Восемь патронов 38 калибра

В машине трясло. Ивушкину пришлось вести, как адъютанту, и он всё ещё хотел заставить Кристину управлять самолетом, чтобы она приносила хоть какую-то пользу. Это хоть и сложнее, но однозначно быстрее. Чувство предательства грызло его, Родина-мать сурово грозящая мечом, оставалась сзади, на равнинах родной земли за фронтовой линией. Николай периодически передавал руль Кристине — все-таки вести самолет без хотя бы какой-то практики невозможно, а так хоть что-то. Девушка дулась, острила, но руль принимала с обреченностью. Ягер держал на коленях карту местности и блокнот, в котором судорожно что-то записывал. Идеальный почерк превратился в скачущий из-за скорости письма и тряски в автомобиле. Боль от предательства и ощущения, что на Родину он больше никогда не вернется, грызла не только Ивушкина, но и Ягера. Посторонний ничего бы не заметил на застывшем лице, но Клаус действительно хотел хорошего будущего для Германии. Увы, фюрер их всех подвел. Было бы замечательно сюда когда-нибудь вернуться, но Ягер хотел быть честным с собой и Колей. Здесь ему больше делать нечего. Их путь лежал не в лагерь, а в один из штабов, где можно будет запросить срочное письменное разрешение на свободное перемещение, то есть во Францию, а для этого надо предъявить приглашение на «вечеринку для своих», на которую он должен был явиться после успешного окончания проекта. Не срослось. Николай хотел было остаться в машине, но Ягер считал, что лучше русскому быть под присмотром, чем нарвется случайно на кого-нибудь. Юная фрау в его голове явно не в курсе всех тонкостей, и легко может растеряться в случае внезапных вопросов, пусть даже самых простых. После получения разрешения они отправились в город. Чтобы не торчать в обители бюрократов лишнее время, обедали в городе. Там же Клаус снова просмотрел карту, составляя маршрут, переговариваясь с Кристиной. Ивушкину не нравилось, что ему не объясняют, но Николай прекрасно понимал, что время не на их стороне. Видимо, судьба была на их стороне, раз им удалось спокойно прожить этот день и следующий за ним. А ещё оказалось что машины отличаются, то есть грузовики от легковушек и русские от немецких. Это была не великая беда, но постоянная и бесила периодически. Зато теперь Николай слушает не капли в одиночке, сводящие с ума, а речь Клауса и тарахтение мотора, смотрел на проплывающие мимо провинциальные городки и блокпосты. Кристина в картах разбиралась плохо, из-за своего положения с трудом могла угадать направление, а Николай, пусть и умел ориентироваться на местности, тоже не всегда мог сказать, куда они едут. Кристина шутила, что Ягер их может даже обратно в концлагерь вернуть, они хрен заметят. Коля шипел, но как-то привычно, отстаивая теперь не только свои мозги и способности к здравому мышлению, но и таковые у своего спутника. Кристина смеялась. Клаус рассказывал Коле какие-то байки с ранней службы, Коля баловал историями о жизни в деревне. Говорили о прошлом, чтобы не обращать внимания на настоящее. Наверное потом, когда всё будет хорошо, когда они оба перестанут чувствовать на себе вес погон, они смогут про это просто поговорить. А так им только и остаются шутки — неумелые и злые от собственного бессилия. Лучше и правда посмеяться над всей этой войной, так она становится… не такой страшной. Бросив всё, они, кажется, рискнули всем снова, только теперь заслуги перед Фатерляндом и Отечеством стоят до обидного мало, а все попытки выглядят смешными и жалкими. Клаус и Коля плохо понимали, кто они друг другу, вряд ли до конца понимали, сколько значат, и в этом обличительно-лживом «бесценный» столько пафоса и обещаний про «навсегда», что в него не то чтобы верить, произносить не хочется. Просто до этого была карьера, квартира, привычный мир, устои, любимое дело, положение. До этого — пытки, одиночка и лагерная баланда через раз на третий, осложнившееся ранение, и шанс уйти вместе с соотечественниками, друзьями в том покинутом Богом месте на Родину, выкарабкаться и победить. А сейчас машина, тарахтение мотора и рука человека рядом — буквально под собственной. И снова — шанс, и непонятно, больше он или меньше. Об этом, конечно, молчали. Зато историй рассказано — на отдельную книгу хватит, и ещё на брошюрку останется. Один раз Клаус поделился одним из самых важных воспоминаний, тоже прошлое, пусть и не такое давнее. Рассказал про своего друга Вольфа, про часы, которые тот выиграл, но не смог забрать. И что это Клаус вспоминает каждый раз, когда заряжает пистолет. — Всего восемь патронов, они даже не памятные, ими никто ещё ничего не заряжал, но такое напоминание лучше всяких часов. Их я до сих пор храню. И Кристина иногда баловала — свои рассказывала и напевала что-то. Иногда знакомое, иногда что-то совсем другое. Они были уже почти рядом с границей. Сегодня остановка в Санкт-Венделе — небольшой городок, основанный где-то в шестом веке каким-то феодалом, имя которого Клаус вспомнить не смог. Ратуша, церковь, ещё какие-то старинные здания, европейская провинция на немецкий манер. Глаз цеплялся только за агитационные плакаты, которые отвлекали от красивого городка. В Санкт-Венделе была военная база, на которой собирался отметиться Клаус, сдать какие-то отчеты, накатанные на коленке в машине, что-то получить. Коля именно сегодня решил докопаться. Светило солнышко, пели птички, а Кристине хотелось передохнуть от переводов воркований этих двоих, посмотреть, пусть и из-за стекла, на красивый город. «Его уже несколько часов нет, обычно за час Клаус справлялся». Коля продолжал настаивать, что что-то не так, и надо идти и спасать. Останавливало его только полное спокойствие Кристины. «Что? Я ровно также как и ты в душе не ебу что происходит», — отвечала она с поистине буддистским спокойствием. «Думаешь у него есть план?» «Ага, — хмыкнула она, — У него есть тактика и он ее придерживается». Колю ещё и безнадежность пробила. «От тоски», — думал Коля. «От недотраха», — думала Кристина. «Вряд ли у нас получится сбежать». «Валите в Канаду, будете там на лесоповале работать или полицейскими. Сила есть — ума не надо. Домик на берегу озера в глуши, чего ещё тебе надо.» «И что вообще с людьми не видится, » — Коля барабанил пальцами по рулю. Нервничал. «Будто люди тебе столько хорошего сделали. Ты на родине ел досыта? И за жизнь свою не боялся никогда? И марусь не знал? Или совсем мелкий был в тридцатых-то годах? Деревенщина». Коля сделал вид, что не оскорбился: «Один хрен что Америка, что Канада». «Ты мне Канаду с США не путай. У первых будет бесплатная медицина, у вторых за срочный вызов можно полгода отказать, и вагон бюрократии. Канадцы хотя бы вежливые.» «А язык?» — задал вполне логичный вопрос Коля. «Английский несложный, но от акцента вы оба уже не избавьтесь. Можете каждый раз местным разную историю рассказывать и никогда правду.» Коля молчал минуту или две, Кристина уже думала, что всё, успокоился, но нет. «А ты… Не уйдешь?» «С чего такие вопросы?» — удивилась Кристина. Она сама старалась об этом не думать. Надежда была болезненной и невозможной. Как вернуться, что послужило причиной — непонятно. И надежда на возвращение… есть, но вспоминать о родном мире больно. «Да так…» — не смог толком ответить Коля. «Если хочешь мне весточку передать — пиши письма, — практически экспромтом предложила она, — И в одно место их складывай. Банковская ячейка подойдет. И лучше все в той же Канаде, хотя в Швейцарии тоже банки нормальные, только там дорого все. А так я очень сомневаюсь, что вернусь. До этого же не вернулась. Я не лишена возможности спать и забывать, мозг ведь у нас один на двоих, так что я и не помню уже как иметь свое тело.» «А Тилике?» «Какой Тилике? Эта булочка с корицей? Он душка.» — честно призналась Кристина. «Ты влюбилась», — резюмировал Ивушкин. Девушка возразила: «Если бы действительно любила, не отправила бы тебя с Клаусом, и его бы не бросила.» Николай усмехнулся, для него рациональный подход не всегда был самым верным. Ему сердце подсказывало. «Ты просто как всегда слишком рационально мыслишь. Не тех идей, не того времени. Но себе хоть признайся. Послушай свое сердце.» «Нашел кого слушать! Сердце херовый советчик, во-первых, это просто мышца, насос для крови, во-вторых, книгам я доверяю больше. Хуже того, чтобы думать сердцем, только думать тем, что промеж ног, а не промеж ушей.» Кристина вообще сказала про Интернет, но Коля бы не понял. Николай был не уверен, что возразить и на какой конкретно аргумент, но редко «спорил по правилам», так что продолжал стоять на своем: суть он видел, понимал, что Кристина сознательно или нет пытается запутать его и себя. «Ты всё равно его любишь. Просто решила, что не сможешь с ним быть вместе, не нашла вариантов. Просто поняла, что мое счастье и благосостояние с Клаусом не лучше, но достижимее.» «Ты всё равно в данный момент важнее. Я постоянно влюбляюсь, так что не бери в голову. Ты же помнишь, как тебе не нравилось, что я постоянно то на одного, то на другого. И всё на ухоженных немцев. Мне просто нравятся красивые парни.» Коля задумался, потом задал совсем странный вопрос: «Я красивый?» «Не думаю, — хмыкнула девушка, — На мой вкус — нет. Ягер тоже не модель, положим, но у него есть какая-то грация хищника, черты лица острые. Он завораживает. Глаза вообще отдельная тема. Ты парень-разбойник. Весь такой из себя крутой. Не мой типаж.» Вряд ли Коля обиделся. По его умственным способностям и так постоянно проезжались, так что внешность сюрпризом не стала. «Тоже мне. А твой какой?» «Не блондин, не тупой, не урод. Не слишком сложно, не так ли? Вообще мне нравятся два типа: спокойные, даже холодные, расчетливые парни. И… как тебе объяснить… Лапочки. Карие глаза, волосы теплого коричневого цвета, добрые, мягкие, вежливые. Почти что рыцари.» «Интересные у тебя предпочтения, — фыркнул Коля, — А простой, крепкий защитник тебе, видимо, претит?» «А ты так сильно хочешь? Я не такой защиты ищу в отношениях. Ревнивых я вообще недолюбливаю, слишком много ревности — признак закомплексованности. Ты что, хочешь со мной о мужиках поспорить? Тебе чем-то Клаус не угодил?» Коля, наконец, заткнулся, Кристина смогла посидеть в тишине. Поругались. Не первый раз. Не последний. Клаус вернулся под вечер. Сказал, что в этом городе лучше не оставаться, уехать немного дальше, остановиться в гостинице там. Оказалось, сделал Коле мало-мальские документы, остается фотографию добавить. Номера в гостинице оказались непредсказуемо почти все заняты. Хозяйка извинялась, Клаус шутил, что после фронта одна двухместная кровать на двоих — уже роскошь, и тихо светился от счастья. «А теперь положи ему руку на бедро, — как демон-искуситель шептала Кристина, — Давай, он не сахарный». Коля посомневался, но положил. Он сидел рядом с Клаусом за столиком, на котором стоял поднос с ужином, который им принесли прямо в номер. — Можно я тебя поцелую? Клаус понял без перевода — слишком красноречиво Коля смотрел то на губы Ягера, то в глаза. Блеснуло что-то такое в его глазах, что напугало Кристину и раззадорило Ивушкина. Кристина чувствовала, что теряет контроль. Выпустила, что называется, зверей на арену. Ага, волка и тигра (пантеру). Кристина спряталась от греха подальше. Ивушкин кладет Ягеру руку на бедро, тот приподнимается в продавленном кресле и всем телом тянется в сторону Ивушкина, тот вскакивает — рука спадает. Это похоже на поединок, дух соперничества не угас, но изменился. Один, другой, Ивушин, Ягер, Коля, Клаус. Соблюдая странную очередность ломают окончательно тот мир, который вокруг. Коля принимает ход, подтягивая к себе Клауса мощными руками, Ягер ходит следующим, прижимает своими жилистыми руками Колю, тот находит чужие губы, закрывает глаза. Мир взрывается красным. Оба целовались до этого. Ивушкин — в шутку. Ягер — технично. Но сейчас, именно в этот момент, это иначе. Голова кружится не от недостатка воздуха, но от ситуации, щеки горят от стыда, все эти мгновения будто украдены, кажется, что сейчас кто-то вломится и закрытая на ключ хлипкая дверь — не причина остановиться всем, кто за ней. Чужие губы теплые, дыхание тоже, руки у обоих сильные… Коля вспоминает тех девчонок, которых в губы чмокал. Их было немного, и это совершенно не похоже на то, что с ним сейчас делает Клаус, не боится навредить. Коля хочет хоть в чем-то снова забрать инициативу, потому что Ягер увлекается. Ивушкин чувствует — ещё минута и он пропал в омуте ледяных глаз. Чистый лед озера, а в них такая же глубина, Господи, хватит, пусть это длится вечно. Николай не поддается, одну свою руку смещает ниже, к талии, другая ползет на спину, к месту между лопаток. Клаус вжимается крепче, даже глаза закрывает. Коля доходит до чужой задницы, сжимает ягодицу, чувствует её через ткань, чуть улыбается, Ягер это чувствует, но отвечает не тем же, а иначе, добавляет язык, всё чертовски приятно, кружит голову. Что-то всё ещё кричит, что надо остановиться, что всё ещё можно отыграть назад, просит отпрянуть, страшится будущего, но крик до того слаб, что его слишком легко заглушить чужим дыханием, перебить образом лица — слишком близко, просто слишком. Они долго целуются. Почти борются за неясное право первенства, и после об этом забывают. — Gott, wie heiß du bist, — выдыхает Ягер прямо в губы, — Wunderbar. Шепот чувствуется, и хриплые «r» как нежное мурчание. Коле нравится этот язык впервые за несколько лет. Всего было настолько много, что пустота внезапно становится очевидной. Странная пустота, и не совсем пустота. Коля удивляется, открывает глаза. Ягер, чувствуя смена настроения, тоже смотрит внимательно, понимает раньше, и выносит вердикт: — Das Mädchen ist nicht mehr. Коле больше никто не переводит, но слова «девушка» и «нет» он знает. Зовет. Про себя и вслух, вспоминает, что мысленно минуту назад её благодарил за этот украденный долгий и первый настоящий поцелуй. Клаус прислоняется лбом к его лбу, смотрит в глаза, пытается что на дне их отыскать, вздыхает, свои льдистые прикрывает, выдает: — Das ist alles. Dann wir selbst. Видимо, это и правда всё.