Танец на песке

1. Гватемала, американская военная база. 1961 год

— Да кто такой этот Фидель? Куда лезет? В бородатую рожу на плакате летит смачный плевок. Рожу почти не видно. За те три дня, что она тут висит, только ленивый не поупражнялся в плевках на меткость. Говорят, кто-то даже мочился на неё. Кто знает. Солнце сразу всё сушит. Жарко. Не спасают ни расстёгнутый ворот и закатанные рукава рубашки, ни полотняный навес. Бородатая рожа вся в коричневых потёках. Пусть Фидель радуется, что пока мы поливаем только его портрет и только табачными плевками. — У Батисты была крепкая рука, а этот только страну развалит! — В этот раз ему не удрать от суда! — Повесить за яйца перед собором святого Христофора! Отворачиваюсь от оплёванной рожи, а заодно от споров. Рано мечтать. Возвращаюсь к работе. Я неплохо режу по дереву, но эту поделку особенно не хочется испортить. Осторожно снимаю слои, и из обрубка ветки проступает лицо девушки с озорной улыбкой. — Всё равно не даст, — звучит над ухом насмешливый голос Пабло. — Можешь ждать хоть до второго пришествия. Скорее солнце взойдёт ночью, чем наша Дорита приподнимет подол хоть на дюйм. В другой раз я бы подправил болтуну лицо — пусть думает, прежде чем говорить под руку, — но сейчас лишь ехидно усмехаюсь. Дорита дерзка и горда со всеми, это верно. Отбреет любого. Вот только месяц назад она позволила мне задрать свой подол до подбородка, и с тех пор у меня голова идёт кругом от её горячего тела. На базе трудно держать в секрете, когда кто-то с кем-то спит, но нам пока удаётся. Ни к чему, чтобы парни завидовали раньше времени. А они позавидуют. Здесь полно всякого сброда, взявшегося за оружие ради денег. Взять хоть Пабло. Он увивается за Доритой третий месяц, тратит деньги на курево и женщин в борделе, а часть, говорят, откладывает, чтобы после победы стать богачом. Я уверен, что в бою такие, как Пабло, не подведут. Имея четыре сотни баксов против гнилых бобов Фиделя, любой станет хорошим солдатом. Но делить с ними женщину — гиблое дело. Пусть пока думают, что Дорита недотрога. Святая дева! Я пытался выкинуть эту девчонку из головы, но она бродит там, как буйвол, отбившийся от стада. Она нашла путь к моему сердцу так же легко, как находят дом перелётные птицы. Чёрт знает, как ей это удалось. Дорита. Дора. Адора. Её имя — музыка. Этак и до свадьбы дойдёт. Если за свободу Кубы не придётся отдать жизнь. Я готов, но надеюсь, что всё же не придётся. Я веду ножом, затаив дыхание. Найти новую деревяшку легко, но мне почему-то страшно испортить работу. Это как молитва. Я не просто вырезаю фигурку — я будто бы создаю свою Дориту. Своими руками творю наше счастье, наше светлое будущее в свободной Кубе. Иногда я поглаживаю деревяшку большим пальцем и вижу как будто улыбку в её узорах. Я делаю так, когда не могу пойти к прачечной и поймать улыбку настоящей Дориты. Стружка вьётся из-под ножа, и я почти не дышу, освобождая Дориту из куска мёртвого дерева. Война скоро закончится, и мы пустим крепкие корни на свободной земле.

2. Куба. 2019 год

Зрелище под крылом самолёта было поистине удивительным: бирюзовое море, золотистые полосы пляжей. До посадки в аэропорту Хосе Марти оставалось около пятнадцати минут. Уже можно было разглядеть колышущиеся кроны пальм, яркие пятна пляжных зонтиков и крохотные фигурки туристов. Джулия перегнулась через моё кресло и снимала короткий ролик, прикусив губу от предвкушения. Гавана лежала на берегу ленивым спрутом. Её улицы-щупальца тянулись вглубь острова. Там мы с Джулией должны были достать машину и за два-три часа добраться до Плая Хирон — местечка на берегу залива Свиней. За неромантичным названием скрывались безлюдные пляжи, коралловые рифы, а ещё — мемориал в память о погибших в военной операции в апреле 1961 года. В этой операции участвовал мой дед. Воевал и выжил. О высадке в заливе Свиней я знал больше из школьной программы: дед рассказывал мало. Как любой американский школьник, я знал, что Штаты пытались помешать Фиделю Кастро укрепить на Кубе социализм. Открыто вмешиваться в дела другой страны было нельзя, поэтому переворот готовили кубинцы, противники режима Кастро. Американцы дали им оружие, организовали подготовку и обещали прикрыть с воздуха, но когда фиделисты дали решительный отпор, не стали ввязываться. Высадка закончилась полным поражением: из 1300 солдат погибло 114, остальные сдались в плен и спустя полтора года были выкуплены за еду и лекарства. Им даже разрешили взять с собой семьи. Дед смог забрать с собой бабушку Адору, дождавшуюся его с полуторагодовалым ребёнком — моей матерью. Когда я достаточно повзрослел, чтобы задавать вопросы, я расспрашивал деда с бабушкой не о войне. Мне было интересно, как зарождается чувство между людьми в ситуации, когда один из них мог не вернуться. Но бабушка избегала этой темы, хотя охотно рассказывала, как работала в прачечной на военной базе в Гватемале, где готовили солдат для высадки. Дед рассказывал ещё меньше. После того, как деда освободили, они поселились в Майами. Там была мощная кубинская диаспора. В детстве мать часто отправляла нас с сёстрами туда на каникулы, считая, что близость океана пойдёт нам на пользу. Не могу сказать, что ощущал себя там своим. От отца я унаследовал типичную американскую фамилию и довольно светлую кожу, а в моём плохом испанском явно слышался акцент. Я не чувствовал себя кубинцем и не знал, как реагировать, когда у деда на веранде собирались другие ветераны и честили предателей-гринго на чём свет стоит. Этой весной дед умер, и я решил непременно побывать в заливе Свиней. Не то чтобы я хотел найти что-то конкретное, но мне было нужно увидеть те места не только на фотографиях. Наверное, я надеялся обрести частичку себя.

1

Куба встречает нас огоньками светляков и всплесками летучих рыб. Такие же светляки и рыбы были в Гватемале, но всё же эти особенные. Наши. Мы идём тихо, не зажигая бортовых огней. Сжимаем в руках винтовки и вглядываясь в черноту берега до рези в глазах. Почти неосознанно поглаживаю пальцем деревянную фигурку. Мы снимались быстро, я не успел отдать её Дорите и не стал оставлять на базе. Глупо брать игрушку в бой. Впрочем, если подумать, не сильно глупее, чем молитвенники и чётки. Я слышу, как щёлкают деревянные бусины, как наши шёпотом просят защиты у Святой девы. Я тоже пытаюсь молиться. Представляю себе статую, что стояла в нашей церкви на базе, но вижу перед собой совсем другое лицо. За день до того, как нас перевели, Дорита сказала, что носит под сердцем дитя. Моё дитя, Святая дева! Я поклялся, что не брошу её. Когда Куба станет свободной, у нас будет свой дом. Непременно с верандой. Мы будем пить кофе и смотреть на детей и внуков. И у нас будет стиральная машина, как у гринго, чтобы Дорита больше не касалась даже носовых платков. И звать её будут сеньорой Адорой. Дорита крепка, как дерево. Она держится корнями за землю, как мангры в приливном лесу. Её руки от стирки похожи на старую кору. Глаза сияют, как два светляка, а волосы укрывают тело, как пальмовые листья. Я рад, что успел показать ей подарок. Дорита хотела забрать фигурку, но я не отдал. Надо кое-что подправить. Зато я вырезал наши имена на дереве, под которым мы лежали. Корни уходили глубоко в землю, ветки терялись в тёмном небе, а где-то посередине мы творили новую жизнь. Святая дева! Я буду вспоминать эту ночь, даже когда стану немощным стариком. Корабли подходят к берегу. Замедляют ход, чтобы не пропороть днище о рифы. Пока мы болтаемся в нескольких десятках футов от родного берега, меня охватывают сомнения. В голове и под рёбрами расползается холод. Чувствую себя охотником, идущим по ложному следу. Лозунги, идеалы, слова о свободе рассыпаются пеплом. С пронзительной ясностью осознаю, что могу не вернуться. — Дай мне мужества, — шепчу я и сжимаю не чётки, а резную фигурку. Наш капеллан назвал бы это кощунством, но ощущение тёплого дерева придаёт мне сил. Наконец спускают лодки. Вёсла хлопают по воде, распугивают летучих рыб. Непроглядную темноту простреливают первые лучи фонарей. Мир снова становится прочным и ясным. Светлое будущее, за которое я сражаюсь, не найти на плакатах. Оно спит под сердцем Дориты. Уходит корнями в землю и питает могучие кроны. Зовёт птиц домой. Я больше не хочу отступать.

2

Побережье залива Свиней ничем не отличалось от фотографий на рекламных буклетах. Разве что пляж был уже, а людей меньше. Местами берег выглядел совсем диким — только рифы, плотные заросли кустов и море. Я бродил по берегу и не ощущал абсолютно ничего. Не помогал и планшет с картами и военной фотохроникой. Вот здесь они высадились, туда пошли в атаку. Столкнулись с сопротивлением и отступили. Мой дед пролил здесь кровь, ту самую, что текла в моих жилах, но во мне ничего не отзывалось. Я по-прежнему не имел никакого отношения к тому, что здесь произошло. У мемориала нас с Джулией окружили местные, готовые за пару долларов рассказать и даже показать, как всё происходило. Меня поразило, что среди них был старик из тех, кто видел и помнил высадку. Он рассказал, как увидел в море огни и поднял тревогу. Глядя ему в глаза, я испытывал смешанные чувства. Он поступил правильно, но если бы не этот рыбак, мой дед, быть может, не провёл бы полтора года в тюрьме, а его сослуживцы остались бы живы. Наконец местные ушли, унося в смуглых руках по смятой банкноте, а я так ничего и не почувствовал. Сам не знаю, чего я ждал. Я ходил по берегу взад-вперёд и пытался убедить себя, что развернувшаяся здесь трагедия — это и моя история. Кровь деда должна была отозваться во мне, но она молчала. Со стороны это, наверное, выглядело смешно: благополучный гринго, одни трусы которого стоят как годовой бюджет рядовой кубинской семьи, воображал себя солдатом, героически сражавшимся против режима Кастро. Чушь, конечно. Но я продолжал упрямо топтать песок, словно здесь была тайна, которую я должен был разгадать. В конце концов я вернулся к мемориалу, положил ладони на горячий бок увитого цветами танка и закрыл глаза. Ещё раз попробовал представить, как всё было. Вот в ночную бухту заходят корабли, не зажигая бортовых огней. На берег высаживаются люди, и темноту пронизывают лучи фонарей…

1

Нас предали! Родина встретила нас оружием. В первый день мы ещё верили, что отряд милиции — это всё, с чем придётся иметь дело. Чёрта с два! Говорят, Фидель объявил мобилизацию, услышав о высадке. Местные не хотят сражаться против проклятых социалистов. Мы принесли свободу, но Куба её не хочет. Корабль с боеприпасами затонул. Гринго говорили, что разбомбили фиделевские самолёты, но они появились в воздухе, целые и невредимые, и потопили наши корабли. Снаряды и патроны заканчиваются. Ещё немного — и нас раздавят танками. Помощи ждать неоткуда. Небольшое затишье перед рассветом. Я смотрю в небо и думаю, что скоро его перечертит птичий клин. Не о смерти же мне думать. Зачем птицы каждый год рискуют жизнью? Ведёт ли их голод или другая сила? Краем глаза замечаю две фигуры, крадущиеся к берегу. Наши. Наверняка идут отлить. Лениво провожаю их взглядом, но весь подбираюсь, увидев, как один из них воровато оглядывается. Это Пабло. И один из его дружков. Я оказываюсь рядом с ними быстрее, чем они успевают скрыться. — Не рановато ли крысы бегут с корабля? — осведомляюсь самым будничным тоном. — Он ещё не затонул. Палец лежит на спусковом крючке, винтовка направлена между дезертирами. Сделают шаг к воде — и я убью обоих. Мне не жаль патронов. — Послушай, — Пабло захлёбывается и, кажется, даже стучит зубами от страха. — Мы не хотим сдохнуть. Пусть гринго сами воюют, если хотят. Нам обещали самолёты, где они? Пусть гринго прилетят и докажут, что не бросили нас. Там дальше на берегу есть лодки, туда поместятся трое. Идём, а? Сомнение снова охватывает меня. Святая дева! Если повезёт, к рассвету мы уйдём в безопасное место. Найдём где-нибудь гражданскую одежду, затеряемся… Я смогу вернуться к Дорите, и мы сразу поженимся. Я найду жильё и работу. Придумаю что-нибудь. Просто не будет, но мы справимся. Лес вздыхает. Тяжело отдаётся эхо выстрелов. Будущее рассыпается мелкими осколками. Как я скажу детям и внукам, что предал то, за что сражался? У меня два выхода: бежать и остаток жизни прожить предателем или спустить курок. Впрочем, есть и третий. В действительности выходов у меня столько же, сколько у птицы, которую тянет в путь неодолимый инстинкт. Опускаю винтовку, быстро достаю из сумки деревянную фигурку и сую в руки Пабло. — Постарайся выбраться, — цежу сквозь зубы. — Если найдёшь Дориту — отдай это ей. Позаботься о ней, понял? Пабло молчит. Кажется, он наконец понял про нас с Доритой. Дрожащие губы кривит ухмылка. Его ладони потные от жары и страха, и фигурка падает в густую траву. Я бегу назад, оборачиваюсь и вижу, как он шарит под ногами. — Не бросай её, понял? — кричу я на бегу. — Их обоих! Лес стонет. Я чувствую дрожь земли под ногами. Танки. Нам не выстоять. Проклятый Фидель! Чёртовы гринго! Прожектор танка ослепляет. Страшно. Хочется зарыться в землю, уползти в прибрежные пещеры и затаиться там. Ждать, пока они уйдут, хоть десять тысяч дней! Корни хватают меня за ноги, бросают на землю. Раздирают грудь, врываются в сердце. Жадно пьют кровь — здесь давно не было дождей. Образ Дориты рассыпается, как гнилое дерево. Моё сердце всегда принадлежало Кубе.

2

Джулия выглянула из прибрежных зарослей и помахала мне рукой. За две недели, которые мы здесь провели, она успела загореть так, что стала напоминать резную фигурку из дерева, которые здесь продавали как сувениры. За две недели мы успели облазать местные леса, вернее, их сухую часть, поплавать над рифами с маской, нырнуть в озеро, возненавидеть рис с креветками и порадоваться, что приехали до начала дождей. А ещё я понял, что поездка была неудачным способом приблизиться к семейной истории. Я почти перестал открывать на планшете военные фотографии. Старался вести себя, как обычный американский турист, который приехал в потрясающе красивую и дешёвую страну и наслаждается отдыхом. Мы съездили в Пинар-дель-Рио посмотреть на дворец, узнали два десятка рецептов мохито, обошли национальный парк и потанцевали сальсу в Тринидаде. Кровь бурлила, сердце билось в такт барабанам, тело Джулии обжигало сквозь тонкую майку, но я оставался американцем. Прошлое было мертво и молчаливо. — Иди сюда, — крикнула Джулия, обнимая ствол дерева. — По этой тропе мы ещё не ходили. Я шагнул под сумрачное переплетение крон и вдруг ощутил удар. Это было похоже на электрический ток. Меня пробрала дрожь, и мир вокруг стал по-особенному ярким и ясным. Это было так внезапно, что я даже огляделся по сторонам — не укусила ли меня какая-то ядовитая тварь. Посмотрел под ноги, и взгляд зацепился за странный корень. Я наклонился и поднял — разбухшую от времени и морских приливов деревяшку, в которой едва угадывалась резная фигурка женщины. Я смотрел на неё и не мог оторваться. Точёная фигурка разбухла, трещины избороздили её лицо, волосы превратились в бесформенный ком, но когда-то она была красива — в этом я был уверен. Для художника — точно. Я собирался выбросить её, но сначала показал Джулии. Она повертела фигурку в руках и вернула мне. — Интересная вещица. Давай возьмём на память. — Куда мы её поставим? — Придумаем. Или подарим сеньоре Адоре. Не везти же ей футболку с Че Геварой! Я всё ещё сомневался. Фигурка была старая и растрескавшаяся. — Это гораздо интереснее, чем штампованные статуэтки для туристов! — убеждала меня Джулия. — Это настоящая частичка Кубы. Кто знает, может, её потерял один из тех солдат? Я улыбнулся: — Она никак не могла пролежать здесь столько лет. Местные давно облазали лес и растащили на сувениры всё, что могли. Но если хочешь, давай возьмём. — Давай, — тряхнула головой Джулия. — Может, она хранилась у кого-то дома, а дети взяли поиграть и потеряли. Или вынесло приливом… Давай считать, что сама Куба сделала нам этот подарок. Пристёгивая ремни в самолёте, я чувствовал себя спокойным и наполненным. Деревянная фигурка лежала в рюкзаке — сдавать её в багаж я побоялся. Остров стремительно отдалялся вниз, уменьшаясь. Я смотрел на него, стараясь найти среди зелёных крон залив Свиней, и думал, что это место звало меня, как родное гнездо — перелетную птицу. Я должен был здесь побывать. Джулия дремала, положив голову мне на плечо. Я обнял её так, чтобы ей было удобнее, а второй рукой погладил деревянную фигурку. Когда снова окажусь в Майами, обязательно схожу на могилу деда Пабло и поблагодарю его за то, что шестьдесят лет назад он выбрал жизнь и любовь. ...Интересно, понравится ли подарок бабушке Адоре?..