Там, по ту сторону зеркал

       Я помню, когда я был совсем маленьким, папа любил читать мне перед сном одну сказку. В сюжете которой великий и благородный принц-альфа спасал из тёмной башни маленького омегу, и они уезжали вдвоём в рассвет. Жить долго и счастливо. — Как будет и у тебя, мой малыш, когда ты встретишь своего принца, — заканчивал каждый раз свой рассказ отец, после чего целовал меня в лоб, для хороших снов. Отчего уверенность, что когда-нибудь я встречу своего благородного альфу и стану с ним самым счастливым на свете омегой, крепла во мне с годами. Ведь мой отец верил, что, когда-нибудь, я найду его, своего милого принца-альфу. Ведь отец не мог ошибаться. Даже несмотря на то, что он сам своего принца в этой жизни так и не встретил. Так как, встреченный им ещё в институте самый красивый на факультете, по словам папы, альфа, который клялся ему в любви, заверяя, что мой отец его истинный и они будут вместе вечно, быстро слинял, только узнав о беременности отца. Оставляя, тем самым, его одного разбираться не только с будущим малышом, но ещё и с опозоренными данным фактом родителями, и насмешками однокурсников. Что, наверное, и сыграло свою роль в том, что отец так и остался на всю свою жизнь довольно замкнутым, почти нелюдимым. Что, наверное, в конечном итоге и сделало его не слишком заметным в глазах людей того круга, где жили его родные и их друзья. В результате чего, мы с папой вскоре остались совсем одни, пусть и не бедствуя, в купленной его родителями квартире. Но, всё же, я так и не могу вспомнить того, как дедушки приезжали бы навещать нас лично, а не передавая отцу подачки из своей светской жизни не через слуг. Отчего я, наверное, слишком уж рано узнал, насколько больно и не престижно быть в этой жизни внебрачным ребёнком. Даже если этого ребёнка и сильно любит оставшийся с ним родитель. Ведь папа действительно искренне любил меня. Часто с улыбкою повторяя, что я почти точная копия самого важного для него альфы. И отчаянно старался не унывать, даже несмотря на то, что отец грустит — я часто замечал. Скучая то ли по бросившему его человеку, то ли о той счастливой жизни, которая была б у него, если бы я не появился на свет. И, поэтому, я снова и снова давал себе обещание в том, что, в ответ на добро отца, сделаю всё, чтоб ему было хорошо. Не капризничая по пустякам даже в детском саду и стараясь не огорчать его своими мелкими неудачами в первых классах школы. Поэтому, ради папы и его счастья, я был самым хорошим и самым послушным мальчишкой на свете. Всерьёз ожидая от жизни, что за все наши старания мы найдём своё счастье. Которое, как мне показалось, всё же вошло в нашу, ставшую слишком размеренной, жизнь, когда я впервые увидел отца на пороге дома с сияющими глазами и букетом цветов в руке. Который, почти что весь вечер, рассказывал восьмилетнему мне, точно взрослому, что ему начал оказывать знаки внимания довольно красивый иностранец, работающий в соседнем отделе. Который и подарил ему этот букет вечером и пригласил на свидания, даже точно зная, о чудо, что есть ребёнок. Я помню, папа летал на крыльях, постепенно погружаясь в новый роман, и старался, так же, как и обычно, во всём помогать ему. Не жалуясь даже в те моменты, когда любимый и некогда принадлежащий только мне папа, приходил домой слишком уж поздно, чтобы помочь мне делать уроки, а то и вовсе забивая на приготовление ужина. Из-за чего мне приходилось обходиться лишь бутербродами и старательно делать вид, что я не ждал его около половины ночи, глядя в чёрную муть окна. Ведь папа же был так счастлив. И я радовался вместе с ним, вежливо и почти безропотно принимая в нашем доме уже его нового жениха. Не высказывая собственных соображений о том, что этот иностранный альфа с первого взгляда показался мне слишком холодным и равнодушным. А так же каким-то слишком чужим, чтобы сохранить и сберечь большое и доброе сердце моего папы. И, наверное, поэтому, даже несмотря на все мои обещания, я так и не смог ни разу назвать этого чужого человека своим отцом. Только лишь мистером Окуджики. Лишь отчимом. Как бы сильно папа не просил меня об обратном. Признаться, я даже плохо запомнил, как мы стали жить все вместе. Сохранив в памяти лишь те факты, что свадьба мистера Окуджики с моим папой была довольно пышной и, наверное, слишком быстрой, чтобы они могли узнать друг друга, как следует. И как, вопреки всему, горели на свадьбе глаза моего отца от счастья, что он, наконец-то, обрёл семью. Снова и снова впиваясь в моё сердце иглами боли от осознания, что в тот момент глаза моего отца горели от счастья в последний раз. От того, что мистер Окуджики, новый муж моего отца, мой отчим, действительно оказался в этой жизни уж слишком холодным. Слишком амбициозным и слишком требовательным. Не терпящим никаких возражений своим даже мелким просьбам, и, в случае отказа, прибегающим к самому простому средству. К ударам. Которые обычно падали на моего любимого папу, не на меня. Ведь отец, всё же не предавший меня ради призрака счастья, из раза в раз защищал меня от слишком уж непомерных, подчас, просьб отчима. Так и от его "обучающих кулаков", как выражался последний. Но, так же, мечтая о крепкой семье, отец и не думал уходить от Окуджики. Потому как, отчим, ко всему прочему, быстро наладил контакт с почти что потерянной семьёй моего отца. Что и позволило ему в кратчайшие сроки взять в свои руки семейный бизнес. Возвышая, тем самым, иллюзию в глазах родителей и прочих родственников отца о том, что принёсший в своё время в подоле омега, всё же смог найти себе в этой жизни идеального мужа. Тем более, о порядках, что были в этой идеальной на вид семье, не знал почти никто. *** — Пойми, Найл, что, кроме Окуджики, мы будем никому не нужны, — из раза в раз повторял мне отец, вытирая с разбитых губ новую кровь. Отвечая так на все мои предложения уехать от мистера Окуджики и снова жить только своей семьёю. Вдвоём. Так как, вспоминаю, раньше, пусть мы и были чем-то обделены в глазах общества, чувствовали себя всё же счастливей, чем в этом новеньком доме, с этим "прекрасным" альфой. Отчего я всё больше и больше запутывался, не понимая, почему он был так нужен отцу. Потому что, был ещё, кажется, слишком мал, и ничего не понимал в отношениях взрослых. Как и не мог правильно объяснить папе то, что в этой жизни мы были нужны друг другу. Что мы бы справились и без него. Продолжая лишь с горечью наблюдать, как медленно тают, растворяются осколки счастья в глазах моего отца. Делая их постепенно стеклянными, как у куклы. До тех пор, пока движение в них не прекратилось совсем. *** Но картинка сна перед глазами меняется слишком быстро, неуловимо и больно в очередной раз забирая у меня моего отца. И заставляя меня в очередной раз оказаться в аудитории универа. Где я лихорадочно складывал в сумку все необходимые вещи, отчаянно боясь пропустить чего-либо. Отчаянно стараясь начать в этот момент думать рационально, не прислушиваясь к бешеному сердцебиению. Которое стучало всё громче и громче с каждой секундой, приближающей меня к счастью. И к моему принцу. Который на практике оказался не так уж богат и благороден, каким описывал его мой отец. Не так и складен, чтоб быть зашибенным красавцем. Но всё же оказался именно тем, тем самым бесконечно нужным мне принцем из сказки, о котором я грезил всю свою жизнь. — Вот видишь, отец, я всё же нашёл свою дорогу к счастью, — я точно помню, как произнёс это, глядя на подаренный родителем медальон. И, как только прозвенел звонок на пары, схватив сумку, бросился наутёк. Из этого универа, учёбу в котором я всё же довольно нежно любил. И из этой жизни. Через чёрный ход и постоянно оглядываясь, я бежал вперёд. Отчаянно боясь опоздать на вокзал, почти спотыкаясь и стараясь не обращать внимание на режущую боль в левом боку. Я бежал. К своей новой жизни, к своей новой дороге. И к моему черноволосому принцу, который пообещал устроить мне кругосветное путешествие, подарить свой маленький домик. И ещё целую гору всего, чего, наверное, не успеет выполнить и за всю жизнь. Но к чему оба мы будем стремиться вместе, держась за руки. Что мы будем семьёй. Я думал только об этом, более ни о чём. Выхватив из толпы так полюбившуюся чёрную макушку и подняв левую руку, чтобы махнуть ему. И уже приготовился радостно закричать: — Дэн! Как чья-то большая и довольно мерзко пахнущая луком рука довольно умело зажала мне рот. И краем глаза я мог лишь видеть, как Дэн, оглянувшись в последний раз, садится в поезд один. А тем временем две другие резко потащили назад. Туда, в мою старую жизнь. В тот дом, который после смерти отца я почти не считал своим. За чёрную ольховую дверь. До тех пор, пока я не оказался под чёрными глазами явно разозлённого Окуджики.