая паузу и спешно думая, что ответить. Озвучить цель своего визита напрямую было нельзя. Информация о Зомбимэне до сих пор оставалась засекреченной — о том, что пропавший герой наконец нашёлся, S-класс ещё не знал. Спросить — значит, вызвать закономерные вопросы, откуда ему об этом известно. Следовало соблюдать осторожность. И всё же, сидеть сложа руки Бэнг не мог. Узнать, где Зомбимэн и в каком он состоянии, было единственной просьбой Гароу. Девушка продолжала пытливо, выжидающе нависать над ним. — Я… как раз… искал… — лихорадочно блуждающий взгляд наконец уцепился за группу врачей у раздвижных металлический дверей. — …лифт! Да, точно, вот же и он! Ну, что же, мне пора! Не успела администратор опомниться, как он, ловко обогнув её, устремился к лифту. — Подождите! — крикнула было она, но поздно. Седовласый дед в поразительной для его возраста прытью прошмыгнул в подъёмник, тут же мешаясь с процессией в белых халатах. Дверцы закрылись, и лифт начал плавное движение вверх. Бэнг выдохнул с облегчением, но радость длилась недолго — многоликая толпа вынесла его на верхнем этаже. Больница делилась на отделения для простых смертных и VIP-зону, куда он ненароком так удачно попал, ведь именно здесь, вероятнее всего, мог находиться раненый герой. Однако, куда идти дальше, он не представлял. Немного потоптавшись в вестибюле, Бэнг, чтобы вновь не привлекать нежелательное внимание, медленно побрёл по коридору. Здесь было тихо, чисто, светло и не очень многолюдно. В этой части, судя по поблёскивающим табличкам на однотипных дверях, располагались кабинеты; дальше шли ряды просторных одноместных палат. Должно быть, большинство из которых пустовало, либо сейчас было время дневного сна — из них не доносилось ни звука. Думая, под каким предлогом он мог бы осмотреться, Бэнг прогуливался по коридору, напустив на себя самый что ни на есть невозмутимый и беззаботный вид, словно не было ничего необычного в его нахождении здесь. Пока ничего толкового в голову не приходило. Притвориться заблудившимся дурачком и заглядывать в каждую палату было бы верхом неприличия — так он добьётся лишь того, что его очень быстро выпроводят отсюда. Впереди открылась дверь, и из неё вышли две молоденькие медсестры в обтягивающей форме. — Что это за красавчик спит в ординаторской? — весело спросила одна из них, рыженькая, заговорщицки наклоняясь в подруге. — Ш-ш! — шикнула на неё вторая, поспешно прикрывая дверь. — Ты что, не слышала? Это доктор Генус! — Тот самый?! — рыженькая прикрыла рот рукой. — Но мне говорили, что он старик! Бэнг и сам едва не подпрыгнул от удивления. Генус! Раз он в больнице, то Зомбимэн точно где-то здесь! Навострив уши, он неспешно направился за девушками, не слишком близко к ним, но достаточно, чтобы не упустить ни единого слова. Не замечая его, медсёстры тем временем продолжали переговариваться. — Точно тебе говорю, это он. С ним здесь были эти, из Ассоциации, — девушка небрежно махнула рукой в неопределённом жесте. — Распоряжались тут всем, потом уехали. — Значит, к нам опять поступил кто-то из героев? Собеседница огляделась, с опаской покосившись по сторонам, и снизила голос почти до шёпота: — Как-то раз, на ночном дежурстве, Энис кое-что видела. Все уже спали; она, как обычно, сидела в сестринской, и вдруг услышала шум. Вышла проверить, а там, представляешь… Целая процессия, катят носилки, а на носилках… мертвец! — Девушка сделала страшные глаза. — Прямиком из морга, накрытый, с биркой на ноге. И укатили его в самый конец, в самую крайнюю палату! — Что? Зачем? — охнула рыженькая. — Да Энис небось это придумала. — Нет, — раздражённо покачала головой её «знающая» коллега. — Потом они подошли к ней и заставили подписать бумаги о неразглашении. Сказали, что это касается Ассоциации Героев, а большего ей знать не надо. Она рассказала мне по секрету, так что не болтай об этом, поняла? Удовлетворившись понимающими ковками подруги, она продолжила: — В общем, девчонки болтают, что доктор Генус ходит именно в ту палату. Мол, лежит там «особый пациент», остальным запретили к нему приближаться. А сам он — Генус, в смысле, — так трясётся над этим пациентом, что, считай, поселился в больнице. Часами пропадает в той палате, говорят, первые несколько суток даже почти не спал. И самолично ведёт его лечение, вот только… Все его назначения — очень странные, дозы будто на десятерых рассчитаны. Рыжая медсестра остановилась, недоверчиво тряхнула копной волос. — Но то, что видела Энис?.. Что-то не сходится. По твоим словам выходит, что он пытается оживить мертвеца? — Девушка, сама того не замечая, эмоционально повысила голос. — Что ты орёшь на всё отделение?! — зашипела на неё коллега, а затем обернулась, вперив подозрительный взгляд прямо в шедшего за ними старика. Но Бэнг уже спешил обратно к лифтам.

***

Гароу был не из тех людей, кто предавался сантиментам. Обычно размышлениям он предпочитал действия. Теперь же у него было много времени, чтобы подумать. Даже слишком много за последние недели. Мир продолжал существовать: где-то за стеной полнился звуками, людьми, суетой; где-то над крышами домов заходило за горизонт и вновь поднималось солнце. Но здесь, в маленькой комнате маленького додзё, он остался один на один с оглушительной тишиной и тяжёлыми мыслями, которым ничто не могло помешать. Он помнил труп на своих руках, его тяжесть, чьи-то крики, ступени больницы. Всё фрагментарно, как в тумане. Он был не в себе, надеялся на чудо… Но что, если всё это бесполезно? Что, если Зомбимэн ушёл слишком далеко за грань и больше никогда не вернётся? Чувство потери было физически невыносимым. Гароу глухо засипел, утыкаясь лицом в ладони. Всё ещё нечеловеческие, острые когти вонзились в кожу, будто мелкие уколы могли приглушить тот шквал боли, в котором пребывало его сознание. «Ты мне нравишься, это правда. Но, Гароу, уясни кое-что… Я никогда не буду на одной стороне с монстрами.» — Последние слова героя эхом бились в черепной коробке, снова и снова раздирая его на части. Он не пугал и не шутил. Здесь не было ни слова лжи. Зомбимэн провёл между ними черту — окончательно и однозначно, выбирая сторону, на которой Гароу не было места. Они оба знали, что так будет правильно. И, конечно, ему не стоило ожидать иного. Вот только плевать он хотел на правильность — лучше точно не стало, когда чёртов герой всё решил за них двоих. В жизни Гароу было слишком мало привязанностей. Своих родителей он не знал. Тех людей, кто на разных этапах его жизни пытался играть с ним в семью — пальцев одной руки было бы слишком много, чтобы их пересчитать, — он оставил позади из-за разницы мировоззрений, родившей огромную пропасть непонимания. Это стало уже привычным. И он долгое время убеждал себя, что Зомбимэн ничем от них не отличался. Хуже того — был воплощением ненавистного идеального образа, от которого Гароу буквально выворачивало переизбытком противоречивых чувств. Но Зомбимэн был единственным, кто сказал ему то, что не стал бы никто другой. «Ты мне нравишься» — вот так просто озвучил, и это после всего того, что он ему наговорил… Пусть сказанное на эмоциях, в порыве гнева и даже, как Гароу тогда казалось, отчасти справедливо — разве Зомбимэн того заслуживал? Гароу отнял руки от лица, глядя перед собой с отчаянным, мучительным сожалением. «Я не имел права всего этого ему говорить. Я ведь злился на себя… а он просто попался по руку.» Он никак не мог осознать и принять тот факт, что у него больше не будет возможности ни извиниться, ни попрощаться. Неужели те слова и правда будут последним, что он от меня услышал? Каким же он был эгоистом. Зомбимэн преподал ему урок человеческих отношений — жестокий, но эффективный. Нельзя вымещать злость на тех, кто тебе дорог. И, хоть самоконтролю ему ещё предстояло научиться, основную мысль он усвоил и не хотел повторять своей ошибки. Вот только доказывать что-то было уже некому. Гароу вскинул в потолок покрытые сетью лопнувших капилляров, лихорадочно блестящие глаза. Сейчас он готов был молить кого угодно — пожалуйста, только выживи, больше мне ничего не нужно. Тарелка рядом стояла нетронутой, еда давно остыла. Гароу знал, что нужно поесть, но просто не мог себя заставить — кусок в горло не лез. Забыться сном тоже не получалось. Он был то ли на грани болезненной дремоты, то ли обморока, и тотчас открыл глаза, когда в комнату зашёл Бэнг. — Я его нашёл! — это было первое, что сказал старик. При взгляде на тарелку его седые кустистые брови сошлись на переносице. — …Ты что, опять ничего не ел? Помереть удумал? — Где он? — перебил его Гароу, боясь, что ослышался. — В больнице, в крайней палате в верхнем реанимационном крыле. Всё, я выполнил твою просьбу, так что давай, поднимайся и ешь. Или тебя кормить насильно? — Ты видел его? — Гароу мгновенно вскочил на футоне. В глазах потемнело, но он упрямо вперил взгляд в лицо старика, сквозь расплывчатые пятна пытаясь считать в нём ответ. Внутри болезненно-обжигающе разгоралась надежда. Зомбимэн жив? — Сейчас туда никого не пускают. — Бэнг внезапно смягчился: — Не стоит так волноваться, им занимается доктор Генус. От нас сейчас толку мало, я сообщу, если от Ассоциации будут какие-то новости. А пока наберись терпения… и сил. Гароу шумно выдохнул, пытаясь осознать сказанное. Зомбимэн в реанимации. Значит, не всё потеряно? Он будет в порядке? Имя Генус ему ни о чём не говорило, но он выцепил тон, которым старик его произнёс — ни капли не сомневаясь, что герой находился в надёжных руках. — Мне же не стоит говорить, чтобы ты не совался туда? — строго спросил Бэнг, прерывая поток его беспорядочных мыслей. Он с тревогой вглядывался в бывшего ученика — его взбудораженное состояние сложно было не заметить. Гароу тяжело сглотнул. Горло было сухим, как наждачка. Он кивнул. Как бы ему ни хотелось сорваться с места прямо сейчас, он прекрасно понимал: больница под надзором Ассоциации, он до сих пор в розыске. Старик был прав, с этим оставалось лишь согласиться. — Успокойся и поешь, — с нажимом в который раз повторил Бэнг. Стало ясно: он не отстанет. Гароу потянулся за едой. Рука дрожала, когда он взял тарелку. Нормально поесть он всё же не смог. Осилил едва ли треть и почувствовал подступающую тошноту. От волнения Гароу не знал, куда себя деть. Маялся до вечера и, кажется, чувствовал себя ещё хуже, чем раньше. Было душно, тошно, тянуло и ныло где-то в районе желудка. Под присмотром Бэнга он без энтузиазма заставил себя поковырять поданный ужин и сделал вид, что собирается отходить ко сну. На улице быстро стемнело — город окутали осенние сумерки, начал накрапывать мелкий дождь. Гароу лежал в темноте, слушая скрип половиц и негромкие голоса старика и Чаранко на первом этаже. Наконец стихли и они; остался лишь шум дождя — тихий шелест постепенно усиливался, грозя перерасти в шторм. Небо изливало свои потоки, будто плакало. Это напомнило Гароу далёкий, словно из прошлой жизни, вечер, проведённый в городе Z. Тогда точно так же снаружи бушевало ненастье. Они с Зомбимэном спрятались в заброшенной квартирке и сидели в полутьме, распивая найденную бутылку саке. Всё было как тогда — и ливень за окном, и тёмное, затянутое облаками беззвёздное небо. Только теперь Зомбимэна не было рядом. Жив ли он сейчас? Что с ним? Гароу аккуратно опустил ноги на дощатый пол. Одна из них, повреждённая, привычно отозвалась импульсом боли. А затем, подчиняясь его желанию, начала покрываться жёсткой монструозной тканью. Он вылез в окно. Прошёлся по крыше, забрался в свою бывшую комнату, превращённую теперь в склад старья. Нашёл в шкафу свои старые, оставленные когда-то здесь вещи. Удивляло, что старик до сих пор их не выбросил; но, если бы и так, он бы просто взял чужие. Свободная одежда даже сейчас пришлась впору. Ноги всунул в первые попавшиеся тренировочные тапки. Любой врач, осмотревший его, сказал бы, что при таком состоянии связок невозможно передвигаться без костылей; Гароу же двигался быстро и бесшумно — за пять минут закончил нехитрые сборы и, накинув капюшон мешковатой толстовки, снова шагнул под дождь. В такое время на улицах не было ни души — погода и темень разогнали всех по домам. До больницы он добрался быстро; так же быстро отыскал нужный корпус. Гароу посмотрел наверх. В паре окон на чердачном этаже горел тусклый дежурный свет, но в основном они зияли тёмными провалами. Он обошёл здание по периметру, избегая света фонарей, пока не обнаружил на углу сливную трубу. Влажная, гладкая и холодная, она, тем не менее, подходила как нельзя лучше — ухватившись за неё, он за несколько выверенных рывков достиг четвёртого этажа. Дальше всё было проще: полускатная крыша со скользкой черепицей и ряд окон, идущих вдоль по всей её длине. Он заглядывал в каждое: почти везде его встречали пустые кушетки; прошёл мимо ординаторской, где дремала дежурная медсестра. Гароу помнил слова Бэнга о крайней палате и, когда наконец достиг противоположного конца крыши, уже не слышал ничего, кроме шума ветра и собственного сердцебиения. Сначала последняя комната тоже показалась пустой. Он вгляделся сквозь мокрое стекло и едва различил лежащий в постели силуэт, почти слившийся по цвету с подушкой. Окно было плотно закрыто, но его конструкция оказалсь знакома. Как когда-то в детстве, Гароу подцепил раму снизу — пальцы уже не были мальчишескими и не пролезли бы при всём желании, но длинные когти легко вошли в крохотный зазор, расширяя щель. Едва слышный щёлчок, и форточка сдвинулась вверх, открывая ему проход. Мокрый и замёрзший, он протиснулся внутрь. Гароу не знал, что он ожидал увидеть. Но то, что увидел, заставило его забыть, как дышать. Зомбимэн был… прямо перед ним. Такой, каким он и должен быть — до боли знакомые черты врезались в сознание с неумолимой ясностью. Гароу прекрасно видел в темноте: кожа, бледная и раньше, стала и вовсе как мел; запавшие глаза и угловатые, резкие скулы выдавали крайнюю степень истощения; но то была кожа, а не гниющее мясо! И волосы, тёмные и короткие, совсем не походили на слипшееся нечто на разбитой черепушке. Гароу даже усомнился, что человек перед ним мог быть разлагающимся трупом, который он приволок сюда не далее как неделю назад. Ни вырезанных глазниц, ни следа былых страшных ран. Казалось, он спал. Лицо его было спокойным, веки — закрытыми. Но дыхания не было: грудная клетка оставалась неподвижной. Он лежал на больничной кровати, как застывшее гипсовое изваяние. Обескровленная восковая фигура, опутанная проводами тускло мерцающих приборов. Как минимум три трубки капельницы тянулись к нему с разных сторон — одна игла прямо к шее, две другие были введены в сгиб локтя. Провод ещё одного аппарата пропадал под одеялом, на груди; его табло высвечивало длинную прямую линию, подтверждая факт отсутствия сердцебиения. Ни жив и ни мёртв. Видеть его таким было тяжело. Гароу всё бы отдал за возможность хоть на что-то повлиять, но ничего не мог сделать. Только ждать, расписавшись в собственном бессилии — больше от него ровным счётом ничего не зависело. Он шагнул к кровати, но не посмел присесть на её край — это казалось кощунством. Ни по каким из известных причин и законов он не должен был здесь находиться. Но просто не выдержал, не смог не прийти — так сильно ему нужно было его увидеть, убедиться… В чём? Долгожданное свидание не принесло облегчения. Лишь новые вопросы, ответы на которые он боялся узнать. Дождь отступил; стало тихо. Пришла пора отправляться обратно, но Гароу не хотел уходить. Медленно, заторможенно он опустился на пол, прямо перед кроватью, облокотился о неё и коротко выдохнул, стараясь успокоиться. Рука Зомбимэна была совсем близко — тощая и костлявая, она контрастно белела на фоне зеленоватого больничного одеяла. Гароу потянулся к безвольному запястью и, сам не зная зачем, осторожно коснулся бледной кожи. Рука была холодной. Гароу сжал прохладную неподвижную кисть в своей, вновь мысленно напоминая себе: сейчас он ничего не может сделать. — Давай, ты должен справиться с этим, — прошептал он в темноту, прикрывая глаза. Голова опустилась на край кровати. Щекой он ощутил жёсткий больничный матрас; машинально обхватил руку Зомбимэна плотнее, пытаясь согреть своим теплом безжизненные пальцы. И сам не заметил, как заснул — сидя на полу и крепко держа героя за руку. Он проснулся рывком. Открыл глаза и тут же зажмурился от лучей рассветного солнца из окна. Всё тело затекло от сна в неудобно позе. Тем не менее, впервые за последние дни Гароу почувствовал себя лучше. Он оглянулся. Зомбимэн лежал в той же позе. Кардиомонитор по-прежнему молчал, высвечивая отсутствующую линию жизни. Чуда не произошло. Но теперь, в утреннем свете, кожа героя растеряла ночные оттенки и выглядела не такой мертвенно-белой — возможно, так только казалось из-за игры света. Гароу прислушался, пытаясь понять, что его разбудило. За окном пели птицы — редкое явление в это время года. Но дело было не в них. Обострённый слух различил звуки за стенами — негромкие, пока ещё редкие разговоры, открывание дверей, шарканье ног. Больница постепенно просыпалась. Было ещё достаточно рано. Если он хотел уйти незамеченным, сейчас было самое время. Мысль о том, что он покинет Зомбимэна, отозвалась ноющим чувством, прямо как когда он в первый раз принёс его сюда. Умом Гароу понимал, что от его присутствия не будет толку, но пребывание рядом с пусть и не совсем живым героем, на удивление, успокаивало. Оставить его одного почему-то ощущалось почти как предательство — однажды Гароу уже сделал так и жалел об этом до сих пор. Но время шло, и все его душевные метания ничего не меняли. Так или иначе, Гароу знал: ему придётся уйти. Рука Зомбимэна всё ещё покоилась в его руке. Гароу сжал её напоследок, словно давая молчаливое обещание, и, прежде чем вернуть на место, быстрым, вороватым движением коснулся губами. Он и правда чувствовал себя мелким воришкой из-за этого смазанного поцелуя украдкой — будто без разрешения взял то, что ему не принадлежит; на что он не имел никакого права. Неизвестно, как бы отнёсся к этому Зомбимэн, знай он о манипуляциях над свои бездыханным телом; Гароу очень надеялся, что тот никогда не узнает. Оглядевшись по сторонам, он вылез в окно. В эти первые послерассветные минуты людей на улице было не так много. Гароу снова шёл в капюшоне, руки в карманах, задумчиво опустив плечи. Посещение больницы странным образом повлияло на него. Он одновременно чувствовал глухую, тянущую печаль и внезапно охватившую его надежду. Зомбимэн восстанавливался. Он старался не обнадёживаться, но всё же не мог не допустить пока ещё робкую, призрачную, но такую желанную мысль, что… в конце концов всё будет хорошо. После ночного ливня всюду были лужи. Проходя мимо детской площадки, он заметил на лавочке забытый кем-то, размокший геройский журнал. Гароу поднял его машинально. Раньше он часто изучал такие и знал приёмы многих героев чуть ли не наизусть. Такие журналы постоянно обновлялись, добавляя новую информацию — это был маркетинговый ход, но иногда в них и правда появлялось что-то полезное. Ни на что особо не рассчитывая, он мельком пролистал слипшиеся страницы, открывая разворот о героях S-класса. И тут же в недоумении нахмурился. Графа «Происхождение» обычно содержала информацию о родном городе, семьях героев и какие-то факты, связанные с жизнью до начала их геройской карьеры. У многих в S-классе такой раздел попросту отсутствовал — звёзды первой величины не любили выставлять своё прошлое на всеобщее обозрение, а Ассоциация тщательно контролировала, что именно попадает в журнал, чтобы поддерживать популярность ей же созданных образов. Имиджу профессионального героя или героини больше пошёл бы на пользу ореол таинственности, чем новость, что раньше они были офисным клерком или домохозяйкой. Гароу точно помнил, что раньше у Зомбимэна этой графы не было. Зомбимэн вообще оставался одним из самых непубличных героев, тщательно ограждая свою частную жизнь и вторую работу от внимания прессы. Сейчас же в графе «Происхождение», внезапно появившейся в досье топ-8 S-класса, красовалась фотография: молодой мужчина в прямоугольных очках, с длинной чёлкой набок, равнодушно смотрел прямо в объектив. Надпись ниже гласила: «Доктор Генус, основатель Палаты Эволюции».