Не зови меня так

      Адриан в последний раз за время, прошедшее с того вечера под дождём, слышал отца.       Месяцы судебных заседаний, недели, когда приходилось жить на два дома, разрываясь между особняком Грэм-де-Ванили в Лондоне и квартирой на улице Франсуа-Мирон, которую отец должен был подарить ему на день рождения. Ирония судьбы — особняк Агрестов был опечатан, как место преступления, да и стены ограды стали сборником оскорбительных граффити — и Адриану приходилось обитать там, где он и отец занимались тем, чем родственникам не стоило заниматься. Как отвратительно. Ночные поцелуи, долгие объятия и искренность. Хотелось вернуться тогда, когда всё это было.       Auntie Амели и Феликс останавливались в отеле Гранд Париж, а Адриан приезжал в ту недостроенную квартиру, дыша запахом, царящим в ней, проклиная себя за то, что не мог избавиться от чувств.       Адриан выкинул нахуй всю скудную мебель, что была здесь. Но в квартире было слишком много воспоминаний, от них избавиться не удавалось. Новая фурнитура была просто другой, в стиле, который так нравился ему самому. Почти как у нормальных людей.       Грэм-де-Ванили говорили практически прямым текстом, что к десяткам статей, которые имеются у обвинения, стоит прибавить изнасилование. Ненавязчиво, учтиво, но предлагали наклеветать, чтобы срок был ещё больше. Хотя, куда ещё больше. Адриан устал говорить, что всё было по согласию, по договорённости, и что, как бы ужасно не звучало, оба были довольны.       Друзья и бывшие одноклассники не помогали. Такие же понимающие слова, сочувственные взгляды. Адриану было тошно слышать и видеть всё это.       Адриан знает, что последние слова Габриэля Агреста, прозвучавшие в зале суда, будут главной новостью страны.       Разум парня во время заседаний был занят лишь ответами и рассказами, но чаще всего — наблюдением за отцом.       Отец изредка коротко кивал своему адвокату, отец всегда, на каждом заседании пытался удержать себя от взглядов на сына, отец по-своему поправлял очки, отец безразлично говорил судье о подробностях магических способностей.       Ледибаг была здесь же в качестве свидетеля, уточняла вопросы и ответы, внимательно следила за ходом процесса и была той, взрослой версией Ледибаг. Потерявшей друзей и коллег.       Адриан потерянно смотрел на отца. На его поседевшие растрёпанные волосы, на непривычно обычную одежду, на его руки, только несколько месяцев назад приносивших уют потерянному пацану в костюме кота. — Чт... что? — переспросил Адриан, переборов ощущение сухости во рту. — Председатель сказал, что Агрест виновен, — прошептал Нино, тоже переживая борьбу в себе — только со страхом и ужасом. — Адриан, — низкий и звучный голос отца вывел парня из прострации, и их взгляды встретились, — я вернусь за тобой.       Адриан знал, что отец сдержит своё слово.       Он уже месяц жил с Грэм-де-Ванили в Лондоне, учился на дому и старательно игнорировал Феликса, делающего непонятные намёки. Тяжело переносивший всё случившееся Адриан никак не мог понять, чего от него хочет брат, и не мог разобраться в себе, бессонными ночами листая старые диалоги с Бражником. То есть отцом. Но больше Бражником. Чёрт.       Очередным днём Адриан игнорировал звонки от друзей, оставшихся в Париже, не желая слышать их радостные голоса и поздравления. Адриану стало восемнадцать, но большого счастья это ему не принесло. Амели и Феликс ненадолго уехали, пообещав вернуться с подарком для Агреста-младшего, и Адриан ждал, впрочем, не сильно надеясь на приятный сюрприз.       Его размышления были прерваны звонком в дверь, а задерживать хозяев этого коттеджа не было в правилах парня.       Только на пороге был отец. Адриан мгновенно его узнал, пусть тот и был брюнетом — почти картина детства — в обычной осенней куртке того фасона, надеть какую отец ни за что бы не захотел. На лице Габриэля Адриан не смог увидеть ни капли теплоты, словно тому было плевать, словно ничего не произошло, в то время как Адриан сам старался сохранять спокойствие и не подавать виду, что, в общем-то, на грани. — Отец? — Ты идёшь со мной. — Что? Нет! Ты убил моих друзей и предал меня, — надломленно выдавил Адриан и практически закрыл дверь, но та наткнулась на препятствие — подставленную руку. — Я бы вернул всё на свои места, отмотав время назад, если бы не... — Если бы не я! — парень перебил отца, замечая, как тот раздражённо нахмурился — никто никогда не смел его перебивать. Адриан уже успел взрастить в себе дух сопротивления, и неприятный взгляд Габриэля, когда-то заставлявший потерять дар речи, теперь не работал на него. — Я был нужен тебе только как болванчик, чьё кольцо можно будет легко отобрать, не так ли? — Нет, — когда читается «да». — Ещё как мальчик на ночь.       Адриан, как и тогда, вспыхнул, ещё раз попытавшись закрыть дверь, и после неудачной попытки тоскливо прошептал: — Я любил его искренне, так, как мог. Почему им оказался ты, отец? — его зелёные-зелёные глаза смотрели затравленно, пытаясь выскрести из чужих, тёмно-голубых, хоть каплю искренности. В их глубине был другой человек, незнакомый ни Адриану, ни Коту Нуару. — Я тоже не слишком рад, что моим правильным, примерным сыном оказался Кот Нуар, сбегающий из дома, чтобы погеройстовать и подставить свой зад незнакомому мужчине, — его слова звучали с неприязнью, адресованной то ли Адриану, то ли Нуару, или им обоим одновременно. — Я должен был быть строже к тебе, Адриан, и не отпускать из дома, — Адриан холодел от каждого слова, вспоминая свои 14 лет заточения в собственном доме, особенно тот год, когда он остался один, без мамы, в огромном особняке, чей хозяин был не теплее льда по отношению к пацану. Не жизнь, а существование в надежде когда-нибудь вырваться из тюрьмы. — Но ты уже вырос не тем, кого я пытался воспитать.       Глухой смешок. — Должно быть, я действительно отвратительный отец.        Те несколько месяцев, в течение которых этот самый человек стал роднее, чем кто-либо ещё.       Адриан резко сжал кулак до белизны костяшек, с вызовом смотря на мужчину — Бражника? Отца? Их слияние? — и улыбнулся как прежде, по-Нуаровски, дерзко и с полной уверенностью. — Я с тобой, — он знал! Этот человек знал, что Адриан не откажется, казалось, он, наконец, перестал сдерживать самодовольную ухмылку, так отдающую выражением лица Бражника, — если ты будешь любить меня так же, как я любил...       Адриан всё-таки осёкся под взглядом, так напоминавшим многое. Ему так хотелось сказать «Бражника», так сосредоточился на словесном выпаде, предложении, над смыслом которого не хотелось задумываться, чтобы не понять, что он готов приговорить себя к той же самой тюрьме, в которой жил многие годы. Но, взглянув в те самые темные-темные глаза, причудливо сверкавшие в свете Луны, Адриан произнёс то, о чём подумал. — ...тебя.       Его притянули ближе такие знакомые руки, по-хозяйски сжимающие плечи так, как это было всегда в особняке, дома, так искренне, так, как это делал отец. Парень сдержал вой раненного животного, рвущегося из сердца из-за мысли: «Больше никогда. Больше никогда, больше нет, отец — это отец, он никогда не будет моим Бражником...»       Но руки опустились ниже, на талию парня, сжимая сильнее, так как отец никогда не обнимал, и Адриан ощутил быстрое биение сердца, своё и его. Отмирая от состояния последнего полугода, страха, ненависти и отчаяния, оглушённый чувством неверящего счастья Агреста-младший услышал: — Я обещаю. И это тоже было ложью.