Восемь патронов 38 калибра

Они осели в канадской глуши. Купили небольшой сарайчик, рядом построили дом. Кристина не угадала, обоих в полицию не взяли — Ягера, как добровольно сдавшегося и представившегося ценные сведения, не стали упекать в тюрьму, но запомнили. Коля не хотел лишний раз расставаться с Клаусом, и работа полицейского того не стоила. На лесоповал их тоже брать не стали, оба оказались слишком мелкими для того дела. Мужики там работали от метра восьмидесяти пяти, Ягер не дотягивал десять сантиметров, Коля — одиннадцать. Громаду двухметровую в танк не посадишь. Первое время Коля подрабатывал автослесарем, Клаус занимался какими-то невнятными бумажками, пока испытательный срок не прошел, и их на полную ставку не взяли. Слухи ходили о них самые разные, но ни один не был правдой. Была версия, что Коля забрал Клауса как пропуск из Третьего Рейха, кто-то думал, что наоборот. Была версия, что они братья, встретившиеся после долгой разлуки. Или ещё не бог весть что. Коля прослыл ходоком, Клаус — хладнокровной машиной, и если простой парень Коля смотрел на всех по-хулигански, отчего у дамочек ноги подгибались, то Ягеру ни до кого не было дело, особенно при посторонних. Это дома он может заварить Коле кофе, придержать тому дверь или кататься по лужайке в схватке, заливаясь смехом. Такие поединки всегда одинаково кончались к обоюдному удовольствию. Коля дома наоборот как будто успокаивался, не дергался, вечно приподнятые уголки губ чуть опускались, и хитрые глаза скользили по предметам, ни на чем не задерживаясь. Было немного странно жить так, через сутки, но в этом что-то было. Первое время непривычно, но потом устаканилось, они притерлись, перестали заострять внимание на мелких косяках или заострили на них внимание так, чтобы это стало привычкой. Весть об окончании войны дошла до них с опозданием. Никто их не отправлял добровольцами на фронт, присматривали, чтобы тихо сидели, а им только этого и надо. Одиночные попытки прекратить их сожительство или лишить секса заканчивались чужими сломанными носами, потому что как ни крути — говорить двум взрослым и сильным мужикам о том, что делать с их личной жизнью несколько… опрометчиво. Таких, по счастью, было немного. На парад по случаю победы они не пошли. Это не их победа, не их поражение. Они вышли из неё, как гусь из воды, потеряв только одного человека. Болезненный, но равноценный обмен. Без Кристины в голове Коле было странно, первое время он всё ещё звал её, но были другие проблемы, связанные с её исчезновением. Появился языковой барьер, с ним разобраться получилось только в Канаде. Английский был немного знаком по школе, но на уровне знания о том, что столица этой самой Англии — Лондон. Учить английский не в школе было приятней, Ягер язык знал и мог поправить. Акцент, правда, был ужасный, но Коле было всё равно. Их вызывали на процесс в сорок пятом, как свидетеля и жертву. Они давали показания, твердо смотря на присутствующих, а когда всё закончилось — спешно уехали обратно, не желая лишний раз встречаться с прошлым. Читать вместе книги стало приятной привычкой. Завещание было написано скорее для Кристины, чем ещё для чего-то. Хотелось передать кому-то близкому, а из близких у них только они сами и остались. Так что в столице по завещанию нужно было оставить коробку (потом контейнер), в которую Коля складывал периодически письма, надеясь, что они дойдут до адресата, рассказывая о жизни насущной. Позже Клаус присоединился, считая это развлечением. Коля радовался, что узнал у неё и дату рождения, и полное имя, и даже записал. Кристина эту информацию хотела забыть, лишь бы не ощущать себя снова отдельным человеком, не давать себе ложную надежду. Как она там? Выбросило её обратно, в её будущее? Или она просто исчезла? И не узнаешь теперь. А дожить… вряд ли получится, хоть Николай и должен — может попытаться — продержаться. Клаус на десять лет старше. Коле нужно век прожить, прежде чем он сможет увидеть, а Коля не уверен, что он сможет. Ранения, концлагеря, детство тоже не самое лучшее. Лучше просто жить. Благо, это оказывается очень приятно. Они тайно повенчались в церкви, правда, не в местной. Да и похрен, что Ивушкин не католик. Ему самому, например, было уже похрен. После предательства Родины, Сталина и всех остальных, Бог не казался таким уж важным. Тем более православие где-то там, а Клаус здесь, рядом, живой. Когда подошло время пенсии — у Ягера это случилось раньше, то Клаус начал писать книгу. Что-то вроде мемуаров и романтики одновременно. У него внезапно появилась цель — отстоять право выйти замуж за Ивушкина. Так что книга его, повествующая о побеге из лагеря, в котором он был начальником, была рождена идеей показать, куда может завести гомофобия. Ивушкину нравилось. Сам он внезапно увлекся картинами, получалось не слишком красиво, но со временем стало лучше. Зато с подарком на день рождения, Новый Год, Рождество и ещё хрен знает что никогда не ошибешься. Коля с самого начала хотел отправить письма. Матери, Анне, ребятам. Чтобы знали, что он жив, что скучает. Клаус тоже хотел отправить кому-то письма. Только вот адресаты по большей части или отбывали срок, или казнены на Нюрнбергском процессе. Поэтому не отправлял. А Коля не мог навлечь беду на своих знакомых и родных, слишком уже всё непонятно было со страной, слишком высоко подняли занавес из железа и стали. Они любили зимой подолгу сидеть у камина, греть замученные сыростью ещё тогда кости. Держаться за руки, целоваться, переплетать пальцы. Завели собаку, вернее, собака завелась сама. Обычная дворняга, хотя Ягер утверждал, что у неё что-то есть от немецкой овчарки. Пес был ещё молодой, только-только щенок, черный почти весь (местами то ли рыжий, то ли седой) с зелеными глазами. Одного уха у него не было, другое было поцарапано. Стало ясно, почему, и довольно скоро — пес любил влипать в неприятности. Они оба перешли в новый век и тысячелетие, радовались, когда началась легализация однополых браков, и все-таки законно поженились первого июня две тысячи пятого года. У них хотели взять интервью, но не смогли — они снова уехали в свою глушь. Через год чуть не умер Клаус, совершенно внезапно, во сне, перестал дышать, а Коля каким-то чудом это заметил. Злость поднялась в нем, та самая, которая была тогда, в сорок первом, он вскочил на кровати, посмотрел на седые волосы мужа, на закатившиеся поблекшие от старости глаза, на посиневшие губы, и… со всей силы ударил по груди: — Ты от меня никуда не денешься! — ещё один удар, — Не смей сбегать в ад, сука! Ягер открыл глаза, удивленно озираясь по сторонам, косясь на Ивушкина сверху, думая, чего это он молодость вспомнить решил, хмыкнул знакомо и свернул глазами: — Что ты делаешь? — Ты чуть не умер, — Коля не понял, когда заплакал. Несколько слезинок скатились по щекам, испещренными морщинами. Через несколько лет, в две тысячи десятом, Клаус все-таки умер с улыбкой, будто отправляясь в очередное приключение. — Я тебя подожду, — прохрипел он, и приборы запищали. Николай закрыл ему глаза, провел ладонью по щеке, там, где среди морщин прятались шрамы. Рукой держал руку ещё теплую, с золотым кольцом на безымянном пальце. Ну вот Клаус, ты и проиграл. Не мог не проиграть смерти, у неё никогда не выигрывают. Либо ничья, либо поражение. Коля метался. Он не знал, протянет ли ещё лет десять, сможет ли дотащить болевшие к дождю кости ради встречи, которая может и не случиться, отправиться искать Кристину, даже не зная, где она, надеясь только, что она приедет сама. И то — неизвестно когда. Вот только одному жилось тяжело. Одних его маленьких сил едва хватало на заскрипевшую ступеньку, да попросить знакомых добрых людей подлатать текущую крышу. Дом-то они построили хороший, на века. Коля смог кое-как найти Кристину через Интернет, но написать этой девушке, которая была ещё на пять лет моложе, всего не знала, и только-только начинала свой путь, не смог. А ждать больше уже сил не было. Он обновил завещание, разобрался набежавшими делами. Умирая, хотел улыбаться, потому что знал, там, за незримой завесой, его ждет Клаус, его законный муж и любимый. Прибирался в доме, добавлял совсем уже короткие записки в контейнер — не первый, но абсолютно точно последний. Сидел на крыльце перед домом, вспоминал счастливо проведенные годы, изредка рассказывал приходившим людям о книге, которую написал Клаус, о войне, о концлагерях. Он тоже написал книгу, но о своем побеге. И как-то тихо, ни слова никому не сказав, угас за один год.