mi hermana

Лу собирается домой раньше обычного — солнце только-только начинает окрашивать небо в оранжево-розовый. Карла пальцами зачесывает влажные после бассейна волосы назад и последним глотком опустошает свой бокал, отводя глаза. Карла выглядит расстроенной, но ничего не говорит. Карла вся сияет, — крупные пайетки на полупрозрачной накидке переливаются в свете заката, капли воды все еще поблескивают на коже, — улыбается весь день, рассказывая о проведенном на побережье лете, о лете с Кристианом; глаза ее все равно кажутся даже не грустными — пустыми, застывшими (Карла не говорит о Поло ни слово, Лу тоже молчит, поджимая губы). Выходя из дома, Карла собирает волосы на затылке, обещает то ли Лу, то ли себе сразу же вернуться в бассейн, целует ее в щеку и захлопывает дверь такси. Лу улыбается ей напоследок. И всю дорогу взглядом мечется от редких облаков за тонированными стеклами к горящему экрану телефона, — он продолжает пиликать новыми сообщениями и лайками в инстаграме, даже когда она дважды все смахивает, — к последнему сообщению отца (утреннему, неотвеченному). Голова немного кружится от выпитого с Карлой вина, но эти буквы въедаются куда-то внутрь, как только она их видит, а потом за несколько часов отпечатываются перед глазами. Снова становится жарко: волосы липнут к лицу, к шее, шелк платья — к влажной коже, она чувствует, как от вина и жары горят щеки. Лу рукой по лицу проводит устало. Обновляет диалог, еще раз и еще, и ничего не меняется: папа; 30 августа, 11:47: твой брат возвращается. (Ни «привет, дочка», ни «как твои каникулы?», ни «я соскучился», ничего больше — но ее это задевает первые секунд тридцать скорее по привычке, следом приходит тревога; приходит и тяжестью над сердцем остается на весь день, не разбавляемая ни золотящим кожу мадридским солнцем, ни смехом Карлы, ни вином с ее же винодельни — пусть и любимым красным полусладким). Она думает, что отвечать уже поздно, отец все равно видел, что она прочитала, и еще думает, что ответа от нее и не ждут; и что отвечать тут нечего. Лу блокирует телефон. И совсем не борется с желанием включить его снова, снова открыть диалог с отцом, где сообщения с его стороны появляются даже не каждую неделю, а с ее — еще реже, и обновлять-обновлять-обновлять его до тех пор, пока буквы на глазах не перестроятся во что-то другое. Вместо этого она прячет его в сумку, вдыхает-выдыхает и с улыбкой говорит водителю: — Остановите здесь, пожалуйста. Такси останавливается в квартале от ее дома — она видит возвышающуюся над другими крышу и сердце сперва замирает, а потом ускоряется так, что, — Лу уверена, — слышно на всю улицу. Тяжесть разливается в груди почти привычно. Она говорит себе: успокойся, говорит: это твой дом и твой брат, говорит: все будет в порядке. Знает, что ничего в порядке не будет и давно не было, но все же голову вскидывает упрямо и движется вперед. Ветер касается разгоряченной кожи: совсем немного холодит руки, спину и пятки в открытых босоножках, играет с волосами — становится чуть легче. На языке все еще ощущается терпкость вина, и на мгновение кажется, что где-то чуть глубже оно смешивается с виной, но Лу мысли эти гонит от себя, — нет никакой вины, ни в чем; а они возвращаются и возвращаются, кружа голову все сильней. Минуты до собственного дома кажутся секундами, и кажутся вечностью — каждый шаг по подъездной дорожке отдается парой ударов сердца, Лу жалеет сразу о многом: жалеет, что отпустила такси; жалеет, что вообще поехала к Карле и теперь это ей приходится возвращаться (и гнать от себя тревогу, успокаивать колотящееся сердце — будто она преступница); жалеет, что выпила слишком мало, чтобы ничего не бояться, и недостаточно, чтобы мысли не путались. И усмехается невесело, потому что жалеть надо было намного раньше и о другом. Нагретая солнцем, едва ли не раскаленная ручка двери немного отрезвляет. Лу еще раз вдыхает глубоко, мысленно до десяти считает и обратно, улыбку натягивает привычную. Дверь открывает — и видит скинутые посреди холла кроссовки и чемодан у лестницы. Уголки губ невольно дергаются вверх, сердце стучит все так же. Стук ее каблуков по плитке разносится эхом, долбит по вискам, когда она почти что сбегает в гостевую ванную на первом этаже. Щелкает замком и прислоняется спиной к двери, на секунду прикрывая глаза, (позволяя себе еще немного слабости, — как будто до этого было мало). В зеркало смотреть не хочется, но она смотрит — на лихорадочно горящие щеки и тяжело вздымающуюся грудь. Успокойся, говорит она себе, закусывая нижнюю губу, успокойся. Плещет ледяной водой себе на лоб, на щеки и шею, — и кончики волос тоже оказываются мокрыми, снова к коже липнут; Лу уже не пытается их убрать, — достает из сумочки блеск для губ наносит его толстым слоем. Улыбается себе в зеркало. (В конце концов, это всего лишь ее брат). Лу находит его на кухне — Валерио просто сидит на столешнице с половиной сэндвича в руках, будто не из-за него она весь день сама не своя. Голову вскидывает резко, оборачивается на звук шагов. Она в глаза ему не смотрит старательно — мимолетно замечает привычно растрепанные кудри и золото цепей на шее и узоров на накинутой поверх майки рубашки, — но кожей чувствует его взгляд, пока подходит ближе, пока кидает сумку на стол — изучающий, следующий от линии ее челюсти, шеи, и вниз по ключицам, по обнаженным рукам. Она плечами ведет. Знает: он ухмыляется; и ей совсем не нужно смотреть на него. Совсем. Лу опирается спиной о столешницу рядом с ним, руки на груди складывает. И молчит. Валерио молчит тоже. Она боковым зрением улавливает, как он недоеденный сэндвич откладывает; как ногами покачивает в воздухе в паре сантиметров от пола; как продолжает по ней взглядом скользить. Тишина окутывает их, прерываемая лишь тихим гудением холодильника, шумом листвы из открытого окна и звуками новых сообщений из ее сумки. Лу не знает, что сказать; не придумала ни за те несколько часов, что у нее были после утреннего сообщения, ни за прошедший год, что они не виделись. В голове нет совершенно ничего. Она не замечает, когда даже сожаления не остается — пустота абсолютная, неуютная, почти что звенящая. Лу обнимает себя за плечи, пальцами цепляется крепко (будто пытаясь спрятаться; будто пытаясь ощущение его взгляда пристального с кожи стереть). Она чувствует движение рядом с собой, прежде чем Валерио разрывает тишину, — снаружи и внутри, — прежде чем говорит: — Хочешь есть? — и кивает в сторону тарелки с сэндвичем. — Нет, — она отвечает слишком быстро, слишком резко. Хочет сказать, что ужинала с Карлой, но не не говорит, и момент ускользает, а ее «нет» просто повисает в воздухе, растворяется между ними. Лу поворачивает голову, больше не ощущая на себе чужого взгляда. Смотрит на его профиль: на прикрытые глаза и на тени, что отбрасывают ресницы, на чуть приподнятые уголки губ (кончики пальцев покалывает желанием провести по этим линиям — она лишь упрямо сжимает собственные плечи; знает, что протяни она руку, коснись она все же его лица — Валерио ничего не скажет, но она так отвыкла от годами выводившей ее ухмылки, она к этому не готова). Она выдыхает шумно — он открывает глаза, перехватывая наконец ее взгляд. Лу смотрит, смотрит, смотрит, чувствуя как тяжесть в груди становится все сильней, и как в какой-то момент снова вспыхивают щеки. Мысли волной накатывают тогда же — десятки вопросов одновременно, сплетаясь друг с другом, путая ее. В голове: зачем ты вернулся?; и почему сейчас?; и что нам делать?; но, что важнее — чего нам не делать? Вслух только: — У тебя есть что-нибудь? Валерио в ответ лишь фыркает, доставая самокрутку из-за уха и зажигалку из кармана брюк. Прикуривает, затягивается — Лу следит за тлеющим кончиком косяка, за тем, как резко очерчиваются чужие скулы, и за рукой Валерио, когда он косяк ей протягивает, когда вкладывает его в ее приоткрытые губы. Она губы смыкает плотно, но пальцы к косяку не тянет, он так и остается у Валерио пока она вдыхает — неглубоко, поверхностно. Дым лёгкие заполняет; Лу чувствует, как тревога начинает отступать — медленно, с каждым новым вдохом, с каждым выдохом, своим и его. Лу тоже забирается на стол, кладя ногу на ногу, — и без того короткое платье задирается на бедрах, одна из босоножек с глухим стуком падает на пол, — и откидывается на локти. Потолок перед глазами белоснежный до рези; Лу глаза прикрывает и тут же распахивает, переводя взгляд на Валерио: под веками до сих пор горят слова отца — твой-брат-возвращается. Лу хмыкает, говорит: — Что ты такого сделал, что отец позволил тебе вернуться? Валерио смотрит на нее с каким-то странным, нечитаемым выражением лица, но через секунду улыбается привычно широко: — Был примерным мальчиком, — но эта улыбка глаз его не касается совсем, голос звучит чуть тверже, чем обычно, — весь год. Это просто скука смер… — И ты думаешь, я поверю? — она губы так же в улыбке растягивает, широко-неестественно, его зеркалит невысказанным «я знаю эту игру, я в ней хороша». Брови приподнимает вопросительно. — Конечно, нет. Но это правда. — Да-а-а, так и вижу, как ты корпел над книжками и игнорировал все, хоть немного похожее на вечеринки, — ее одна эта мысль смешит, улыбка с каждым словом все искреннее становится. — Носил рубашки застегнутыми на все пуговицы,  — она цепляет нижний край его любимой распахнутой рубашки, ткань скользит между пальцами, — и так и не позволил никому забраться под ту дурацкую форму. — Лу… — Брось, Валерио. Мы оба знаем, что ты бы и недели без травы не продержался, — Лу кивает на косяк между его пальцев и тянет руку. — Ни один интернат тебя не исправит, отец это знает тоже, поэтому: что ты сделал? Валерио по лицу обеими руками проводит, зарывается ими в волосы, но молчит. Лу дергает за ткань, все еще в пальцах зажатую, думает: посмотри на меня, думает: скажи, что случилось? Говорит: — Ладно, молчи. Мне не интересно. Фыркает, затягивается демонстративно; (мне не интересно, не интересно, не интересно совсем). — Брось, Лу… — он усмехается, и за своей же собственной интонацией она ловит его усталость. — Я правда был пай-мальчиком и клятвенно обещал отцу, что им и останусь, — Валерио медлит мгновение, а потом, подмигивая ей, продолжает, — до окончания школы, по крайней мере. Лу знает, что это неправда. Все, от первого до последнего слова. Но все же мысленно соглашается об этом не спрашивать (пока что); вопросов меньше не становится. — Но я думала, Лас-Энсинас больше нечего тебе предложить. Почему не поехал к матери? — В Лас-Энсинас больше интересного, чем ты думаешь, — и он замолкает на несколько тянущихся бесконечно секунд-минут. Лу рассматривает золотые нити узоров на закатанном рукаве его рубашки и не смотрит ему в глаза; думает, что еще немного — и она полезет за телефоном и настучит Карле, строчащей сообщения, раздающиеся здесь и сейчас слишком, слишком громко, и совсем не думает о том, что принесет его возвращение в школу; домой; к ней. А потом он наощупь находит ее запястье, на себя тянет — и Лу поднимается, плечом к его плечу прижимается, голову на него кладет. Валерио не отпускает ее руки; его большой палец выводит совсем небольшие круги, проходясь по местам его же фантомных касаний. (Она вспоминает, как было щекотно, когда его губы мазали по запястьям, по ключицам, по ребрам, и как громко она смеялась — они были совсем пьяные и скурили намного больше, и Лу ничего не сказала, когда на языке Валерио исчезла таблетка, и когда почувствовала ее своим языком — тоже, потому что это была последняя вечеринка перед его отъездом; потому что им обоим это было нужно. Она не должна это вспоминать, — этого вообще не должно было случиться, — но она не может не). Валерио продолжает с улыбкой в голосе: — Расскажешь, что я пропустил? — Много чего, но… Она голову вскидывает, сталкивается с ним взглядом — его глаза, темно-карие, такие же как ее собственные, блестят совершенно ненормально. — Что?.. — шепчет Валерио.  И Лу так же шепотом отвечает: — Пай-мальчики вроде тебя таким не интересуются. Они смотрят друг на друга секунду-две-десять, (голова снова начинает кружится, и кожа горит-горит-плавится — и его руки, его глаза, его бедро, соприкасающееся с ее, совсем не помогают), и взрываются смехом. Настоящим, не вынужденно-наигранным — звонким, искрящимся теплом, совсем как раньше, как годы и годы до этого. Валерио мягко обнимает ее одной рукой, утыкается носом в волосы. Его плечи сотрясаются от смеха — и Лу чувствует гладкость его рубашки обнаженными плечами; она еще ближе-ближе-ближе жмется, а мысль о том, что она не жалеет появляется внезапно, растекается осознанием по всему телу, — щекочет кончики пальцев так, что Лу едва сдерживается, чтобы не поджать их, — и ускользает также стремительно, растворяясь среди других. Раньше, думает, раньше жалеть надо было и о другом. Она губу закусывает, борясь со смехом — и с очевидным для них обоих вопросом, цепляется за чужой воротник. Чувствует горячее дыхание на своих волосах, когда Валерио говорит: — Если собираешься спросить «что мы будем делать?» — не спрашивай. — Если собираешься ответить «я не знаю» — не отвечай, — она затихает с каждым словом, пока не выдыхает последнее куда-то в основание его шеи, мажет прямо по коже. От Валерио пахнет чем-то резким и пряным, и сладким, и Лу вспоминает, как злилась до стиснутых зубов, когда на очередной его косяк отец не закрыл глаза, а ткнул пальцем в какую-то брошюрку и бросил безапелляционное «собирай вещи»; вспоминает, как Валерио вытащил ее в клуб, как коктейли сменялись в ее руках один за другим, а потом были текила и виски, и черт знает что еще, как они по-детски кружились на танцполе и как совсем не по-детски Валерио прервал ее попытки поговорить. И она ведет носом по его шее, вдыхая слишком-слишком-слишком, непозволительно знакомый запах; ее ведет сильнее. Валерио выдыхает шумно, обнимает крепче. Пальцами пряди ее волос перебирает. Лу знает, что она пьяная, что она накуренная— недостаточно и все же; знает, что неправильно, что нельзя; что ничего хорошего из этого — из всего этого — никогда не выйдет, но еще она знает, что не жалеет о том, что было, и об этом не пожалеет тоже (просто потому что хорошей она никогда и не была — и Валерио тоже). Говорит: — А если я скажу «поцелуй меня?»… — Ну так скажи, — он отстраняется немного, улыбается хитро, смотрит пристально, приподняв брови (Лу только глаза закатывает); улыбка сходит за пару секунд, что он в ее глаза вглядывается, (Лу не знает, что он там находит, но) Валерио продолжает серьезнее, — уверена? Она вместо ответа тянется к его приоткрытым губам — сначала подушечками пальцев (ловит, ловит частые вдохи-выдохи), потом губами. Чувствует, как ее собственное дыхание сбивается, смешиваясь с его; видит, как Валерио сглатывает тяжело; и целует сама — быстро и горячо, не раздумывая. У нее в голове ничего не орет, о том, что это ее брат, что это неправильно, что они не должны. Не орет и не шепчет даже. У нее внутри вино плещется без вины — и она прижимается к Валерио еще сильнее, к его телу льнет, рукам горячим подставляется, губы кусает. У Валерио губы сухие, с резким привкусом только что скуренного косяка, — Лу думает, что ее собственные на вкус точно такие же, — и она не должна об этом знать. Ощущать чужой язык у себя во рту и горячие ладони на спине не должна тоже. Но она знает. Она чувствует. Лу отстраняется медленно — слизывает с губ остатки прозрачного блеска, дышит загнанно и глаз от Валерио не отводит. Смотрит-смотрит-смотрит; просто не может не смотреть, не хочет — Валерио вскакивает резко, его губы опять — опять и опять; как ты меня достал! — изгибаются в ухмылке, когда он встает напротив, опираясь руками по обе стороны от ее бедер. Лу только головой качает. Она его за шею ближе притягивает, кожу слегка ногтями задевая, и сцеловывает эту ухмылку с его лица; в перерывах между поцелуями шепчет едва ли не по слогам: перестань, перестань, перестань так улыбаться, (Валерио улыбается еще сильнее, ей прямо в губы). Лу говорит: — Я серьезно. Перестань. Это бесит. — Тебе нравится. Вторая босоножка слетает с ноги, когда Лу подается вперед, обвивая ногами бедра Валерио. Его дыхание тяжелеет, и Лу почти смеется, — один-один; я тоже знаю, что тебе нравится, я тоже умею играть, — но смешок выходит полузадушенным стоном, когда Валерио целует где-то под челюстью и ведет языком по шее. Когда он прикусывает ее ключицу, Лу пробирает дрожью, и она зарывается пальцами в чужие кудри, заставляя поднять голову, встретиться взглядом. Его глаза кажутся совсем черными, и ей даже не нужно вглядываться в собственное отражение, чтобы знать, что ее глаза блестят точно так же. Лу снова тянется к губам Валерио — целует, целует, целует, сплетая их языки, чувствуя только жар прижимающегося к ней тела и как тонкие бретельки платья скользят по плечам; жаром затапливает изнутри. Лу даже задуматься не успевает, когда, разрывая поцелуй, выдыхает: — Я скучала… Валерио смотрит на нее бесконечно долгую секунду (зло брошенное год назад «думаешь я буду скучать?» царапает за ребрами), прежде чем вновь наклоняется к ее шее. Выцеловывает на ее острых ключицах и оголенных плечах незримое «я тоже».