Танец на песке

Лето 1865 года выдалось ни жарким, ни холодным — оно было мирным. Война между Севером и Югом закончилась в мае, будто генералы пеклись, чтобы солдаты добрались домой, не подохнув от холода и голода. Улисс МакДугал не успел повоевать. Честь сражаться за свободу Юга и пасть за неё досталась старшему брату и отцу. Они ушли той же дорогой, по которой он возвращался: отец в сером мундире, с мушкетом и саблей, которую передавали из поколения в поколение, брат — в мундире попроще и с одним лишь мушкетом. Улиссу не досталось ни того, ни другого: когда он наконец попал в армию, одевать и вооружать новобранцев Югу было уже не на что. Улисс страдал дизентерией, видел три сражения и каким-то чудом остался в живых. Был ранен: легко, но успел мысленно умереть и воскреснуть, пока рукав домотканой рубашки тяжелел от крови. Маленькие куски металла обладали потрясающей силой и совсем не имели мозгов. Поэтому война была проиграна, отец и брат остались лежать в жирной красной земле где-то под Атлантой, а Улисс — старший МагДугал в свои девятнадцать — возвращался домой в Дубовый Холл. Улисс знал, что война не пощадила Юг, но видеть выжженные поля и руины всё равно было тяжело. Иногда его кормили в уцелевших домах, иногда удавалось набрести на заброшенный огород, чаще же шел голодным. Но с гордо поднятой головой. Настоящий МакДугал всегда делает вид, что у него всё хорошо — так говорил отец, так учил старший брат. Дорога поднялась на очередной холм, и сердце Улисса пропустило удар. Дубовый Холл стоял целый и невредимый. Стены белели сквозь редкую зелень, а рядом мелькал цветной платок. Улисс сразу забыл, как натёрли ноги чужие сапоги, а плечо — старое охотничье ружьё. Мать узнала его издали, но первой на шею кинулась сестра. Обнимая Анжелину, Улисс оглядывался по сторонам. Пни на месте вековых дубов больно резали взгляд. Затем он присмотрелся к странно опустевшим окнам дома и понял — от особняка осталась одна лишь передняя стена. Вместе с сестрой и матерью Улисс обошёл развалины. Фундамент уцелел, но дом был разрушен безвозвратно. Только фасад глядел на дорогу пустыми окнами. С упорством настоящего МакДугала Дубовый Холл делал вид, что у него всё хорошо.

***

Не одна неделя ушла на разбор останков особняка. Больно было узнавать в обгорелом хламе знакомую с детства мебель, картины, посуду. Но стоило найти вещь, нетронутую огнём, как на душе светлело. Отцовская запонка, кочерга, с которой маленький Улисс атаковал куст магнолии в саду, оленьи рога, которыми они с Вильтоном, старшим братом, однажды напугали Анжелину до полусмерти… Мелочи, не годившиеся, чтобы использовать их или продать, складывали в особую шкатулку. А вечерами часами перебирали пуговицы, бусины, зубцы от шпор, вспоминая прошлое. Вещи из старой, мирной жизни обладали настоящей магией. Они позволяли на время забыть, что дом разрушен, отца и брата больше нет, а семья МагДугалов с трудом сводит концы с концами.

***

Полгода назад Улисс держал в руках пули. Сейчас его горсть была до краев полна желудями. Анжелина отыскала их в густой траве и ссыпала ему в ладони. — Весной мы посадим их вдоль аллеи, — объяснила она. — Из них вырастут могучие деревья, как раньше. Улисс кивнул, но понимал: ничего уже не будет, как раньше. Они не успевали отстроить дом к зиме, да и к следующей тоже. Не хватало денег, материалов, рук. Пока отец был жив, всё делалось будто само собой. Дубовый Холл был мелкой фермой, арендовавшей часть земли у соседа-плантатора, но средства на дом всегда имелись. Отец делал сбережения, находил сезонных рабочих подешевле, сам что-то чинил. Теперь откладывать было не с чего, а рабы и слуги разбежались. Теперь всё решал Улисс, но ему не хватало смелости и опыта. Он сам это видел. — Чудо, что мистер Гаррисон не поднял нам арендную плату за поля, — сказал он. — Я был уверен, что вчера он приезжал за этим. Месяц назад он грозился вообще выкинуть нас отсюда за неуплату выдуманных налогов. Жаль, я не застал его вчера! Война только обострила вечное противостояние мелких фермеров и богачей-плантаторов. Многие разорились, но Гаррисон процветал. Это уже выглядело непростительно на фоне всеобщей нищеты. А за то, как он разговаривал с матерью и сестрой Улисса месяц назад, и вовсе стоило пристрелить его, как бешеного пса. Только Улисс на это не решился бы. — Если бы он хотел поднять плату, прислал бы приказчика. — Анжелина забрала жёлуди и ссыпала их в карман фартука. Улисс невольно залюбовался сестрой: твёрдый подбородок, на щеках алый румянец, который не смогли согнать голод и подступающие холода, в больших карих глазах — упрямство. До войны руки Анжелины добивались трое, но ни один из них не вернулся с войны. Теперь нечего и думать найти для неё хорошую партию. — Мистер Гаррисон приезжал для другого. — Анжелина закусила губу и взглянула в глаза Улиссу. — Я выхожу за него замуж. — Но… — На секунду Улиссу показалось, что он оглох. — Подожди! — Здесь нечего обсуждать. — Анжелина сдвинула брови и прищурилась. — Отец и Вильтон отдали жизни за нашу землю. Я тоже могу пожертвовать тем малым, что у меня осталось. Я стану миссис Гаррисон, и у нас будет достаточно денег, чтобы отстроить дом и сохранить землю. Мистер Гаррисон — богач, дважды вдовец, завсегдатай городских салунов. Что общего могло быть у них с Анжелиной? Сестра не могла выйти замуж вот так, ради денег. Улисс должен был что-то сделать, но ничего не смог придумать.

***

Анжелина приехала погостить вскоре после свадьбы — нарядная, со сложной причёской, в новом платье с длинными пышными рукавами и высоким воротником. На безымянном пальце сияло золотое кольцо с рубином. На запятках кареты, запряженной ухоженными лошадьми, восседала пара смазливых мальчишек. Слуги у мистера Гаррисона были как на подбор — молодые парни с правильными, породистыми лицами. Откуда он их брал-то после войны?.. Мистер Гаррисон непостижимым образом заполнил собой не только бывший домик для слуг, где ютилась теперь семья МакДугалов: его зычный голос был слышен в самых отдаленных уголках фермы. Он рассыпался в комплиментах хозяйке дома, восхищался её стойкостью, горячо соболезновал потерям, и у Улисса темнело в глазах от лжи, которой было пропитано каждое слово. — Со следующей недели я пригоню сюда рабочих и, должен сказать, среди них хватает отребья, — втолковывал он матери Улисса. — Женщине опасно здесь оставаться. А даме вашего положения, миссис МагДугал, ещё и неприлично. Верно же, Анжела? В моём особняке достаточно места. Мы с Анжелой на пару месяцев переберёмся в город и не стесним вас. А весной вы вернётесь в готовый дом. Кучер будет привозить вас следить за стройкой хоть каждый день. Мать постепенно сдавалась под его напором, а Улисс снова ничего не мог сделать. Даже объяснить гостю, что Анжелами зовут шлюх в борделях, а его сестра заслуживает полного имени. — А мальца давно пора пристроить к настоящему делу! — Улисс не сразу понял, что Гаррисон говорил о нём. — Чем таскать брёвна, пусть помогает в конторе. Улисс хотел отказаться. Но отчаянный взгляд Анжелины заставил его передумать.

***

В первую же ночь в особняке Гаррисонов Улисс понял, что носить закрытые платья Анжелину заставила не только скромность. Звук удара и глухой, сдавленный стон сбросили его с постели. Сперва Улисс ломился в запертую снаружи дверь, затем в бессильной ярости молотил кулаками по подушке. За завтраком он не притронулся к еде. Гадал, сколько синяков и кровоподтёков прячет новое платье Анжелины, и ждал, когда останется с Гаррисоном в конторе один на один. Разглядывал его лысеющую голову и думал о тяжелом подсвечнике, стоявшем в хозяйском кабинете. Пусть Дубовый Холл не получит больше леса и денег — плевать! Ничто не стоит таких жертв. Анжелина, осунувшаяся, бледная, поймала его за руку в саду, на полпути к конторе. — Улисс… Пожалуйста, Улисс… Она не сказала ни слова о том, что за убийство Улисса вздёрнут без суда. О том, что ему придётся уехать, чтобы спастись, а семья будет бояться лишний раз показаться в городе. О том, что война перевернула старый, привычный мир, а от нового не стоило ждать ни правосудия, ни милосердия. Но в глазах Анжелины и хватке тонкой руки читалось такое отчаяние, что Улисс уже знал — проклятый Гаррисон сегодня уйдёт из конторы живым. И завтра тоже. От бессилия сводило зубы. Цифры то сливались, то двоились, образуя нечто разлапистое — как тот подсвечник, которым Улисс собирался расколоть Гаррисону череп. Вместо этого раскололся мир. Если бы не война, такого не случилось бы, в этом Улисс был уверен. И проклинал себя за нерешительность и глупость. Отец придумал бы что-нибудь. Он бы вообще не позволил Анжелине выйти замуж так! — Улисс, зайди! Гаррисон склонился над бумагами, сверкая розовой кожей сквозь редкие волосы. — Ночка выдалась беспокойной, да? — В поднятых на Улисса глазах плескалась насмешка. — Твоя сестра славная девушка. Но она не может дать мне того, что я хочу. Прикосновение к щеке обожгло, заставило дёрнуться в безумном прозрении. Связать воедино обрывки сплетен, смазливых слуг и то, что Улисс видел в армии, но постарался забыть. Сообразить, что не случайно ему отвели комнату, смежную с супружеской спальней… — Зато ты — можешь. Тогда Анжела будет спать спокойно, ваш Дубовый Холл будет отстроен к весне и землю никто не тронет.

***

— Улисс, ты невнимателен. Настороженный взгляд матери преследовал его. Улисс поклялся себе ни разу не вспомнить о Гаррисоне за те два дня, что будет в Дубовом Холле. Без того хватало дел: рабочие подновили фундамент, возвели внешние стены, и надо было не переврать с внутренними. Не удалось. И, что хуже, не получалось притвориться, что всё хорошо. Улисс попросил у матери шкатулку с безделушками, но маленькие вещи больше не имели над ним власти. Не давали иллюзии мирной жизни. Мать присела напротив, забрала медную цепочку, которую Улисс умудрился превратить в клубок, и взглянула в глаза: — Как тебе работается у мистера Гаррисона? Справляешься? — Да. Конечно. Иногда бывает много работы, но я справляюсь. — Ты выглядишь усталым. — Правда? Знаешь, эти цифры любого в гроб загонят. Иногда от них к вечеру рябит в глазах. Но я привык. Я каждый день благодарю тебя за то, что научила меня хорошо читать и считать. Лесть сработала, но не до конца. Мать отвела взгляд, уложила безделушки в шкатулку и проговорила, как бы ни к кому не обращаясь: — О мистере Гаррисоне ходят слухи. Разные слухи, — повторила она с нажимом. Плохо дело. Мать всегда оставалась глуха к сплетням и по мере сил насаждала отвращение к пересудам среди детей и слуг. Улисс напрягся, тщательно выбирая слова: — Мистер Гаррисон склонен… к разного рода забавам. Однажды он предложил мне в них участвовать. Но ты же знаешь своего сына. Иногда бывает неуютно, но тебе не о чем беспокоиться. Если держаться вплотную к правде, ложь останется незамеченной. Миссис МакДугал знала своего сына слишком хорошо — наверное, поэтому не задала больше вопросов. Улисс успокаивал себя тем, что воображение воспитанной женщины не простирается слишком далеко. Она никогда не узнает, насколько неуютно ему бывает.

***

Отстроенный заново Дубовый Холл выглядел точь-в-точь как до войны. Даже лучше — с западной стороны пристроили веранду, чтобы наслаждаться видом заходящего солнца. Косые лучи весеннего солнца ложились на лицо Анжелины, подчёркивая его нездоровый румянец. — Говорят, эпидемия дошла до Саванны, — вздохнула мать. В её руках мелькала иголка, кладя стежки на траурное платье, которое она перешивала для Анжелины. — Счастье, что большинство выздоравливают. Бедный мистер Гаррисон… — Его душа покоится на небесах, — в один голос отозвались Улисс и Анжелина. Лихорадка охватила город в самом конце зимы. Опасались тифа или чего похуже, но, похоже, Юг исчерпал выделенную ему меру несчастий. На кладбище отвезли немногих: с пару десятков бедняков и стариков, измученных переменами, и Гаррисона. Пока в его городской дом съезжались родственники и готовились делить наследство, Улисс и Анжелина сбежали домой, в Дубовый Холл. Анжелину мутило по утрам, и следовало увезти её подальше от суеты и болезней. — И всё же неприлично было уезжать сразу после похорон, — вздохнула мать. Дом за спиной разговаривал: скрипел дверями и половицами, шелестел занавесками, перекликался голосами слуг — знакомыми, родными звуками. Улисс прикрыл глаза, вслушиваясь в звон посуды на кухне и перестук топора на заднем дворе. В душе было пусто. Он ощущал себя домом, от которого остался один фасад, и тот трещал и осыпался. Гаррисон наверняка оставил Анжелине кругленькую сумму. Завещание должны были огласить через месяц — он сам так распорядился. Месяц — долгий срок. Успеют приехать все родственники. Станет понятно, ждёт ли Анжелина ребенка. За месяц Улиссу с Анжелиной окончательно опостылеет родной дом, за который они заплатили такой ценой. За месяц кто-нибудь да задастся вопросом, почему здоровый, как бык, Гаррисон умер от лихорадки, от которой выздоравливали более слабые и бедные. — В последние недели мистер Гаррисон много говорил о Техасе, — сказал Улисс. — Собирался покупать там землю. Надо бы и нам перебраться туда, и побыстрее. — Техас? — Иголка в руках матери замерла, край материи сполз на пол. — Улисс, дорогой, ты уверен? Улисс был уверен. За месяц они успеют продать дом — соседи заглядывались на него, когда он ещё лежал в руинах. В Техас уезжали многие; Улисс не зря толковал с ними в салунах и заранее прикинул, как замести следы. — Даже если Анжелина станет наследницей мистера Гаррисона, ничто не помешает нашим издать закон, по которому можно будет всё отнять. Или янки выкинут что-нибудь, из-за чего мы всё потеряем. — Мистер Гаррисон говорил, что запад сулит золотые горы, — вступила Анжелина. — Это хорошая мысль — исполнить его волю, а заодно защитить себя от произвола янки и наших выскочек. — Мы поговорим об этом завтра. — Мать снова заработала иглой, спеша обогнать сумерки. — Ты расстроена, бедная моя девочка, и сама не знаешь, на что готова. Нет ничего хуже, чем овдоветь, я-то знаю… — Идём в дом. — Улисс поднялся и предложил сестре руку. — Становится прохладно. Проходя мимо пылающего камина, Анжелина остановилась. Сорвала с пальца кольцо и швырнула в огонь. Она не рассказала Улиссу, что именно сделает. Попросила лишь посторожить, чтобы никто не вошёл к больному. Но, выйдя от мёртвого Гаррисона, побледнела и пошатнулась; Улисс искал у неё нюхательные соли, а нашёл пустой флакон. Он был крошечным — немногим больше мушкетной пули — прозрачным и ничем не пах. Власть над чужой жизнью по-прежнему таилась в очень маленьких вещах.