Самое долгое задание

Поразительно, как опасность стимулирует мыслительные процессы. Как угроза быть застуканным сразу включает мозги. Мы с Оливером развязали гордиев узел за те секунды, что приближались легкие шаги Дика. Хозяин покоев нашел нас в большой комнате, оценил, что мы уже переоделись для бала. Добавил, что хорошо выглядим, на рефлексах отпустил почти не витиеватый комплимент. Я представила, как он будет брякать такое при Джейсоне. Кстати, Дик тоже выглядел ничего, нарядный как на совете, за которым мы подсматривали в зеркало. Лукавый как на суде – он, конечно, заметил наше с Оливером сбитое дыхание и то, как разбежались по углам, как поправляли одежду и делали вид, что ничего не было. С улыбкой посоветовал причесаться. Огорчил ответом, что нанороботов-парикмахеров еще не изобрели. Где доктор Уэллс, Дик не спрашивал, оказался в курсе прогулок, Олли буркнул «большой брат». Таки да, старший, потянуло вступиться, еле промолчала. Еле не стала вопить «это не то, что ты подумал» про свой растрепанный вид. Ричард не Рэйчел. А Ричард бодро торопил нас выходить, мол, Эна подберем по дороге. Тоже звал его Эн, и вряд ли фамильярничал без разрешения. Я заподозрила, что последний гулял не один. В коридоре, раньше, чем я почуяла или услышала, Дик узнал, что Эн за поворотом. Может, действительно знал, например, видел на интерактивной карте перед внутренним зрением. Что дают его аугментации, он не рассказал. По крайней мере, мне. Тот, кому он мог это рассказать, был в приподнятом настроении, с одной из тех улыбочек, что так раздражают Стрелу. Эн то ли поддел, то ли порадовался, что я и Оливер помирились, вон, даже подрались. Откуда узнал? «Большой брат» рассказал? Воссоединившись, мы отправились к соседней башне на чем-то вроде капсулы в аэродинамической трубе. Отдаленно это напоминало поездку в лимузине, только голову в люк не высунуть, отсечет. Как в лимузине, нашелся бар. Который никого не заинтересовал. Всю дорогу я пружинила на сидении, от вида города «за окном» хотелось то ли делиться впечатлениями, то ли набираться их еще. Эн светлыми глазами Уэллса смотрел на город, не моргая. А Оливер хихикал над тем, как генерал Грейсон в парадной форме пытался незаметно стянуть заколку из моих так и не прибранных волос. Щипач преуспел, и они рассыпались кудрявой охапкой. Я махнула рукой, волосы волновали в последнюю очередь, новые впечатления не заставили себя ждать. Скоростной транспорт доставил нас к башне, стоявшей в центре города и бывшей выше других. На террасу сбоку шпиля, откуда открывался великолепный вид. Конечно, я могла быть излишне впечатлительной, и голова закружилась от высоты, но… Далекие шпили, парящие над облаками, из-за своих размеров казались обманчиво близкими. Окна гигантских башен искрились в свете близких звезд. Море облаков плавно текло и клубилось, над ним на высоком берегу террасы, как на поляне, цвели живые цветы. Вместо пола был ковер из трав, вместо стен росли деревья. Приятная глазу зелень звала войти под свою сень, шагнуть из ночи в праздничный полдень – среди ветвей скрывались светильники, отбрасывая резную лиственную тень. Под ногами не было и клочка, не покрытого ровным газоном, а в зале ни одного человека на каблуках, мне опять вспомнились книжные эльфы. Как в Валиноре, общество было не менее прекрасно, чем интерьер. Красивые и молодые, пышущие здоровьем, совершенные, почти люди и не очень. От виденных на улице существ они отличались разве что однообразием в одежде, все было просто и струилось к полу. Дисней бы не подошел. Стоило выйти из капсулы, Грейсона сразу взяли в оборот, как член совета он должен был со многими поздороваться. Мы следовали за ним, нас представляли его кланом и по настоящим именам. Оливер дергался, лишь под конец привыкнув. Официоза оказалось мало, личной симпатии к Дику, которая распространялась и на нас, много. Судя по краткости речи, Дик близко дружил почти со всеми. Люди, имея всякие отростки и вторые ушки, выражали радость от встречи со своим советником немного непривычно. Там, где землянин хлопнул бы в ладоши, раздавался щелчок скрытых под рукавами жестких пластин. Где человек поднял бы уголки губ, вздрагивали кончики скуловых отростков. Интересно, они вообще зачем? Привычная для человека лицевая мимика была беднее, но в целом инопланетяне казались такими же выразительными. Я не испытывала затруднений с пониманием. И улыбалась во все щеки – я на инопланетном балу! Среди высоких чинов, которых нужно было поприветствовать, к нам подбежал мальчик лет шести. Тот самый, которого мы видели в зеркале на совете, самый младший его заседатель. Ребенок взволнованно подошел, взял меня за обе руки, как не делал никто из взрослых. Как взрослые, заговорил куртуазными комплиментами, не очень умело, оттого трогательно. Попросил звать его просто Вэм, с вниманием заглядывал в лицо. Я заметила, что его глаза такие же синие, как у меня. Я имею броский цвет не с рождения. В лаборатории из меня пытались создать, помимо прочего, зоркого стрелка, способного видеть и при слабом освещении, и при резких его перепадах. Похимичили со зрачком – снизили плотность волокон радужки, удалили мешавший меланин, увеличили толщину роговицы… короче, именно из-за этого у агентов не глаза, а глубокое синее море. Это помогает в работе еще и тем, что мы нравимся людям. Вот и маленькому советнику я тоже нравилась, он искал внимания, доверчиво улыбался. Возможно, его глаза были «морскими» по схожей причине, в лесном зале он с таким цветом был один. Других детей на приеме не было, как я могла отказать обаяшке, когда он позвал поиграть? Мы бегали между гостей и деревьев, Вэм их не очень разделял, если речь шла о пятнашках. Мог укрыться за каким-нибудь мужчиной как за зеленым стволом, для ребенка весь мир пока чудесный лес. Что действительно было чудесно, так это отсутствие косых взглядов и замечаний от взрослых. Или я умудрялась их не замечать... Набегавшись, малыш отдыхал у меня на коленях, долго щупал и разглядывал кулон. Щит и меч из светлого металла были как обесцвеченные. Как призрачные – герб был на виду, но только ребенок обратил на него внимание в неуемном любопытстве ко мне. И то понял по-своему, сравнил с соломинкой в бокале, он не знал, что такое щит и меч. Земляне бы тоже не знали, случись война и сотри вчерашний день. Когда мальчик начал клевать носом, взрослые его забрали. И откуда-то вынырнул взрослый Дик. Он беседовал с Эном, о вещах не столь приятных, как соломинки в бокалах. В толпе я уже ловила шепотки своим улучшенным слухом: поездка по делам наследства, в паломничество, за женихом или невестой, вернется, конечно, он же посланник вселенной. В какой форме Дик им сообщил? Об этом же толковал Эн. Безжалостно спрашивал, почему тот не объявил, что уже унаследовал, по времени Эра уж лет семь как. Дик подчеркнуто безразлично напомнил, что он для Брюса был агентом под прикрытием, а сыном приемный. Эн возразил, что сейчас та же роль легла на родного сына. Интересная мысль. До ссоры не дошло, Эн лишь посоветовал поменьше сомневаться в своей значимости. Дик заметил, что собственная значимость – самая большая ловушка. Эн признал, что Дик в чем-то прав, а я хихикнула, немного истерически, подумала, какой самоироничный Апокалипсис. Развивать тему дальше никто не рискнул. Внезапно Грейсон подобрался, как что-то почуяв, подмигнул нам и скрылся в толпе. Мимо нас пробежала стайка восторженных девушек. Они напомнили мне беззаботных фей из сна в летнюю ночь. За ними чинно проплыла Ири, которая, скорей всего, выслеживала белого кита по рыбам-прилипалам. Мы с Эном усмехнулись, у Найтвинга были фанатки даже на другой планете. Рыбки держались поодаль, пока Дик говорил с серьезными людьми, но в перерывах пытались приблизиться. Если умудрялись найти. На вопрос девиц, не видела ли я их «светоч», я посылала их в неправильную сторону. Ири витиевато посылала их еще дальше, хотя и без злобы. От нее уже веяло тоской. Я с ней разговорилась из жалости, хотя причину постаралась скрыть. Цитировала Шекспира, он всем был в тему вечера, и рифмой, и сарказмом, но у Ири вызвал сожаление своим взглядом женщин. Она показала мне, какими были женщины здесь. На балу нашлись гостьи всякого сорта, стоило присмотреться. Спокойные, умные, с кругозором – Ири держала в подругах таких. Мы ходили от одной до другой ее знакомой. Они были яркие и в выражениях, и внешне, но каждая запоминалась не поэтому. Просто я из приюта, и хоть за короткий срок трудно понять чужие души, но я поняла, чего в них не было, гордыни и взаимной зависти. Я согласилась бы, чтобы любая из них стала мне мамой. Одна из ириных подруг оказалась моей сверстницей, то есть, обманчиво молодой. Ола была специалисткой по ядерной физике, не маленькой степени, вроде наших докторов. С юношеской увлеченностью она завязала разговор о квантовых эффектах, причем понятный для меня. Я смеялась с восторгом – кто бы мог подумать, что физика может быть простой. Ей бы учителем младших классов или популяризатором науки быть. Ее бы к нам на Землю, чтобы другие верили в себя. Я безответственно улыбалась новой знакомой, говорила искренние комплименты. Позволила себе флирт, который на Земле значит меньше, чем здесь. Ола оставила компанию Ири и пошла со мной рядом по саду. И не поправляла, когда я звала ее коротким именем, как делали друзья. Мы не заметили, как удалились в угол сада. Разница в нормах поведения сыграла злую шутку. Я думала, что просто выражаю интерес к науке. Ола пригласила меня танцевать. Учила меня под непонятно откуда зазвучавшую музыку, в подобии танго трудно было не радоваться движению. Мы сближались, хотя другие пары не стесняли нас, это был уединенное место. Подвижная девушка в легком платье, с ней было легко попадать в такт, и было интересно, что за ребристость я чувствую сквозь платье на ее боках. Узор шрамирования или, может, жабры? Почему нет! Чувствительные, мне не следовало щупать их так откровенно, от этого мы обе сбились с шага, а я ведь даже не знала, что творю. В плену любопытства я позволила себе больше чем танец, иномирянка увлекла меня в беседку, увитую плющом. Пахло незнакомой природой, Ола потрясающе целовалась, обнимала пронзительно крепко. Идеальный момент, чтобы запустить руки под платье и выяснить, от прикосновений к чему она так трепещет… перед глазами встала Рэй, и я убежала из-под полога леса. Без извинения и объяснений. Когда я как современная золушка сбежала с бала на лифте, «солнце» уже поднялось над горизонтом где-то под морем облаков, но разогнать его не могло. Экран, на который транслировалась картинка снаружи, не охлаждал лоб, как смогло бы стекло. Перед глазами все сливалось в синий холст с графитовыми росчерками башен, а я могла только вдыхать и вдыхать. Позвонить бы – тут заныла мочка уха – Рэйчел. Мне не хватало ее, и кафф мог жалить сколько угодно. Если бы я могла ей позвонить, Рэй бы с веселой усмешкой сказала, что польщена, ведь я помню о ней на другом конце вселенной. От воспоминаний о ее смехе стало легче. Она смеялась легко. Умудрилась остаться открытой, не знаю, как после всех лет изоляции ей удалось. Рэй много шутила, прекрасно понимая отношения между людьми, хотя в одиночестве кто бы ее им научил. Рэй не казалась травмированной, не знаю, чего ей это стоило. Но я очень хотела бы знать о ней все. Хотела бы знать, почему она иногда невпопад за что-то говорила мне спасибо. Почему когда мне казалось, что она меня не слушает, она загадочно улыбалась, мол, слушает очень внимательно. Что было у нее в голове, когда обнимала внезапно посреди улицы, и прочие вещи, которые очевидны со стороны, но недоступны безнадежно влюбленным. Я видела ее перед собой под закрытыми веками, графитовый силуэт и синий росчерк эмблемы. Доехав до башни Дика, я побрела в гостевые комнаты. Закрывшись, беспокойно легла на кровать, даже не пытаясь заснуть. Чудесное свойство местной мебели подстраиваться делало контакт с постелью похожим на объятия. Идеальные, уютные объятия, навязчиво напоминавшие о Рэй. Шелковистая поверхность, мягкая поддержка, я могла представить ее прикосновения. Это мучило. Я почти ощущала ее ласки, нежные, уверенные. Кожа горела, томило внизу. Я провела рукой по телу. Интересно, следил ли Грейсон за нами и в спальнях? Если только Грейсон, то ничего. Ночей, проведенных вместе, было так мало, для меня всего несколько. Мы сцеплялись как кусочки пазла, не надолго, чертовы разные города. Всего два часа на мотоцикле, жалкие пять минут на Крыле, и можно унять фантомную боль от отсутствия чужого тела рядом. Можно позвонить, но коварство расстояния в другом. Разные дела, поглощавшие миссии. Привыкаешь скучать. Я закусила губу. Бесполезно кусать губы, когда она кусается иначе, удержать бы в памяти головокружение от поцелуя с ней. Я могла не шевелиться на постели вовсе, возбуждало не это. Доводило, будто через сердце пропускали электричество, воспоминание о чужой выгнутой спине. Стон вырвался от мысли о тонких предплечьях, они словно высветились прожектором в темноте век. Без толку хватать себя, чужую страсть не сымитировать. Нет смысла сжимать и царапать голую кожу, от этого лишь сильнее хочется другие руки. Настолько сильно, что мне стало трудно дышать. Кислород не так важен, как ритмичные движения, без ощущения чужого веса на себе пустые, без отклика чужих стонов пошлые, судорожные. И удовольствие, что они приносят, тоже пустое, им не наполниться. Я выдохнула «люблю» в пустоту. Даже не позвонить, черт, господи. После остается только вспоминать, как вдыхать. В момент одиночества всегда приходит увиденное за день. Я лежала на кровати, образы города и бала мелькали в голове, как осколки разноцветного стекла в подзорной трубке. Полные красок и людских улыбок, я тоже улыбнулась, наконец. Эн сегодня не тушевался как всегда, не прятал подсознательно ощутимую Силу, и будто казался выше. Оттого особо удивительно, что на балу он встретил несколько равновеликих личностей. Они беседовали о том, что человеку вряд ли понять, а я радовалась, что мне не надо больше воевать с богами. Олли поначалу скучающе курсировал по залу, но быстро прибился к компании местных менеджеров и занялся культурным обменом, так сказать. Куину было что обсудить с управленцами корпоративных кланов, он экономист по образованию, а в будущем мэр своего города, хотя последнего еще не знает. Дик и Ири все-таки встретились, они отходили вдвоем… От вереницы образов сна не стало ни в одном глазу, это не овечки. Сплошные обрывки не пережитых до конца эмоций, колючие осколки недосказанного и недоспрошенного, от которых я ворочалась, пока не решила выйти проветриться. Не одна я мучилась бессонницей, на балконе зимнего сада сидел Дик. Прямо на травяном газоне, бесстыже мял его своей задницей. Трава манила присесть рядом с ним, мы же земляне, мы с детства любим ее помять. Я молча плюхнулась, Дик не прогнал. Посидев немного в тишине, он спохватился, вспомнил о собственной недосказанности, объяснил про Вэма. Оказывается, синими глазами я напомнила ребенку мать. Ее убили в покушении, Дик повторил рассказ Кэра о Желтом Фонаре. Для такого вида неловкости надо придумать отдельное слово. – Пацан остался последним из своего клана и унаследовал кресло по традиции. В педагогических целях ему позволяют присутствовать. Пока клан не восстановится, будет на один голос меньше. Их и так хор. – А если во всех кланах Совета останутся только дети? Ну, в результате войны какой? Няшный совет! Мечта всех серых кардиналов! Дик рассмеялся как мальчишка. По-взрослому ушел от сути вопроса, но я и так представляла себе, сколько теневого влияния у него есть. – Нет, кланы многочисленны, это же целые корпорации, – он махнул рукой в сторону башен. Небо над ними начинало светлеть. – Вэм особый случай. Наблюдая со мной, как море облаков приходит в движение, Дик рассказывал о маме Вэма. В их клане были сплошь авантюристы – разведчики да космо-археологи. К ним относилась и предыдущая советница, была бунтаркой, рисковой Ларой Крофт. До зрелых лет дожить не успела, на окраинах империи столкнулась с Желтыми. Тем не понравился интерес четы археологов к отнюдь не древним обломкам кораблей, свидетелей убрали. – Теперь расследование на Киловоге. Правда, Вэму оно уже не поможет. В каком другом клане сирота остался бы на попечение родным, но немногочисленные соплеменники Вэма были не спокойнее родителей, их не стало еще раньше, все как один сложили головы в изучении дальнего космоса. Это могло бы показаться обычной трагедией или даже курьезом, если бы не было связано с одной социальной нормой местных. – Нет возраста, к которому нужно начать вести себя по-взрослому. Никто не говорит детям взрослеть, ждут, когда те сами перебесятся. Внутри границ безопасной империи это не вызывает проблем. А вот космос ошибок не прощает и скидок на юность не делает. Клан Вэма считал себя первопроходцами, это и несчастливое стечение обстоятельств в итоге погубило всех. – И что же, если это стремление в генах, мальца ждет такая же судьба? Под замок бы его… – Тоже так думаю. Обручу его со своим старпомом, уж Кэр удержит. По генам видно, что они совместимы. Не-не, никакого растления! С каждым словом я смотрела на Дика все пристальнее. Какое бесцеремонное вмешательство в чужую жизнь, какой хладнокровный расчет. Дик Грейсон организовывает династический брак! – Что смотришь? – Настоящий король! – Что ты, только глава гвардии! – Мне стало спокойнее за вашу Землю. Там кризис власти как раз. – Я-то думал, ты спросишь про неравные браки и совместимость. – Так ведь брак это договор. Окей, какая-то совместимость, с генетикой к Эну. Интима в браке вообще может не быть, да? – Да, брак не для продолжения рода, а для укрепления. Но детей они наверняка захотят воспитывать вместе. Это как у Оливера. – У Оливера же кошмар! – Это потому что границы ответственности нарушены. Уверен, Оливера любит каждый из родителей, просто Мерлин пытается забрать ребенка, да еще и в пользу третьих лиц, Лиги теней. – Прослушивал нас. – Извини. – Лишь бы твой Джейсон такое извинял. Дик замолчал и поднял голову к небу. Подавил вздох, но я все равно слышала, как его дыхание стало тяжелым на какое-то время. Задушенным чувствами, скованным попыткой их скрыть, пока Дик потихоньку не успокоился. Я тактично молчала. Искоса смотрела на его профиль на фоне побелевших облаков. Гигантские воздушные валы обтекали башню, один из них заклубился под балконом, вздыбился и разбился о стекла. – Двадцать пожизненных, – неожиданно произнес Дик, отрывисто, как ударил. На мой косой взгляд пояснил: – Я сейчас подсчитал, сколько каждому из Лиги Порядка полагается, – Дик изменился. – Тысячи лет заключения, Супермену двадцать криптонских пожизненных, – от рубахи-парня не осталось и тени, со мной говорил генерал. – Преступления против свободы мысли и творчества на Эре караются жестко. Грейсон не говорил о преступлениях против своей семьи, и кажется, не прятал за спичем ненависть. В нем горело какое-то другое чувство. Я улыбнулась от мысли, каково было бы с ним воевать против Лиги. Задумалась, откуда это взялось. У меня же есть обязательства перед родными, Джеем и Рэй. С одной стороны. С другой возникло желание помочь такой горячей жажде справедливости. Не последнее ли приводит человека в герои? Мне бы следовало запомнить эту мимолетную мысль, чтобы в будущем лучше понимать мотивы своих поступков, но было столько всего, что хотелось запомнить. Целый цветной калейдоскоп, пусть даже несколько камешков в нем подозрительно серые. Опрометчиво откинувшись на лужайку, я не заметила, как заснула. Усталость, наконец, взяла свое.