Танец на песке

Джон писал: нет края более враждебного к людям, чем Клондайк. Здесь замерзала ртуть, земля была звонкой как камень, в кофейники засыпали лёд вместо воды, а в упряжках бежали пушистые злые собаки. Один вид заснеженных лесов и величественных гор говорил: людям нужно золото Клондайка, но Клондайку люди не нужны. Здесь всё было против человека: морозы и бураны, речные пороги и полыньи, волки и болезни. Но хуже всего были другие люди. За пазухой у Флоранс лежали два письма. Одно — от Джона, с координатами и подробным описанием участка, который он удачно застолбил. Никто не верил, что школьный учитель географии не повернёт назад, едва сойдя с корабля. Ещё меньше надежды было, что удастся хоть что-то добыть на перекопанной вдоль и поперёк Аляске. Но Джон не сдался, и уже через год прислал Флоранс письмо, что они богаты. А следом пришли деньги — пятьсот долларов. И ещё пятьсот. Целое состояние — особенно после десяти долларов в неделю, которые Флоранс зарабатывала шитьём на магазин Фильда. Второе письмо было от некоего мистера Смита — ужасные безграмотные каракули, не сразу сложившиеся в известие: Джон убит выстрелом в спину. Кто-то посчитал, что он намыл достаточно золота и пора делиться с теми, кому меньше повезло с участком. Золотоносная жила была редким везением, истинным чудом. Но удача обернулась катастрофой, и теперь Флоранс знала: чудес не бывает. Есть причуды природы, которые люди обращают себе на пользу. И другие люди, которые непременно захотят присвоить то, что ты сделал. Люди, захватившие участок Джона, были хуже волков и речных порогов. Флоранс не собиралась отдавать им то, за что её муж заплатил жизнью. Флоранс стянула меховые рукавицы и расстегнула ворот. Закупая одежду и припасы, она готовилась к беспощадному морозу, но природа решила по-своему. Аляску накрыла нежданная оттепель. Ветер был по-весеннему ласковым, с еловых лап шлепались тяжёлые комья, полозья саней оставляли на вязком снегу глубокие следы. — Чудеса да и только, — приговаривал мистер Миллер, утирая пот с лысеющей макушки. — Не иначе как небеса благоволят вам, миссис. Окажись вы здесь в мороз, быстро повернули бы назад! Мистер Миллер, полицейский из Скагуэя, шёл за санями, всем своим видом выражая неодобрение. Женщина на Севере уже не к добру, особенно одинокая, а этой ещё и вздумалось получить участок мужа да в разгар зимы — безнадёжная затея! Проще говоря — дурость! Полицейских на Аляске можно пересчитать по пальцам обеих рук, подкрепление никак не пришлют, а участок, без сомнения, захватили головорезы, которых именем закона не напугать. Всё это Миллер без церемоний высказал Флоранс, в красках расписав опасности пути. Только обнаружив её у форта закупающей вяленое мясо и патроны, согласился отправиться с ней. Флоранс понимала: Миллеру отчаянно не хотелось ввязываться в переделку. Он был уверен, что у перевала она одумается. Но Джон не сдался, и Флоранс тоже не собиралась отступать. — Ещё один дурак потащился к перевалу зимой, — бросил Миллер и повернул собак. — А, нет! Ещё одна дура, не в обиду вам будь сказано, мисс… Флоранс не сразу рассмотрела на снегу у леса тёмное пятно: чью-то упряжку. Подъехав ближе, они увидели рядом с санями женщину. Из-под мехового капюшона сверкнули чёрные глаза, их закрыла прядь смоляных волос, смахнутых смуглой рукой. Флоранс бессовестно вытаращилась — она видела индейцев в форте, но не так близко. Миллер тем временем обошёл сани. Лишённые полозьев, сделанные из коры, они были пропороты острым камнем, некстати попавшимся на дороге. — Оттепель, — вздохнул Миллер. — Снег осел, вот всякая дрянь и повылазила. Вы далеко собрались-то? — К перевалу, — ответила индеанка. — Разводите огонь. Здесь и за час не управиться. Костёр жадно пожирал смолистые сучья, кофейник весело булькал, на сковороде жарилась грудинка. Флоранс грела руки о кружку и уже открыто рассматривала женщину: её резкие черты лица, высокие скулы, бусины в косе. Звали её Ка-Тла, она ехала к мужу, неплохо заработавшему на упаковке поклажи для золотоискателей на перевале — том самом, через который предстояло перебраться Флоранс. — В вигвамах грязно, — говорила она. — И голодно. Каждую зиму умирает много стариков и детей. Де-Тлан заработал много денег у белых и сам стал как белый. Мы уедем в город и будем жить в большом доме. — Думаешь, в городах мало бедняков? — съязвила Флоранс. — Много ваших разбогатели. Одна держит гостевой дом с горячей водой, другая открыла салун… Де-Тлан уже заработал на белых. Я тоже найду, как заработать. Флоранс отмолчалась. Она слишком хорошо помнила холодные меблированные комнаты, изнурительную работу, коробку с отложенными долларами… Если бы Джон не прислал ей денег, она бы в жизни не снарядила поездку. Лучше уж жить в хижине или вигваме — тот же голод и холод, зато добыча вся твоя. Вернулся Миллер. Налил себе кофе, подцепил ножом грудинку со сковороды. Переглянулся с Ка-Тла и обречённо махнул рукой. Утром, едва рассвело, тронулись в путь. Сани Ка-Тла были безнадёжно сломаны, их разрубили на дрова и привязали к саням Флоранс. Припасы тоже перенесли, и полозья уходили в тающий снег всё глубже. Зато шли быстрее: Флоранс не смогла купить хороших лаек в середине зимы, зато индейские собаки тянули за троих. Миллер хмурился и всё поглядывал на затянутое облаками небо: — В оттепели одно хорошо, что не окоченеем. Только как бы не случился буран. А ещё как бы река не вскрылась. Не видать нам тогда переправы… Чем ближе подходили к реке, тем заметнее были следы людей: сломанный полоз, воткнутый у очередного камня, чёрное пятно кострища. Дневные стоянки стали длиннее: собаки проваливались в тающий снег по брюхо, а людей не спасали лыжи. В путь трогались среди ночи, пока сани легко скользили по насту. Последние два перехода собак гнали, как могли. Но задолго до того, как впереди показалась река, стало понятно, что они не успели. На берегу раскинулся палаточный городок. К серому небу поднимались клубы дыма, лаяли собаки, звенели топоры. А река… Флоранс никогда не видела таких рек. Она вздулась, обезумела, бурлила и клокотала между крутых берегов. Нечего было и думать о том, чтобы переправиться на ту сторону или сплавиться. Сразу за рекой высились горы. Был хорошо виден провал между двумя вершинами и даже тонкая нить тропинки. Флоранс топнула ногой в меховом сапожке. Оттепель спутала все планы! Индейцы готовили лодки, но переправляться по стремнине не решались даже бывалые и отчаянные золотоискатели. — Откуда все эти люди? — спросила Флоранс за ужином. — Вы говорили, что в это время мы не найдём ни носильщиков, ни проводников. — Это те, кто не успел до зимы и решил попытать счастья в оттепель, — ответил Миллер. — Надеются, что вот-вот откроется перевал. — Что до перевала, если переправы нет? — Рано или поздно вода спадёт. Или замёрзнет. Наберитесь терпения, мисс Флоранс. Флоранс ждала — вместе с Ка-Тла, окончательно повеселевшей в эти дни. Она узнала, что её муж был здесь и в начале зимы ушёл за перевал с белыми. — Богатый вернётся! — улыбалась она. — Привезёт много шкур и патронов. Когда улыбка Ка-Тла становилась слишком широкой, Флоранс уходила к реке. Поток, питаемый талыми снегом, не думал успокаиваться. Его суровая красота сперва пугала Флоранс, затем восхищала и наконец стала раздражать. Слишком неуместными казались бурлящие воды среди северного безмолвия. Таким же досадным ощущалось всеобщее оживление: в палаточном городке было слишком много людей, и все они пытались заработать на оттепели. Она уже отчаялась дождаться, когда вода спадёт, когда Ка-Тла принесла весть: — Ниже по течению сделали мост! И перевал открылся. Говорят, с той стороны идёт много людей, у которых подтопило участки и они хотят дождаться, пока всё просохнет или замёрзнет. Миллер довольно крякнул: — Вот и расспросим их, что и как с вашим участком, прежде чем идти туда. Он явно хотел сделать ещё попытку убедить Флоранс в безнадёжности дела. Флоранс думала о другом: придётся снова ждать, когда схлынет поток через перевал. Первые старатели с той стороны явились на следующий же день. Для Флоранс они были гостями из другого мира: со следами обморожения на лицах и почерневшими пальцами. Они даже говорили так, что Флоранс едва их понимала — на адской смеси английского, французского и какого-то индейского наречия. Сильные, самоуверенные, они ставили потрёпанные палатки, ругались на погоду, из-за которой промокли на перевале до нитки и хвалились друг перед другом мешками с золотым песком. Цены в палаточном городке мигом взлетели до небес; Флоранс порадовалась, что запасла достаточно еды и одежды. Вместе с ценами взлетела и пошлина за переход моста, и говорили, будто те, кто его построил, сторожат ночами по берегам, чтобы никто не вздумал строить другой. Вечером Флоранс ушла на реку. С того дня, как пришла весть о гибели Джона, она не позволяла себе бояться и сомневаться. Чтобы выжить на безжалостном и безмолвном Севере, нужно самой стать такой же — невозмутимой и стойкой, как индеец. Но сейчас Флоранс захлестнул страх, безудержный, как талый поток. Кем она себя возомнила? Слабая женщина, простая швея, разве ей место среди сильных мужчин? Мягкий снег заглушил шаги мокасин. Флоранс заметила Ка-Тла только когда она села рядом. Флоранс ждала, что индеанка скажет, что белая девчонка найдёт в снегах гибель вслед за мужем. Но та молчала, а потом негромко запела по-английски: Моя милая живёт на холме, У неё глаза как бриллианты Они сияют, как золото Клондайка. Милая, когда-нибудь мы умрём, Дай же мне немного любви, Пока мы оба живы. — Хочешь сказать, я не найду за перевалом ничего, кроме гибели? — спросила Флоранс, когда пение стихло. — Думаю, да, — просто ответила Ка-Тла. — Зато не будешь страдать, что прожила жизнь напрасно. Вы, белые, часто печалитесь из-за того, что нельзя потрогать руками. Вам мало золота, мехов, богатых домов. Может быть, ты тоже ищешь что-то такое. — Мне плохо без Джона, — поделилась Флоранс, и в груди будто сдвинулся тяжёлый камень, а в глазах защипало. — Я клялась перед алтарём, что буду с ним в горе и радости. — Зато вы окажетесь вместе на небесах. — Ты христианка? — удивилась Флоранс. — Нет. Но слышала, что говорят белые священники. И я не хочу, чтобы ты грустила. Если тебя утешит, что ты встретишься с мужем после смерти, я буду говорить тебе это каждый день, пока мы не расстанемся. — Почему ты меня утешаешь? — Ты храбрая и непохожа на других белых. И ты помогла мне. Ты была… — Ка-Тла замешкалась, подбирая слово, — чудом, так у вас говорят. Без тебя я бы осталась там, в снегу. — Не бывает чудес, — хмыкнула Флоранс. — Бывают. Только их делают люди, а не дарят боги. А иногда просто везёт. Флоранс отмолчалась. Долину окутывали сумерки. Из лагеря доносились лай и ворчание — кормили собак. Слышались крики и песни: в центральной палатке грели виски с сахаром и патокой. На горной тропе маячили тени — спускались запоздавшие старатели. — Знаешь, многие из ваших приезжают сюда, чтобы забыть о прежней жизни, — снова заговорила Ка-тла. — Сидят в грязи, даже когда могут купить весь город. Что намоют — проигрывают или тратят в салунах. А твой Джон не забыл о тебе. Вот где настоящее чудо. Внутри будто что-то надломилось. Флоранс остро ощутила, что Джона больше нет, что он не поможет ей советом, не поддержит на перевале. За спиной шумел город, где каждый был готов нести её вещи и указывать дорогу, и всё же Флоранс была одна, одна в целом мире. Она надеялась, что Ка-Тла не заметит её слёз, но поток, прятавшийся подо льдом самообладания, оказался слишком могучим. Флоранс плакала, и её слёзы уносила река. Ка-Тла молча сидела рядом, сильная и невозмутимая, и это было ценнее слов и объятий. Внезапно она поднялась. Почти подбежала к мосту и вгляделась из-под руки. — Одет как мой Де-Тлан, но двигается не как индеец, — разочарованно протянула она. — Если проиграл весь заработок вместе с курткой, утоплю его, как увижу! Флоранс проследила за её взглядом, и сердце остановилось. Тень в меховой куртке ничем не отличалась от других… на первый взгляд. Флоранс не помнила, как птицей перелетела шаткий мост, как вязла в мокром снегу, глуша в груди бешеную, безудержную радость — нет, быть такого не может, слишком темно и далеко, чтобы узнать… Она растерянно застыла перед меховой фигурой, в которой разом перестал узнаваться Джон. Но тень скинула капюшон, отбросила в снег мешок и раскрыла объятия: — Иисусе! Флоранс, это ты! Костёр трещал, булькал кофейник, шипела грудинка. Флоранс сидела, вцепившись в рукав Джона, и боялась лишний раз шевельнуться — вдруг всё происходящее окажется сном. — Я собрался в путь, как чечако — новичок! — рассказывал Джон. — Половину вяленого мяса сожрало зверьё, новое не купишь даже на вес золота. Пополню запасы, пока дороги открыты, и вернусь. Я оставил участок на надёжного человека, но задерживаться нельзя. Повеселевший Миллер только головой качал и отправлял на сковородку новые порции грудинки: — Как же так вышло, мистер Уайт, что вас сочли убитым, а участок — потерянным? — Слухи о моей смерти сильно преувеличены, — отшутился Джон, и Флоранс тоже улыбнулась: муж всегда любил цитировать писателей. — Мне пришлось на время скрыться. Кто же знал, что какая-то добрая душа напишет моей жене! — Кто пытался вас убить? — Это допрос, мистер Миллер? — Джон продолжал улыбаться, но в голосе зазвенел холод. — Ни в коем случае, — полицейский успокаивающе выставил ладонь и поднялся. — Пойду проверю собак. — На тебе куртка моего мужа, — сказала Ка-Тла. — Что с ним случилось? — Твой муж — настоящий джентльмен, даром что индеец. Уступил мне куртку за три доллара, когда увидел, что я плохо одет. Он был моим проводником, помогал мне разрабатывать участок, но потом исчез. Вот, возьми! — Джон бросил ей куртку, следом шлёпнулся увесистый мешочек с песком. — Де-Тлан был хорошим товарищем. Ка-Тла с минуту смотрела на него. Поднялась и ушла от костра, взяв куртку, но не тронув денег. Ночь подкралась на мягких лапах, как рысь к добыче. Флоранс раньше не знала, как мех щекочет обнажённую спину и как царапают непривычную кожу щетина и мозолистые руки. Джон изменился. Он мёрз в палатке, делил с собаками вонючую рыбу, убивал и обдирал лисиц и волков, ложился спать с ружьём под боком, на руках у него не хватало одного пальца и двух фаланг, а на груди белел шрам от ножа. Но Флоранс он брал так же нежно, как всегда. — Расскажи мне всё, — шепнула она, когда Джон выдохнул со стоном и улёгся рядом. — Они хотели захватить мой участок, — неохотно выговорил Джон. — Напали ночью на хижину. Подожгли. Я чудом выбрался. Спасибо проводнику, он услышал шорох. — Проводник — это Де-Тлан? — Да. Мы поменялись одеждой, когда стало ясно, что меня не оставят в покое. Я отсыпал ему три фунта золотом за старую куртку. Через неделю нас подстерегли на стоянке. Его убили, а я сбежал. Чудес не бывает, думала Флоранс, поглаживая изуродованные пальцы мужа. Их делают люди, иногда оплачивая своей кровью. Завтра она уйдёт с Джоном и отдаст Ка-Тла половину своих припасов. И постарается больше никогда с ней не встретиться, и с Миллером тоже. — Ты намыл много золота, — сказала Флоранс. — Мы могли бы купить домик где-нибудь на юге. — Пожалуй, — отозвался Джон. — Выбирай штат и обживайся. Я же хочу заработать столько, чтобы обеспечить нас до конца жизни. Нанять слуг, устроить детей в хорошую школу… Даже в темноте Флоранс видела, что глаза у Джона горели отчаянным, лихорадочным блеском — поистине, как золото Клондайка. Что она могла сделать? Только дать ему немного любви, пока они оба живы. — Зима может вернуться в любой момент, — проговорила она. — Завтра же выедем в форт, чтобы до морозов вернуться на наш участок. — Нет, Фло. Я не могу взять тебя с собой. Ни за что! Выбираясь из горящей хижины, я думал об одном: как хорошо, что ты в безопасности. Выбирай любой дом в любом штате, но за перевал я тебя не возьму. Слишком люблю тебя. — Тогда я выбираю Скагуэй. Буду работать там в госпитале. Не спорь! Ты сам дал мне выбрать. Джон давно заснул, собаки свернулись в снегу пушистыми клубками, притихли даже пьяницы у торговой палатки. Только река грохотала, стремительно неся камни и обломки льда. Флоранс лежала, глядя в темноту, и слушала дыхание Джона. Чудо случилось, муж снова был с ней. Только оплачено оно было чужой кровью, и Флоранс надеялась, что ей представится случай спасти чью-то жизнь в оплату долга.