Танец на песке

      — Он странный, учти, — честно предупредил Джейк. — Считает себя колдуном, любит рассуждать на мрачные темы… Уверена, что хочешь с ним познакомиться?       — Художники все странные, — Луиза затушила окурок и открыла дверцу машины. — Идём.       Недавно прошёл дождь, тротуары под фонарями блестели. Липы уже расстались с едва успевшей пожелтеть листвой, и в темноте было похоже, что они тянутся к прохожим длинными костлявыми пальцами.       — Готовься рассуждать о смерти, призраках… — перечислял Джейк. — Ну ты видела его работы.       — У него красивые букеты. Знаешь, впервые вижу парня, для которого флористика — не подработка, а призвание.       — И всё же не понимаю, зачем тебе встречаться именно с ним.       — Да брось. Осенью просто необходимо рассуждать о призраках и гулять по зловещим местам. Не волнуйся, Джейк. Я настроилась на хэллоуинский мрачняк и жалею, что ещё рано для тыкв и свечей.       — Уверен, Рэй заготовил и тыквы, и свечи, а может и цветущие яблони. У него дьявольский талант работать с растениями. Сезоны для него, кажется, вообще ничего не значат.       — Он профессионал.       — А я тебе говорю, он странный!       На инстаграм Рэя Миллера Луиза наткнулась случайно. Листала ленту, взгляд зацепился за осенний венок. Ничего особенного: сухие листья, ягоды рябины, вечнозелёная ветка. Но что-то заставило рассмотреть поближе, и Луиза увидела, что в венок вплетены крошечные черепа.       Работы Рэя притягивали. Букеты из свежих цветов и сухоцветов с птичьими клювами, тыквы-фонари с настоящими зубами… Живое переплеталось с неживым так жутко и красиво, что Луиза решила заказать пару композиций украсить бар, где работала. Тем более, оказалось, что они с художником живут в одном городе.       Нашлись и общие знакомые. Джейк, кажется, знал в городе всех, а через пару рукопожатий мог добраться вообще до кого угодно. Когда Рэй пригласил Луизу в мастерскую, чтобы обсудить детали заказа, она позвала Джейка с собой. Идти одной было неловко и… немного боязно.       Каждый год Луиза ждала осени. Предвкушала месяцы, как ступеньки, раскрашенные в разные цвета. Сентябрь — сочно-зелёный, цвета абсента, но уже тронутый желтизной. Октябрь — пламенеюще-коньячный, отчаянная агония перед ноябрём. И ноябрь — честный, тёмный, голый. С горящими свечами в пустых глазницах и костлявыми руками-ветками. Последний шаг перед тьмой.       Три года назад Луиза закончила лечиться от депрессии. Психиатрическая клиника, жёсткие медикаменты, долгая терапия… Тогда она твёрдо сказала себе, что это в последний раз.       Но каждый год с трепетом ждала ноября. Искала его приметы в летней жаре, в сентябрьской прохладе. Пробовала на вкус. Готовилась падать во тьму. Дважды она проныривала ноябри, как тёмные омуты. Приближался третий, и Луиза ждала его с трепетом и немного с азартом.

***

      Рэй снимал под мастерскую целый дом на окраине города. Днём здесь было светло и солнечно, сейчас же царили тьма и тишина. Как в склепе. Луиза зябко передёрнула плечами. Глупости. Просто дом был старым, с толстыми стенами и стрельчатыми окнами, забранными тяжёлыми решётками. Зато сбоку ярко светилась застеклённая пристройка — небольшая оранжерея.       Три выщербленных ступеньки. Тёмные окна недобро зыркнули отблеском чужих фар. Верхний свет тоже оказался выключен. В доме горели свечи и фитолампы. Точечный свет выхватывал то обвитый лентами венок, то хрупкий букет сухоцветов, то сочную живую зелень.       Рэй встречал гостей в чёрном. Тёмные волосы забраны в хвост, глаза под ровными и неожиданно тонкими бровями смотрели приветливо.       — Пальто можно повесить там, — указал он на стойку-вешалку в прихожей. — Здесь тепло. Мои друзья не любят холод.       Привыкнув к полумраку, Луиза изумилась, сколько в мастерской было зелени. В огромных кадках стояли не то деревья, не то кусты высотой в человеческий рост. Фитолампы подсвечивали фактуру листьев и коры так, что Луизе казалось, растения шевелятся, словно переговариваясь между собой.       — Очень красиво, — улыбнулась она.       — Люблю живую зелень, — вернул улыбку Рэй. — Кофе?       — Ну… Можно и кофе.       Рэй отлично понял намёк и распахнул дверцы домашнего бара. Луиза оценила арсенал напитков и посуды.       — Я сама смешаю по коктейлю, не против?       Против не был никто. Луиза точными движениями выхватывала с полок всё нужное. Прозрачная самбука, белый бейлис, изумрудный абсент. Да, горечь абсента — определённо то, что нужно осенью. И под конец — кровавый гранатовый гренадин.       Привычные движения успокаивали. Луизе было приятно показать себя профессионалом, а не зелёной девчонкой, которая будет благоговеть перед великим художником. Она обернулась и встретилась глазами с Рэем.       — Сразу видно опытного бармена, — улыбнулся он. — О, коктейль будто пускает корни!       — Вообще этот коктейль называется Хиросима, он изображает ядерный взрыв, — объяснила Луиза. — Фишка в том, что гренадин более плотный, он проходит через остальные слои и растекается внизу. Но ты прав. На корни тоже похоже.       — В деревьях скрыта огромная сила, — ответил Рэй. — Я люблю их с детства. В три года мне впервые показали, как укоренить ветку ивы, поставив в стакан с водой. В четыре я часами наблюдал за деревцами, растущими в трещинах камней. Какая воля к жизни, какая сила! Растения стали моими учителями и друзьями на долгие годы.       «Он не странный, — вспомнила Луиза предостережение Джейка. — Типичный художник. И говорит правильные вещи».       Рэй неожиданно коснулся её плеча, обтянутого зелёным трикотажем. Заговорил негромко, нараспев:       — Любовь моя, цвет зелёный…       — Зелёного моря всплески, — подхватила Луиза один из любимых стихов Лорки.       — Зелёный парусник в море, зелёный конь в перелеске, — закончили они нестройным хором и рассмеялись.       — Люблю Лорку, — Луиза опустила глаза, чтобы скрыть внезапную неловкость.       Рэй улыбнулся и вполголоса продолжил:       — Ночами, по грудь в тумане, она у перил сидела…       — Серебряный иней взгляда и зелень волос и тела, — отозвалась Луиза.       — Любовь моя, цвет зелёный…       — Лишь месяц цыганский выйдет…       — Весь мир с неё глаз не сводит, — выговорил Рэй и медленно провёл ладонью от её плеча к локтю.       Между ними повисла тишина. Пряная, горьковатая, как коктейль, который так и не был выпит.       Луиза опустила взгляд на листья, щекотавшие колени сквозь плотные колготки. Хочет ли она поддаться этой странной ласке? Остаться сегодня с Рэем, провести осеннюю ночь с ним? Вот так сразу, поддавшись атмосфере и очарованию его работ?       — Ну что, выпивка готова? — Джейк вернулся из ванной, обрушился на жар между ними звенящим водопадом, осёкся, нахмурился. — Я помешал?       — Нет-нет, — заверил Рэй. — Я смотрел, как Луиза работает, и не удержался от комплимента. Сразу видно профессионала.       — Я забыла поджечь абсент! — Луиза с досадой всплеснула руками. — Позор бармену!       — Смешай ещё. — Рэй приподнял бровь, и Луиза снова ощутила щекочущее тепло. — Осень — время огня и абсента.       После третьего коктейля Луиза всё же сварила кофе. В голове приятно шумело. Пар от чашек и вейпов свивался кольцами, сплетался со струйками дыма от свечей.       — Казалось бы, какая разница, кто смешает напитки? — говорил Рэй. — Рецепты есть, бери и твори! Но попробуешь коктейль, приготовленный профессионалом, и сразу чувствуешь — шедевр!       — С твоими поделками тоже самое, — отозвался Джейк. Он раскраснелся и то и дело утирал пот со лба. — Простой пучок веток, а у тебя почему-то покупают лучше, чем у других.       — Пучок веток? — рассмеялся Рэй. — О нет. Думаешь, это так просто — пойти наломать рябины? А тыквы купить в магазине? Нет, друг мой. Если дерево не отдало тебе часть себя, не разрешило взять ветку или ягоды, композиция выйдет мёртвой.       — Они у тебя и так не сильно живые, — Джейк покосился на осенний венок с черепами.       — Ошибаешься. Настоящее искусство начинается на стыке жизни и смерти. Я беру живые ветви, листья, ягоды, и соединяю с мёртвым. Спроси Луизу, как она варит кофе, и она ответит, что настоящий напиток рождается там, где умирают кофейные зёрна, а вода, закипая, тоже меняет свою суть.       — А у мышей ты, кстати, спрашиваешь разрешение, прежде чем брать черепушки?       Не дожидаясь ответа, Луиза взяла чашку, поднялась и подошла к рабочему столу Рэя. Ветки, листья, ягоды, черепа. Ленты, жгуты, бусины. Крошечные кости в прозрачных коробках — длинные, округлые, разные.       Она прошла дальше. Лестница на второй этаж была украшена фотографиями. Снова растения: крошечные мхи, яркие кустарники, могучие деревья. Рэй так мастерски выбирал ракурс, композицию, свет, что они казались живыми. В ветвях, стволах, узорах коры проглядывали человеческие лица и фигуры. Словно призраки.       — Настоящая жизнь есть только на краю гибели, — негромкий голос Рэя каким-то образом разносился по всему дому. — Когда организм всеми силами пытается выжить, чувства обретают особую остроту!       — Жаль, ненадолго, — отозвался Джейк. Судя по тону, Рэй ему снова не нравился. А может, просто перебрал.       — Цивилизация изнежила людей, — втолковывал ему Рэй. — Отсюда депрессии и прочие выдумки нашего века.       — Ага, а старое «заболел и умер с горя» — это не депрессия? Хочешь жить на грани — живи, только к другим не лезь.       — О, друг мой, не всё так просто с «заболел и умер». Это нужно понимать образно, как символ духовной и телесной трансформации. Оказавшись в тупике, человек может выбраться, лишь полностью изменив свою сущность. Так называемое лечение лишь маскирует симптомы, и человек живёт в вечном страхе, что болезнь вернётся. Разве это жизнь?       Джейк отставил чашку — по стеклянной столешнице глухо звякнуло — и поднялся.       — Уже поздно. Мы, пожалуй, пойдём. Спасибо за кофе.       Луиза вернулась в гостиную. Поставила опустевшую чашку, коснулась восковидного налёта на листе. Осознала, как замёрзла, пока шла сюда. Как не хочет опять выходить на тёмную улицу. Как устала год за годом скрывать страх перед осенью.       — Я не хочу уходить, — чётко сказала она. — Я останусь. Иди, Джейк. Мы с Рэем так и не обсудили заказ.       Джейк обернулся: настороженный, обеспокоенный.       — Точно?       — Точно.       Джейк кивком поманил её к двери и зашептал:       — Луиза, ты уверена, что хочешь остаться с ним наедине? Ты… хорошо себя чувствуешь?       — Всё в порядке, Джейк. Я трезва, в кофе мне ничего не подлили — ведь я сама его варила. Я взрослая девочка и в состоянии решить, с кем провести ночь.       Джейк хмурился. Неужели ревновал?       — Звони, если что. Я не лягу. У тебя есть деньги на такси? Телефон заряжен?       — Да. Иди, Джейк. Спасибо тебе.       Он медлил, и Луиза почти вытолкала его на крыльцо.       — Если с тобой что-то случится, я весь город переверну! — успел он выкрикнуть в щель двери.       «Какое запоздалое признание», — усмехнулась Луиза. Да что с ней может случиться?              Она вернулась в гостиную. Рэй уже убрал чашки и колдовал над прозрачным чайником.       — Алкоголь расслабляет, кофе придаёт сил, — сказал он. — Но чтобы согреть замёрзшую душу, нужен чай. Позволь, я сам заварю.       Луиза следила, как его руки ловко смешивают травы, бросают в смесь соцветия и связанные узлами стебли. Оглянулась на окна. Тьма льнула к стёклам, клубилась в углах. Совсем близко.       Чай оказался почти безвкусным, с лёгким терпким ароматом. Луиза медленно цедила тёплый напиток. При всём своём опыте, определить сорт она не смогла даже приблизительно.       — Не хочешь осмотреть оранжерею? — негромко спросил Рэй.       Луиза молча поднялась. Секса в оранжерее у неё ещё не было.       Интересно, Джейк уже дома? Или упрямо ждёт в машине? С этого станется и у окна подежурить, пока зрелище не станет пикантным.       Войдя в оранжерею, Рэй сразу щёлкнул выключателем, приглушив свет фитоламп. Луиза прошла между кадками, позволяя гибким ветвям скользить по зелёным рукавам.       — Помоги, — послышался почти неслышный шёпот.       Луиза испуганно обернулась. Большое растение как будто взмахивало листьями.       Луиза потёрла переносицу. Алкоголь ни при чём, она знала свою норму. Значит, это у чая был странный эффект.       Зал дрогнул и поплыл.       — Беги… — прошелестели листья.       Луиза обхватила себя руками, глуша панику. Глупости. Бояться нечего. В чае просто какой-то галлюциноген, безобидный наркотик. Художники это любят. Для остроты ощущений. Скоро пройдёт.       — Беги… — явственно прозвучало в зале.       Страх внезапно сковал по рукам и ногам, парализовал, прервал дыхание. Сердце заполошно колотилось.       — Слышишь их? — Рэй подкрался беззвучно. Или шум в ушах заглушил его шаги? — Чуешь, сколько в них жизни?       Луиза кивнула, мелко дрожа.       — Потому что я забрал у них всё лишнее. Они никуда не спешат, ничего не боятся. Просто живут. Они изменили свою сущность и теперь им хорошо.       — Т-ты забрал?       — Я.       Он встал вплотную, обхватил её лицо ладонями, так, что она не видела ничего, кроме его глаз. Вблизи они оказались уже не карими, а тускло-зелёными — бездонными, как болотная топь, с мерцающими мёртвыми огнями.       — Тебе давно пора отдохнуть.       — Нет… Отпусти…       — Ты сама решила остаться. Я же вижу, как ты хочешь покоя… Как устала бороться…       Зелень в его глазах вспыхнула пронзительно-ярким. По жилам словно растёкся огонь, кости выламывало, суставы скручивало. Господи, что за отрава была в чае? Луиза рвалась, билась, но руки и ноги не повиновались. Крик замер в горле, перед глазами — зелёная пелена.       «Жить! — колотилось в теле. — Как угодно, но жить, жить, дышать!»       А потом всё стихло.       Луиза ощутила себя тонкой и упругой. Другой. Покрытой тонкой корой, тянущей руки-ветки к фитолампе.       — Теперь ты одна из нас, одна из нас… — шелестело вокруг.       Свет медленно гас, превращался в ощущение тепла и особого покоя. Сквозь густеющую тишину пробивался звук шагов, плеск воды и негромкий голос. Ноги словно укутывало одеялом, по позвоночнику бежало тепло. Рэй устраивал её в кадке, подгребал землю к её корням, приговаривая:       — Любовь моя, цвет зелёный! Лишь месяц цыганский выйдет, весь мир с неё глаз не сводит…       Шаги сошлись в сплошное шуршание, шелест шершавых стволов:       — Шшш... Спи, шшшш…       Мягкая дремота окутала тёплым коконом. На самом краю сознания отозвался бешеный стук в дверь, звон стекла, но они ничего не значили. Последним, что услышала уже-не-Луиза, была строчка из Лорки:       — …Только она не видит.